Разбил бокал. Вчера пил вино и оставил его на столе, забыл убрать утром. Потянулся за сигаретами, вглядываясь в монитор, и случайно задел. Бокал шлепнулся в самом неудачном месте – между диваном и рабочим столом, в малюсеньком закутке, и разбился на множество осколков. Злиться я не стал – а смысл? Сделанное не воротишь, вместо этого я наклонился и посмотрел на масштабы «бедствия». Покачал головой. Много кусочков, острых. Зато узнал, что бокал действительно был стеклянным, а не пластиковым, как я подозревал. Присел на диван и принялся собирать осколки в ладонь, стараясь не порезаться. Зачем, спросите вы? Почему не принести совок и веник, да и сразу… делов-то на пару махов.
Думаю, что большинство из вас наблюдали на улицах родных городов воинский гарнизонный патруль. Обычно это офицер, начальник патруля, и два срочника или курсанта, патрульные. Шляются они по городу, офицер при оружии, патрульные со штык-ножами, и наблюдают внимательно, чтоб военнослужащие на улицах и в общественных местах блюли себя неуклонно, не барагозили и соблюдали форму одежды. Если же наблюдают они подобное безобразие, то, как правило, реагируют. Как? Ну, к примеру, замечают они бойца, в растегнутом кителе и с фуражкой на затылке, а это ж форменное безобразие. Офицер командует патрульным: "Фас!" и те приводят нарушителя пред ясны очи начальника патруля, тот проводит с ним воспитательную работу и записывает данные нарушителя в особый листочек, который по окончании патрулирования сдается либо военному коменданту гарнизона, либо его помощнику - именно им патруль подчиняется.
Так вот о листочке. Чтоб патруль не прохлаждался и чтоб служба им медом не казалась, устанавливают так называемый "план по нарушителям", у нас обычно это было 3 человека, т.е. хочешь иль не хочешь, но чтоб к концу патрулирования в этом листочке трое нарушителей было записано. Не меньше! Больше можно, ровно три можно, а меньше нет, иначе выделят тебе дополнительное время патрулирования, чтоб рысью обежать свой маршрут и искоренить в нем нарушения воинской дисциплины в лице очередного раздолбая-военного.
Так вот, служил со мной майор Толик М. Отличный мужик, спокойный, рассудительный, дело свое знал хорошо, семьянин и пр. И вот однажды мы с ним заступили в патруль, что само по себе абсолютно не примечательно, примечательно другое. Отпатрулировали, возвратились
Сразу хочу заметить, что сам являюсь поклонником красно-белых, так что сие произведение никоим образом не направлено на дискредитацию светлого образа самой народной команды.
Владимир Григорич привычно потягивал бодяженное пивко, которым из-под полы барыжил местный дворник Леня, за что вся Тарасовка по утрам называла его не иначе как «Спаситель», тогда как обычно он емко именовался «пидор-с-метлой». Богохульство, конечно, но что делать? Леониду утреннее прозвище льстило, так что цены на живительный эликсир он не взвинчивал. Седеющей голове Федотова не давал покоя один вопрос. Точнее покоя ему не давали его седеющие яйца. Вместо плана на предстоящий матч в его голове крутилось пышное тело буфетчицы Гали, а именно – самая горячая часть этого тела, в народе метко именуемая «мохнаткой». На это самое тело Григорич начал заглядываться еще перед матчем с «Лучом», но лишь перед игрой с ЦСКА все его намерения сбылись в полном объеме. Возможно, именно этот факт позволил скатать вполне благопристойные 2-2 и получить очередную десятку премиальных. Но пресса привычно превозносила «тренерский гений», «выдержку» и «самоотдачу».
Наконец-то Федотову удалось отвлечься от пагубных мыслей и сосредоточиться на стратегии предстоящщей игры. «Слышь, Валотьк, - крикнул он пробегавшему мимо Быстрову – пифка принеси! Ой, тьфу ты бля! В смысле, с кем играем-то?». «С этой, как иво…блиа…Пиваварией какой-та», - вмиг соориентировался шустрый Быстров. «Малаток, оправдываешь фамилию! Гыгы, а ебешься ты так же быстро? Мож тя в Зингера переименовать, а?». «Да нууу вас наааахуй, Владимир Григорич» - обиженно загундосил Быстров. «Ладно, не сцы, я ж люблю тебя как сына, хоть ту
Менты скрутили быстро и споро. Не церемонясь. Попутно навесили несколько жестких, тяжелых ударов в грудь, по почкам и по лицу. Будут потом говорить, что сам с лестницы упал, или что сопротивлялся. Хотя кому там говорить? Кто спросит? Бомж же, ни документов, ни денег… А он и не сопротивлялся! И даже если бы мог - не сопротивлялся бы. Он плакал только, жуя обветренные губы и косясь на свое мерзкое отражение в старом, потрескавшемся зеркале.
Сначала тесная, душная, зарешеченная конура ментовского «козла», потом едкое хмыкание дежурного в «аквариуме», потом камера. Холодная. И голоса: - Нахуя вы его притащили? Вонять же будет. - Он бабку пришил. - Ааааа, вон оно как. Ну ладно.
Им-то что? Палка. Убийцу задержали. А ему?
Ходил, собирал бутылки, еще «жесть», старое слово на новый лад. Набрал сколько-то – отнес, сдал, выпил. Потом в парк на ночлег. Пока тепло. Такая жизнь. А потом шел однажды, в кулаке рублей тридцать, как раз на бутылку бормотухи, и глядь – бабку увидел! Стоят такие у перехода, конкурентки, блин. Милостыню собирают. Им тоже тяжко. На что живут – непонятно. Но эта совсем ветхая, лет под восемьдесят, одни глаза средь морщин. Но чистенькая такая. Не то, что он сам. Старается, держится, уж Блокаду пережила, так и помирать решила достойно! Бомжик остановился, немножко посомневался, потом протянул давно немытую руку с зажатыми в кулаке медяками: - На, бабка. Возьми. Она сначала шарахнулась от испуга, думала ударить хочет. Да и кто бы не шарахнулся, бомжик привык уже. Потом глянула так… понимающе, и замахала руками. - Да зачем! Тебе ж самому… - Бери, бабка. Мне-то уж пораньше тебя пом
yaplakal.com