- Водочки давай ёбни! Давай, давай – ёбни! Анюта, не морщась, проглотила пол грязного стакана жуткой дряни – вместе с плававшими в ней крошками черного хлеба и какой-то масляной плёнкой. Выпучила глаза, держась за горло, басом выдохнула и попросила ещё. Грязная седовласая рука сунула ей под нос все тот же стакан. Ровно на два больших глотка. Выпила. Отдышалась. - Не могу я больше, Петрович! Ну, честное слово – не могу! Отпусти ты меня, грешную, бес попутал! Толстая некрасивая женщина в летах, слизывая с опухшего лица слёзы, полулежала на обтёрханном половике у ног плохо выбритого костлявого мужичонки. Её руки запястьями упирались в колени кавалера; пальцы, подрагивая сосисками в воздухе, брезгливо приподнялись над приспущенными грязными трусами ухмыляющегося – не то бомжа, не то – трёхнедельного запойного алкоголика. Мужик отпил из горла, утёрся и наклонился вперед, перегарно дыша в макушку рыдающей партнерши. - Слышь. Ты соси давай, а то снова в ебло пропишу. Последний раз тебе осталось. Ща молофейку сглотнёшь и пойдешь домой. Ну, давай. Подымайся с пола, кому говорю! Разлеглась, бля! Подвывая, Анюта неуклюже перевалилась, встав на колени, и придвинулась к промежности своего мучителя. Даже сквозь пелену слез, женщина видела каждую крошку перхоти, каждый слипшийся от грязи пучок волос. Ей казалось, она уже целую вечность смотрит в это царство человеческой неопрятности. Неопрятности – не то слово! Имя этому царству – Буйство гнуси! Вони Анюта уже давно не чувствовала – с тех пор, как Петрович съездил ей по носу ребром костлявой ладони. Нос распух и сочился слизью, что женщина в сложившихся обстоятельствах восприн
Этот текст, как и ряд других, были ранее вывешены на другом ресурсе, постоянным читателем которого я являюсь и сейчас, вполне возможно, что кто – то из Вас его уже читал, хочу объяснить только один нюанс. Старый текст я заслал не из неуважения к читателям и администрации ресурса, просто я решил по настоятельному совету уважаемого resonoid'а присмотреться, а так как писать новый текст не было времени (да и вдохновения тоже, честно говоря… такое бывает) Я засылаю старый.
Холодная, тупая боль стучала в висок, выбивая последние силы. Что-то пошло не так, что-то…
Поздно. Говорить об этом сейчас - поздно, да и бесперспективно. А все так успешно начиналось…
Эта игра - древняя и вечная. Охотник и дичь. Дичь и охотник. Нет и не будет большего кайфа для мужчины, чем это острое противостояние - или он или я? Вырываясь из зарослей, вскидываешь винтовку, и, чуть задержав дыхание, давишь на спуск. Выражение глаз противника - смена узоров в калейдоскопе: испуг… боль - огромная вселенская боль… и тоска - тоска от того, что его игра завершена, и когда будет следующая - неизвестно. Великий приз охотника - вид поверженного противника. Вот же он - твой приз!
А ты... тебе не до этого: короткая пробежка, контрольный, чтоб уж наверняка (как бы и не обязательно, но это чувство, чувство превосходства, триумфа - продлевается еще на миг)… Мгновенная судорога винтовки… и снова - бежать, скрываться, выслеживать, измеряя зыбкую условность собственной жизни короткими злыми толчками сердца где-то под кадыком, ощущая, как костлявая рука тянется то к тебе, то к противнику… Предвкушение триумфа. Остановка. Задержка дыхания. Плавный спуск. Бордово-красное пятно на груди
Проста сежу на работе, делать апсалютна нехуйъ, паэтаму решил россказать вамъ адну исторею дажы не исторею, а блять пра 5 менут цырка сиводня утрам... Как абычна, выхажу утрам ис падъезда с целью папасть на работу, аткрываю замерзшэй пепелац и ноченаю биццо ф канвульсиях в ажидании нибальшова прогрева двигатиля и салона... Рядом стаит древняя красная васьмерко, вакрук каторай бегает явна недобрэй мужыг, хуярет иё нагаме и что та фспаминает пра маму какова та канструктара... Выхажу ис машины, типа "Чо случилось, братог"... - да вот блйа йобаный катафалк низаводиццо, а ехать надо шопиздец, аккумулятыр хуйня, вместа топлива аслиная мача залита паходу, каторая замерзла ф карбюраторе, пездец кароче... у миня трос есть.. дерни, ааа? - ну давай дьорну, хуле, жалко штоле, цыпляйсо.... ща вон туда вырулим, и заводись... эта.. пасигналь штоле када завидешьсо...
паехалеееее..... 100 метраф.... чо он там тупит, еблан внатури... 200 метраф.... о, зодергалесь, щаааааа.... 300 метраф.... едем..... он там чо сука уснул штоле?
таармааазииим....
выхажу, движок у ниво ревет, ис трубы шопездец дым хуярет, типлаход "Бабруйсг" атдыхает...
- тычоблйа тваю мать, я тя долго катать буду? пасигналеть не судьба? - у миня эта... как иво.. братан... сигнал неирабоит... - а блять фараме памаргать нихуя низя или электричиства жалко? и тут этат иблан протягевает руку, ф каторай лежит ручка фключения фар (ну пад рулем каторая) - тожы паламалаааась кидает иё на снег и со слезаме ф голасе арет: да ебааал я эти жыгулиииии"
Мало того, что наш шеф клинический идиот, он ещё и идиот с претензией на оригинальность. По другому его последний «креативный» порыв – корпоративно посетить футбольный матч Спартак – ЦСКА в Лужниках, я затрудняюсь объяснить, в связи со слабыми познаниями в психиатрии.
На скомканном, пятничном совещании, закончив ныть об очередной неудачной неделе, он с видом провинциального фокусника, потерявшего былую сноровку, долго рылся в сейфе и, наконец, сияя своими новыми, фарфоровыми зубами, явил нам чудо. Пять билетов в воскресенье на футбол.
– Я вырву вас из интеллектуального гетто прокисших эмоций и вялых страстей, из домашнего болота панельных «хрущёвок», мы… Дальше я не слушал, не люблю этих псевдоинтеллектуальных интоксикаций.
Спускаясь в лифте с тремя восторженными дурами, смакующими в какой «спортмастер» они вместе поедут в субботу экипироваться, для предстоящей потери «прокисших эмоций и вялых страстей», я зарубил себе на носу непременно восхититься их новыми нарядами. Жизнь научила. С месяц назад Ленка, наш бухгалтер, неделю со мной не разговаривала, когда я не заметил её новой причёски за тыщу рублей. Пришлось раскошелиться за свою невнимательность и отсутствие фантазии у парикмахера на коробку конфет «Коркунов» и бутылку «Белого Аиста».
Вообще Ленка красивая, но древнее проклятие всех красивых женщин – глупость, не пощадило и её. Наше первое и последнее свидание закончилось тем, что мой мозг – главная эрогенная зона половозрелого мужчины, был изнасилован двухчасовым повествованием о случившихся, и отсюда как следствие, уверенно ею прогнозируемых, дальнейших разборок в «Доме-2». После такого духовного опустошения, моё желание встрети
Холодный ветер осами жалил лицо, пробираясь под лыжную маску. Уже третий час я со Степанычем, на «Буранах» (ну енто снегоход такой рассейский, шняга редкая но надежная) утюжил белое безмолвие тундры. Типа пламенный привет Джеки Лондону. Направлялись мы к стойбищу, где нас ждал друг Степаныча – Федор, яркий представитель местной спивающейся северной народности. Тута, ремарка небольшая. После покорения Сибири, в оную глухомань двинулись и служители православной церкви, которые ринулись крестить аборигенов. Ну, естессно и пушнинки там хапанули, а што, церква тожа кушать хотела. Но с тех пор аборигены редко звались своими именами на коренном языке. Так вот, ехали мы, с целью поохотится на сохатого, да и отдохнуть, вдали от цивилизации и любимых жен, которые подобно злобным гарпиям терзали наши тела и души. Остановились посцать и выкинуть набившийся под капоты снег. Оставили желтыми струями замысловатый узор на белоснежной скатерти снега и, заведя своих помесей одноногого лыжника с танком, двинулись дальше. Тем более, по словам Степаныча, оставалось недолго. И точно, вскоре показался край леса типа тайга, и несколько конусов чумов. Пейзаж добавляло пасшееся вдалеке стадо оленей. Сибирская пастораль –бля! Навстречу нам выскочили мохнастые собаки унд местное население с их вечно сопливыми дитятками. Вышел и Федор – маленький старичок (а местное население росту – шо подростки) с лицом Будды, который чалился лет эдак десять под Норильском. Улыбаясь и сверля взором наши рюкзаки, которые спокойно могли бы решить проблемы с голодом, где-нить в Конго, пригласил нас в свой чум. В нутрии было довольно уютно, если слово уют можно отнести к этому гипершалашу. Посреди чума ве
yaplakal.com