Летний день, ясный и безмятежный.
Я бесшумно ступаю босыми ногами по песку.
Во рту - терпкий, горьковатый вкус паленых камышинок, которые должны были заменить «кинникинник».
Этой загадочной смесью индейцы набивали трубку мира. Они курили ее чуть ли не на каждой странице нашей любимой книжки.
Мы решили не отставать. Напихали в полые высохшие тельца растений немного травы, высохших водорослей, листьев и задымили вовсю, отплевываясь и кашляя от едкого дыма.
Но самодельная трубка не сработала.
Уже через час шаткий камышовый мир рухнул: вдоволь накупавшись, мы выкопали топор войны.
За ухом у меня перо какой-то неудачливой птицы, в руках - револьвер, хоть и пластмассовый, но, конечно же, смертельно опасный.
Разросшиеся кусты и деревья сплелись в глухие джунгли, вплотную подступив к зацветшей речке. Между ними едва видна тонкая илистая полоска. По ней-то я и крадусь.
Мой слух обострен до предела. Он фиксирует звуки, отсекая лишние - привычные.
Вот каркнула на старом тополе ворона. Лениво набежала на берег волна.
Со стороны реки слышен отдаленный гул. Он нарастает – это приближается катер.
И вдруг возникает нечто чуждое моему уху. Едва слышно трещит прелый камыш под кустами, затем замолкает. И снова движение.
Ага, попался!
Наверняка это толстяк Мишка из враждебного племени кайова хочет отправить меня в страну Вечной Охоты. Хотя нет: он слишком неповоротлив и пыхтит, как паровоз.
А тут - кто-то ловкий и почти бесшумный.
Знаю! Это Димка, Хитрая Лиса – смотри, как близко подполз, - наверное, хотел меня в плен взять. Не тут-то было!
Я медленно навожу на куст револьвер. Но это не Димка.
Длинное, извивающееся чешуйчатое существо застыло на песке, разглядывая меня странными, с желтизной, глазами.
Чужеродное, странное его естество поразило меня, наполнив удивлением, отвращением, непониманием – и страхом, вскоре вытеснившим все остальные эмоции.
Кто ты? Как оказался там, внутри этого чудища? Ты не причинишь мне вреда?
Оно же, решив, очевидно, что я не опасен, продолжает свой путь, едва коснувшись моей ступни холодным изгибом своего тела.
Доблестный воин, храбрый вождь своего племени, я, вместо привычного индейскому уху возгласа удивления «уфф», совершаю поистине великолепный прыжок, оставив далеко позади недоумевающую змею, и с криком выбегаю на тропинку.
Где меня тут же примечает залегший в траве Виталька.
- Ты убит! - Весело шикает он. Но я не падаю, как того требуют правила, а продолжаю бежать, сверкая босыми пятками.
– Стой! Ты куда? Так нечестно! – Все еще пытается не привлекать внимания других воинов часовой. – Падай!
- Там змея! Огроменная!
- Где? – Мигом переключается он.
- Сразу за мостиком!
- Не обманываешь? - Не верит сначала Виталька, но, наконец, решается. - Погнали скорее, может, она еще там! А какого цвета? Ушки желтые у нее есть? Может, это уж? ...

* * *

- Дзииинь!
Какой навязчивый, резкий дзинь.
Телефонный звонок решительно преградил путь сумасшедшему водителю Такси- Памяти, вздумавшему отвезти меня в тот далекий летний день.
Вот наглец - это в рабочее-то время!
Очень не хочется выбираться из уютного салона, наполненного запахами солнца и камышей, но треклятый телефон не замолкает.
- Алло, Коля, чем ты там занимаешься? Чего трубку не берешь? А ну-ка быстро к шефу! Голос секретарши окончательно изгоняет из кабинета остатки моего путешествия во времени.
- Звали, Сан Саныч? - Я приоткрываю тяжелую дверь. Следом за мной пытается просочиться старая одноглазая кошка, оставшаяся от прежнего прокурора, но бдительная секретарша ловко выписывает ей пендель. Новый шеф не очень любит животных в своем кабинете.
- Да, сынок, заходи.
Это у него привычка такая – всех сынками называть, независимо от возраста, хотя самому немногим за тридцать. Но мне на это наплевать – главное, что он шеф, каких поискать.
- Ну что, вот тебе материалы, – он протягивает мне несколько листков, - возбуждай дело, принимай к производству.
- А что за статья? – Любопытствую я.
- Детки. – Кратко отвечает он. – Раньше таких не возбуждали, в нашем районе точно. Ты первый будешь. Прославишься.
Он улыбается, и его усы смешно топорщатся на круглом лице. И тут же снова хмурится.
- Баба бухает по-черному. Все из дому потаскала, пропила. Нигде не работает, жрать нечего. Мужиков приводит – пьют до ночи, потом трахаются. От соседей жалобы, на учете где только можно состоит.
Я молчу. В нашем районе таких немало. И шеф об этом знает.
- Сын ее несовершеннолетний вместе с ней живет. Четырнадцать лет пацану. Так она и его споила. Вместе теперь бухают. Сами гонят – и пьют. В школу он не ходит. Участковый говорит, нормальный был пацан, а сейчас – вот, эксперты пишут, – он ткнул пухлым пальцем в материалы, – слабоумие, степень – дебильность.
- А что в санкции статьи?
- Да что там в санкции! – Рычит шеф. – В клетку ее. А пацана забрать. Ну все, иди, расследуй, сынок.

* * *

- Фамилия, имя, отчество.
Я прикуриваю вторую сигарету. Курить не хочется, но запах просто невозможный.
Еще и окно, как назло, наглухо заклеил.
Я смотрю на нервно вздрагивающую женщину, сидящую напротив. Синюшное испитое лицо, жидкие светлые волосы, ярко-красная помада на губах. Одежда - затасканные, нестиранные обноски.
На вид ей около пятидесяти. Но у меня в руках паспорт. На фотографии миловидная девушка. Ей тридцать три года.
- Фортуна Ольга Ивановна, – произносит она осипшим голосом, обнажая наполовину беззубый рот.
Замечательная фамилия. Подходящая.
- И что же вы, Ольга Ивановна, за сыном своим не смотрите?
- За Лешкой, что ли? – Удивляется она.
- Да, за Фортуной Алексеем.
- Почему же не смотрю? Одет, обут, слава Богу, голодным не сидит. А то, что в школу не ходит, так не всем же учиться. Кому-то и работать надо. – Она переходит на доверительный шепот. – Папки у него нет.
- А спиртные напитки он употребляет?
Она лукаво смотрит на меня.
- Случается.
И, как бы оправдываясь: «А что ж я ему, запрещу? Взрослый уже».

Следующим заходит взрослый Лешка - щуплый, коротко стриженый мальчишка с потухшими глазами. Допрашивать его нужно в присутствии родителей.
Говорит плохо, видно, что каждое слово дается ему нелегко.
Мать любит, жалоб на нее не имеет, ничего менять не желает, а в школу–интернат – и подавно.
Заглядывает секретарша и отшатывается от запаха, наполнившего кабинет.
А я уже привык. Но все равно сдираю скотч и распахиваю окно, впуская пронизывающий осенний ветер.
Смотрю на темное озеро, подернутое рябью, и унылых гусей на берегу.
Эх, Лешка!
Какая твоя любимая книжка? Где верные друзья-индейцы?
И почему тебе не дали узнать, какой он, настоящий «кинникинник» - из детства?
В твоем доме нет стекол, вместо них в рамы вставлены картонки.
Ты спишь на куче грязного тряпья, питаешься какой-то гадостью, у тебя вши и вечное похмелье.
А я… я сижу и допрашиваю обвиняемую – твою маму.

* * *

- Доброе утро. – Я протягиваю Ване руку.
Его кабинет находится на первом этаже, и я часто заглядываю к нему утром по пути к себе, наверх. Он тоже любит зеленый чай.
Сейчас он сидит, грустно уставившись в монитор, а по оконному стеклу бьют мокрые, похожие на маленькие плети, снежинки.
- Ты думаешь? - Заспанный и небритый, он как-то странно глядит на меня.
Я вспоминаю, что он сегодня дежурит. Значит, выезжал на труп.
- Ночью вызвали?
- Утром, в шесть часов.
- Менты без тебя не справились? - Сочувствую я.
Тяжко вылезать из теплой кровати и ехать на встречу с чьей-то смертью.
- С признаками насильственной, – он надолго замолкает, закуривая. Пепел быстро заполняет блестящую железную банку из-под арахиса. – Пацан, представляешь, напился и умудрился на ручке дверной повеситься. Да ты его знаешь – потерпевший твой. Участковый говорит, мамку его посадили, суд недавно был, а с ним заминка вышла, в интернат сразу не отправили почему-то. Бедняга. Как же его фамилия-то? Интересная еще такая.
Я молчу. Мне нечего сказать. Лишь беспомощно смотрю на снежинки, густо-густо облепившие стекло.
- А, вспомнил, – говорит Ваня, – Фортуна.

© Наив