Литконкурс "Очумелые Пёрышки - 25"

omega42
Рассказы были объёмом до 30.000 знаков без пробелов.
Добавлял их по одному - прямо в чат.
Пробовал добавлять файлом по одному рассказу - пропадали целые куски текста.
Пробовал добавлять одним файлом все 13 рассказов - пропадали из анализа целые рассказы.
Самым оптимальным оказался вариант по одному рассказу прямо в чат ИИ.

Скеллингтон
Я так и подумал, читая итоги анализа.
К сожалению, вы не сравнили рассказы между собой, так как окно контекста есть не только на вход, но и на выход. Сетка забывала целые фрагменты.
В таких случаях применяются другие техники, вроде чанков, иерархий, rag. Если интересно, конечно.

Отнюдь)
В промте стояла именно такая задача: сделать анализ 13 рассказов и выбрать из них три лучших. По мере добавления очередного рассказа, я получал от ИИ промежуточный итог в сравнении с ранее прочитанными. И этот промежуточный итог иногда менялся от рассказа к рассказу, пока ИИ не добрался до финального текста.

Однако, не могу не признать, что я только начинаю осваивать промт-моделирование, и вполне допускаю, что задачи, которые я ставлю перед ИИ - несовершенны.

Ок, спорить не буду. Если результат устраивает, зачем что-то менять?

Скеллингтон, сами себе возводите крепости, сами разрушаете.

WhiskIn
Не понял. Поясните, пожалуйста, Вашу аллегорию.

Да никакой аллегории. Вы решили тут поумничать, вас ожидаемо проигнорировали. Всё предсказуемо. Это литраздел, а не политота

Пойду позырю))

Мы не можем ждать трудностей от природы.Наша задача-создать их,а потом геройски преодолеть!

Ну да, как-то так. Срач на ровном месте не возникает.

-А может так быть,что из-за этого посттравматического шока я слово забыл?
-Вполне.Это Вы еще легко отделались.Вот у нас намедни случай был-породистую овчарку кобыла лягнула.Так она не то что все команды забыла,она теперь на каждый резкий звук ссыться.
-Это насовсем?!
-Почему насовсем? Щас ссыться гораздо меньше©

Душечка
Вернувшись из города, где он подписал бумаги о продаже последнего своего имения, отставной коллежский асессор Никифор Балыкин первым делом, не снимая пальто, прошел в кабинет, взял с полки раковину-тридакну, в которую бросал мелкие монеты, и высыпал содержимое на стол. Три рубля семьдесят копеек. Он долго смотрел на эти жалкие деньги, потом вздохнул, собрал их обратно и пошел в спальню.

Лежа на подушках в темноте, он думал о своей жизни. Шестьдесят три года, триста десятин проданной земли, маленькая пенсия и эта квартирка в Москве, за которую надо платить. Дети, разъехавшиеся кто куда, жена, умершая десять лет назад от чахотки. Осталась только Маша, горничная, глуховатая и вечно сонная, да вот эта самая раковина с тремя рублями. В голове вертелась одна мысль, навязчивая и тупая: «Вот и все. Кончено».

И тогда он вспомнил про Павла Сергеича, своего бывшего однокашника по гимназии, ныне известного, как говорили, изобретателя. Встретились они месяца три назад на улице, и Павел Сергеич, горячо пожимая ему руку, говорил что-то удивительное про «новый источник энергии», «управление эфирными потоками» и «физику невозможного». Никифор Алексеевич почти ничего не понял, но проникся важностью момента и даже пригласил того к себе, на что получил уклончивое «как-нибудь непременно».

Теперь же, в тишине темнеющей комнаты, эта встреча показалась ему знаком судьбы. Он встал, нашел в ящике бюро потёртую визитную карточку: «Павел Сергеевич Вернидубов. Член Общества содействия успехам опытных наук и их практических применений». Адрес был.

На следующий день, надев свой лучший, хоть и вылинявший, сюртук, Никифор Алексеевич отправился на Пресню. Он нашёл указанный дом — большой, мрачный, доходный. Квартира Вернидубова оказалась на пятом этаже. Ему открыл сам Павел Сергеич, в бархатной куртке, с взъерошенными волосами и удивлёнными глазами.

— Балыкин? Никифор? Господи, какими судьбами! Входи, входи!

В комнате, служившей кабинетом, лабораторией и спальней, царил благородный хаос. Повсюду стояли медные шары, стержни, валялись провода, чертежи, на столе дымился паяльник. Пахло канифолью и озоном.

— Я, собственно, по делу, — начал Никифор Алексеевич, неловко усаживаясь на единственный свободный стул. — Ты тогда говорил… о великих открытиях. Я, конечно, профан, но… Может, есть что-то… для практического применения? Что-то, что могло бы… поправить обстоятельства?

Павел Сергеич оживился. Он заговорил страстно, тыча пальцем в чертежи, показывая на причудливый аппарат, похожий на телеграфный ключ, опутанный проводами и припаянный к большой лейденской банке.

— Слушай, старина! Я как раз над этим бьюсь! Не управление прошлым — это фантастика. А вот корректировка вероятностей! Смотри: мир в каждый миг ветвится на миллиарды вариантов. Мой резонатор — он назвал его так — позволяет… ммм… слегка подтолкнуть реальность к более благоприятной ветви! На микроскопическое расстояние! И на очень короткое время — секунд на пять, не больше! Практический смысл? Да огромный! Предотвратить оплошность, исправить досадный промах, выбрать верное слово!

Никифор Алексеевич слушал, почтительно кивая. Он не понимал и десятой доли, но одно ему было ясно: это шанс. Последний, отчаянный шанс.

— И он… работает?

— В теории — безупречно! — воскликнул Вернидубов, но в его глазах мелькнула тень сомнения. — Практические испытания… Они требуют тонкой настройки. И подходящего момента. Феномен обратной связи, понимаешь? Поправка может вызвать непредвиденные последствия. Цепную реакцию.

— Я готов, — тихо, но очень чётко сказал Балыкин. — Мне терять нечего, Павел Сергеич.

Испытания назначили на воскресенье. Аппарат, теперь уже похожий на странный головной убор с опускающимся на лоб медным диском, весил немало. Вернидубов что-то щёлкало, жужжало и потрескивало в ящике сбоку.

— Принцип прост, — объяснял он, будя Никифора Алексеевича, который от волнения начал дремать. — Ты концентрируешься на моменте, который хочешь изменить. Не далее, чем пять минут назад! Аппарат фиксирует твой мозговой импульс сожаления, создаёт резонанс с фоновым эфирным полем и… происходит микроскопический сдвиг. Ты очнёшься за пять минут до события. Один шанс всё исправить. Только один! Потом система требует долгой перезарядки.

— А если… последствия?

— Будут последствия, — мрачно подтвердил изобретатель. — Законы сохранения, милый мой. Энергия никуда не девается. Улучшение в одном месте может вызвать… энтропию в другом. Но на таком малом масштабе это, надеюсь, будет несущественно. Ну что, начинаем?

Никифор Алексеевич глубоко вздохнул. Моментом для исправления он выбрал вчерашний визит к ростовщику Цыперовичу. Тот предлагал за его золотые часы-луковицу, последнюю ценную вещь, сорок рублей. В запальчивости и унижении Никифор Алексеевич назвал его жидом и хлопнул дверью. Теперь же он ясно понимал: сорок рублей — это полгода спокойной жизни, оплата квартиры, лекарства. Надо было просто взять деньги и вежливо выйти.

Он сконцентрировался на этом воспоминании — на своём глупом, гордом лице, на хлопке двери. Павел Сергеевич нажал рубильник.

Мир исчез в ослепительной белой вспышке и гуле, заполнившем всё существо. Потом — тишина. И запах. Запах дешёвого одеколона и пыли. Никифор Алексеевич стоял в конторе Цыперовича. Тот сидел за конторкой, поглаживая рыжую бородку, и вертел в руках его часы.

— …сорок рублей, больше не могу, — говорил ростовщик. — Вещь старая, механизм изношен.

Всё было точь-в-точь, как вчера. Сердце Никифора Алексеевича бешено заколотилось. У него есть пять минут. Он должен всё исправить.

— Я согласен, господин Цыперович, — сказал он ровным голосом, заглушая внутреннюю дрожь. — Прошу прощения за свою горячность. Семейная реликвия, понимаете… Но нужда не ждёт.

Ростовщик удивлённо поднял брови, потом кивнул, явно довольный. Он отсчитал деньги. Балыкин взял их, вежливо поклонился и вышел. На душе было и горько, и легко. Он сделал это. Он вёл себя как разумный человек.

Он дошёл до угла и вдруг почувствовал лёгкое головокружение. Картина перед глазами дрогнула, как в знойный день. И тут он увидел её — ту самую оборванную девочку с корзиной цветов, которой он вчера, выбегая расстроенный из конторы, грубо оттолкнул, сказав: «Отстань!». Она сидела на том же месте, у водосточной трубы.

«Вот он, момент для исправления», — лихорадочно подумал Никифор Алексеевич. Он подошёл к девочке, улыбнулся (улыбка вышла кривой) и сунул ей в корзину рубль — целый рубль! — не взяв цветка.

— На, деточка, купи себе булку.

Девочка уставилась на бумажку, потом на него, широко раскрыв грязное, испуганное личико. Она что-то пробормотала, схватила корзину и стрелой бросилась прочь, будто он хотел её украсть. Он стоял, чувствуя себя идиотом. Головокружение усилилось. В ушах зазвенело.

Он пошёл дальше, к своему дому. Проходя мимо сквера, он увидел ту самую скамейку, на которой вчера, после ссоры с Цыперовичем, сидел и тупо смотрел в землю. Рядом с ней копошился дворник, сгребал прошлогоднюю листву. И Никифор Алексеевич вспомнил: вчера, вставая, он не заметил метлы, споткнулся о неё и упал, разорвав локтём последний приличный пиджак. Сейчас дворник как раз отложил метлу в сторону.

Инстинктивно, желая избежать даже этой мелкой неприятности, Балыкин свернул с дорожки, чтобы обойти скамейку широкой дугой. Он так сосредоточился на метле, что не посмотрел под ноги. Его калоша попала в полуоткрытый люк водостока, которого вчера не было — его как раз сегодня чинили. Он грохнулся на землю, сильно ударившись коленом и рукой. Боль пронзила его, острая и унизительная. Дворник бросился помогать.

«Всё идёт не так, — с ужасом подумал Никифор Алексеевич, поднимаясь. — Каждое исправление рождает новую глупость».

Он доплёлся до своего дома. У подъезда, как и вчера, на лавочке сидела его квартирная хозяйка, Аполлинария Петровна, худая и вечная, как засуха. Вчера, встретив её, он пробормотал что-то невнятное и прошмыгнул мимо, боясь, что она спросит про квартплату. Теперь же, с сорока рублями в кармане, он чувствовал себя увереннее.

— Здравствуйте, Аполлинария Петровна, — сказал он, приподнимая шляпу. — Как ваши ревматизмы?

— А, Никифор Алексеевич, — сказала она, щурясь. — Ревматизмы мои при мне. А вот квартирная плата, я слышала, не при вас?

— Как раз хотел поговорить, — начал он, доставая кошелёк. — Я сегодня…

И тут случилось то, чего не было вчера. Из-за угла выскочил тот самый оборвыш, которому он дал рубль. Он мчался, не разбирая дороги, и на полном ходу врезался в Аполлинарию Петровну. Та ахнула и уронила из рук кисет с вязанием. Клубок шерсти покатился прямо в лужу.

— Ах ты, пострелёнок! — взвизгнула хозяйка. — Да я тебя!..

Мальчишка, даже не извинившись, юркнул в подъезд. Аполлинария Петровна, багровая от злости, повернулась к Балыкину, будто это он во всём виноват.

— Вас и ваши благородные порывы! Извольте теперь новый клубок покупать! И за квартиру, кстати, чтобы завтра же! Слышите?

Она схватила мокрый, грязный клубок и, фыркая, удалилась в свою квартиру. Никифор Алексеевич остался стоять в подъезде один. Колено саднило, в кармане лежали тридцать девять рублей (один он отдал мальчишке), а чувство безнадёжной, полной неудачи охватывало его всё сильнее.

Он поднялся к себе, не зажигая света, опустился в кресло у окна. Сумерки сгущались. Каждая его попытка исправить маленькую неловкость, мелкую ошибку влекла за собой новую, нелепую и обидную. Он хотел разумно продать часы — оскорбил девочку. Хотел помочь девочке — упал в люк. Хотел избежать падения — рассердил хозяйку. Жизнь, эта огромная, неуклюжая машина, не желала принимать его робких поправок. Она отвечала на них едкой, почти насмешливой буффонадой.

«Павел Сергеич был прав, — с горечью подумал он. — Последствия. Цепная реакция. Я хотел подправить судьбу, а только растревожил муравейник».

Он сидел так долго, пока за окном не зажглись фонари и комната не погрузилась в полную тьму. В кармане пальто он нащупал раковину-тридакну. Высыпал монеты на ладонь. Три рубля семьдесят копеек. К ним прибавились новые тридцать девять бумажек. Сумма выросла. А ощущение краха стало только острее, тотальнее.

И тогда, в тишине, его осенила простая, ясная мысль. Он не мог исправить свою жизнь, потому что та жизнь, которую он хотел исправить, и была его жизнью. Со всеми её досадными мелочами, горькими промахами, неловкостями и одним-единственным, неловко поданным рублём оборвышу. Это и было полотно. Стежок к стежку. Выдерни одну нитку — и всё расползётся.

Он подошёл к бюро, зажёг свечу. Достал лист бумаги и начал писать письмо Павлу Сергеичу. Он благодарил его за опыт, называл его гениальным, но писал, что от дальнейших испытаний отказывается. «Жизнь, дорогой друг, — выводил он твёрдым почерком, — видимо, не допускает черновиков. И, быть может, это к лучшему. Ибо наше достоинство состоит не в том, чтобы избегать ошибок, а в том, чтобы нести за них ответственность».

Закончив, он запечатал конверт, потушил свечу и снова сел в кресло. За окном была московская ночь — тёмная, безымянная, равнодушная. Но впервые за много дней в душе у Никифора Алексеевича Балыкина, отставного коллежского асессора, наступила не звенящая пустота, а тихий, усталый и странно прочный покой. Он принял свою жизнь. Такую, какая она есть. И в этом принятии было больше силы, чем во всех резонансах и эфирных потоках мира.

МашруМ
Ну и как тебе рассказ? Нравится? Я первый абзац прочёл, вроде ничего так.

Акация, сколько рассказов прислали авторы?

Спасибо Но это бесполезно совершенно. Это один из тех идиотов, что ненавидит все нации вокруг, кроме своей. Финов за финскую, французов за Наполеона и т.д. Тупарь обычный одна штука. Я таких за километр обхожу, с ними обсуждать что-то пустая трата времени.
Он даже не увидел возраст гг. А если и увидел, то с тупого какой спрос?
Там же про детей, а не про взрослых. Самому юному камикадзе было 15 лет. И написан рассказ по настоящим письмам юных камикадзе, последним, которые они отправляли родным перед вылетом. Там даже название отряда настоящее и дата вылета, имён несколько, рыба эта сушеная. Ай, да пускай он посвящён этому отряду, который раздолбался об американский эсминец. Чоб и нет?)

В жопу пусть идёт, в общем)

Это сообщение отредактировал Аурландс - 25.12.2025 - 00:30

МашруМ

А я так хотела сказать - какой же ты талантливый мерзавец. А оно воно чё.
Эх, старею я стремительно, бесповоротно и абсолютно незыблемо.

Это когда мы с Вискиным писали рассказ про котиков, мне в личку пришел вопрос - а ваш отрывок точно не ИИ писал? На что я ответила честно и совершенно без утайки - что я слишком стара для того, чтобы пользоваться такими бесовскими новшествами.

Аурландс

Какой высокий слог. Я просто в восхищении. Вот что значит, когда талантливый человек талантлив во всем.

Дело не в старости. Твой отрывок был бесподобен. Вискин плакал.

вот разбор бунинского "Лёгкого дыхания" по этой схеме:

A) Идея и смысл
Базовая идея: столкновение мифа о «легком дыхании» женской красоты и жизни с фактом насильственной сексуализации, бытового цинизма и ранней смерти героини.
​
Смысл держится на противоречии: внешняя лёгкость, блеск, «радостные глаза» и весёлое существование гимназистки противопоставлены грязи эпизода с Малютиным, банальной ревности казачьего офицера и пустой, заменяющей жизнь мечтательности классной дамы.
​

Где смысл трещит или размывается (с нынешней оптики):

Оля проговаривает «я женщина» почти декларативно, а дневниковая запись выводит её «отвращение» и невозможность пережить случившееся — конфликт между нарочито беззастенчивой репликой в кабинете и почти истерическим самоосуждением в дневнике не дорисован, оставлен в виде эффекта, но внутренней логики её психики читателю не даётся.
​

Казачий офицер — чистый функциональный инструмент сюжета: его мотив сводится к прямому объяснению на допросе, он не играет в структуре ничего, кроме «грубой, плебейской страсти», и это снижает сложность конфликта до бытовой мелодрамы.
​

Классная дама в финале фактически присваивает Олю как объект своей мечты; смысл смещается от трагедии девочки к психологическому портрету «немолодой девушки, давно живущей выдумкой», но этот поворот проскакивает коротко и выглядит довеском, а не полноценно отработанной второй линией.
​

B) Структура
Композиция предельно проста:

Статичная «рамка» — могила, медальон, ветер, крест.
​

Ретроспективный блок о жизни Оли, её гимназическом сиянии и сексуальном «пробуждении» через Малютина.
​

Кульминация через убийство и дневник.
​

Финальное возвращение к кладбищу и фокус на классной даме.
​

Логика последовательности есть, но:

Блок про «последнюю зиму» и гимназические развлечения затянут для задачи, которая в итоге сводится к двум вещам: а) её «легкость», б) слухи о её изменчивости и отношениях. Здесь можно было бы сократить описания катка/садов, оставив 1–2 наиболее функциональных эпизода, не теряя эффекта.
​
Пример укорочения: абзац про зиму, каток и «розовый вечер» можно свести к 2–3 предложениям с теми же акцентами (мороз, свет, беготня, восторг младших классов), без перечисления.
​

Резкий переход от реплики в кабинете («Это случилось прошлым летом…») к «через месяц офицер застрелил её» максимально схематичен, даже для лаконичной прозы. Между признанием и убийством читателю ничего не показано: ни реакции начальницы, ни развития скандала, ни хоть одной сцены взаимодействия с офицером.
​

Финальный блок с классной дамой по объёму и весу почти равен описанию самой Оли, но приходит уже после всей кульминации и факта убийства, что ощущается как смена центра тяжести в самом конце.
​

Очевидные перестановки / уплотнения:

Объединить первые два абзаца кладбищенской рамки: детали креста, венка, ветра и медальона можно дать компактнее, без повторения «фарфоровый венок» — «фарфоровый медальон» в почти соседних фразах; сейчас это дробит вход.
​

Блок о зиме и веселье — ужать, чтобы скорее перейти к разговору у начальницы и ключевой реплике «я женщина».
​

Линию классной дамы можно вводить раньше: хотя бы короткой ремаркой о её роли ещё в школьных эпизодах, а не только в финале, чтобы перемычка не выглядела «пришитой».
​

C) Стиль
Проблемные зоны с сегодняшней точки зрения:

Пафос и «литературность» формул:

«все те формы, очарование которых еще никогда не выразило человеческое слово» — чистый высокий штамп, который подменяет конкретность.
​

«январское» перечисление физической красоты и метафор о книгах, где описана женская красота («кипящие смолой глаза», «колена цвета раковины») — нарочито книжная, подчеркнуто искусственная речь, но это хотя бы мотивировано цитированием.
​

Длинные, перегруженные фразы, где эффект строится на накоплении, но для современного читателя они превращаются в вязкий поток:
Напр.: «Зима была снежная, солнечная, морозная, рано опускалось солнце…» — в одном предложении выстроен «каталог» погодных/атмосферных деталей; функционально его можно разнести или урезать.
​

Канцелярит/сухие связки в описаниях мотивировки: «и невероятное, ошеломившее начальницу признание… совершенно подтвердилось: офицер заявил судебному следователю…» — интонация отчёта, а не художественной сцены.
​

Примеры локального переписывания (без претензии на «улучшение классика», а как иллюстрация):

Было:
«все те формы, очарование которых еще никогда не выразило человеческое слово»
​
Можно проще:
«все те формы, о которых взрослые предпочитают не говорить вслух».

Было:
«И невероятное, ошеломившее начальницу признание Оли Мещерской совершенно подтвердилось: офицер заявил судебному следователю…»
​
Можно:
«Признание Оли, от которого начальница тогда онемела, подтвердилось: офицер на допросе сказал, что…».

Было:
«Женщина эта — классная дама Оли Мещерской, немолодая девушка, давно живущая какой-нибудь выдумкой…»
​
Можно чуть прямее:
«Эта женщина — классная дама Оли, немолодая девушка, которая давно живёт выдумкой вместо собственной жизни».

D) Читаемость
Что мешает:

Перегрузка вводными и уточнениями: «как говорили в гимназии», «втайне начиная раздражаться», «якобы и она его любит» — часть этих оговорок обслуживает «голос города», но часть — просто шум.
​

Слишком длинные абзацы, особенно блок с дневником: он проглатывается как единый ком текста, где эмоциональный слом Оли тонет среди описаний кареты, вяток, крылатки и одеколона.
​

Термины в духе «идейная труженица», «преданные какой-нибудь страстной мечте люди» — для современного читателя звучат чуждо и отдаляют, создавая ощущение публицистического комментария, а не живой мысли.
​

Что можно сделать для ясности (если бы это был рабочий текст):

Разбить дневниковый абзац минимум на 3–4 смысловых блока: одиночество и радость дня, появление Малютина, сцена на веранде, итоговое отвращение и вывод про «один выход».
​

Сократить количество оценочных прилагательных в описаниях города/погоды, оставив 1–2 доминирующих образа (ветер + холодный апрель / побелевшие камни) вместо россыпи.
​

Убрать часть вводных «как говорили», «почему-то», «втайне» — они дают авторское подмигивание, но часто только смазывают удар.
​

E) Целевая аудитория
Реальная аудитория сейчас — читатель, интересующийся классикой рубежа веков, школьная и вузовская программа, исследователь женских образов и сексуальности в русской прозе начала XX века.
​
Для массового, не подготовленного читателя проблемны:

Архаичный синтаксис, витиеватые фразы, отдалённые от повседневной речи; многие просто «спотыкаются» на третий-четвёртый придаточный.
​

Отсутствие психологического проговаривания: мотивы Оли и офицера показаны через чужие рассказы и кусок дневника, без попытки всерьёз «войти в голову», что современный массовый читатель часто воспринимает как эмоциональную недоговорённость.
​

Что не работает для этой аудитории:

Внезапная смена фокуса на классную даму в финале: читатель, нацеленный на «историю Оли», внезапно получает рассказ о человеке, который встроил её смерть в собственную невротическую мечту.
​

Нулевая агентность героини в кульминации: её смерть полностью рассказана чужим голосом (офицером и следователем), она — объект, а не субъект; для части нынешних читателей это воспринимается как холодный эстетизирующий жест.
​

F) Конкретные правки (до / после)
Примеры точечных вмешательств, иллюстрирующих направления:

Вступление.

До:
«Апрель, дни серые; памятники кладбища, просторного, уездного, еще далеко видны сквозь голые деревья, и холодный ветер звенит и звенит фарфоровым венком у подножия креста.»
​

После (уплотнить):
«Серый апрель: памятники уездного кладбища видны сквозь голые деревья, и холодный ветер без конца звенит фарфоровым венком у подножия креста.»

Описание Оли.

До:
«В четырнадцать лет у нее, при тонкой талии и стройных ножках, уже хорошо обрисовывались груди и все те формы, очарование которых еще никогда не выразило человеческое слово…»
​

После (конкретнее, без высокой абстракции):
«В четырнадцать лет при тонкой талии и стройных ногах у неё уже вырисовывались груди и те формы, о которых взрослые предпочитают не говорить вслух.»

Связка к убийству.

До:
«А через месяц после этого разговора казачий офицер… застрелил ее на платформе вокзала…»
​

После (чуть снять сухость и добавить минимальное промежуточное ощущение):
«Через месяц после этого разговора казачий офицер, с которым она крутила роман, застрелил её на вокзальной платформе…»

Финал.

До:
«Но в глубине души маленькая женщина счастлива, как все преданные какой-нибудь страстной мечте люди.»
​

После (прямее, без обобщающей формулы):
«Но в глубине души она счастлива: смерть Оли стала ей заменой собственной жизни.»

G) Итог
Главные проблемы (если рассматривать текст как современную авторскую заявку, а не канон):

Структурный перекос: длинное наращивание «мифа Оли» и очень схематичная, пересказанная кульминация убийства.
​

Стильовая перегруженность: пафосные, «литературные» обороты и чрезмерно длинные фразы, которые сегодня воспринимаются как вязкие.
​

Психологическая недоговорённость: героиня и убийца остаются почти целиком в статусе фигур для иллюстрации идеи, без раскрытой внутренней логики.
​

Смена фокуса в финале: классная дама забирает на себя смысловый центр, что выглядит скорее авторским жестом-пояснением, чем органическим завершением линии Оли.
​

Первые шаги, которые разумно было бы сделать, если бы задача стояла «довести этот текст до современной публикации»:

Урезать и уплотнить описательные блоки (зима, каток, общие характеристики красоты), оставив только те детали, которые прямо работают на конфликт и тему «лёгкого дыхания».
​

Пересобрать сцену с начальницей и её последствия: либо добавить ещё один штрих после признания, либо чётче связать это признание с дальнейшей судьбой (скандал, молва), чтобы мотивация Оли не выглядела чистой эффектной репликой.
​

Разбить дневниковый фрагмент на несколько логических кусков и вычистить оттуда всё второстепенное, усилив линию от эйфории одиночества к отвращению и ощущению тупика.
​

Переписать «отчётные» формулировки про следователя и офицера в более сценическую, плотную манеру, даже если они остаются пересказом.
​

Либо интегрировать классную даму в повествование раньше и сильнее, либо, наоборот, сократить её финальный блок, оставив акцент на Оле и её «лёгком дыхании» без авторского психологического «комментария» через третье лицо.
​

финал говно. И в тексте несостыковки - девчонка - мальчишка и прочее. Логика улетела.

это у Литбесов?

На мои отзывы Вомбат сказал, что это ИИ стопудово.

И в чем-то он прав, потому что я собрал все тринадцать отзывов в одну кучку и дал ТЗ привести их в единообразный вид по пунктам, сохранив впечатление. Ибо иной мой отзыв было стремно выкладывать - писал школьник одним пальцем слабый текст, тут убрать, это вообще вырезать, тут логика проседает, а это ни о чём, поправить, тут ГГ многословен, а это вообще не в ту степь.

ИИ причесал, и все получилось нормально.

а есть возможность работать с текстами массой по 500 000 знаков?
Я просил его выдать алгоритм работы с крупными текстами, чтобы каждую главу ему не запихивать заново и он не спрашивал, кто такой ГГ, он расписал про иерархические карты, и такой - вот этот способ работает, делай так и все в норме будет, но я пока не вникал.

не, нууу...

Я по всякому могу*голосом кота Матроскина))

А без ИИ не получается писать?)