Маленький монстр ( финал )

раз - https://www.yaplakal.com/forum6/topic2826432.html

два - https://www.yaplakal.com/forum7/topic3072937.html?hl=

три - https://www.yaplakal.com/forum7/topic3074661.html?hl=

четыре - https://www.yaplakal.com/forum7/topic3075767.html?hl=

Кто бы мог подумать, что комитетчики уже нас пасли. А никто не мог — даже Бык не знал, что среди его людей есть предатели. Нас атаковали, когда мы под утро возвращались из колумбария. Распылили нервно-паралитический газ прямо в доме и попытались захватить Сашеньку. Какое же это прекрасное слово — «попытались». Я успел крикнуть ему: «Беги! Прячься!» Ну а больше ничего не успел. Дыхание перехватило, перед глазами выступила краснота, и я даже не почувствовал, как падаю на пол.

Следующие несколько дней мне плохо запомнились. Какое-то гудение над ухом, щелчки, кажется, я дышал через кислородную маску. Иногда мне чудилось, будто бы я наблюдаю себя со стороны. Я видел себя на больничной койке в некой стерильной комнате, отделанной белыми пластиковыми панелями. И рядом с койкой были незнакомые медицинские аппараты. Прямо как в американских фильмах. Я кашлял, меня рвало, а меня лечили врачи в серебристых скафандрах. Я слышал, как они переговаривались между собой, и кто-то говорил прокуренным голосом, что я уже не жилец, поскольку газ, которым я надышался, проверяли исключительно на мышах, а на людях ещё ни разу. Но даже в этом бреду я ощущал помимо боли ещё и некоторую удовлетворённость. И всё потому, что я знал: Сашеньку они не поймали. А ещё я был точно уверен, что врачи из армейских. Это опыт. Я их где хочешь узнаю.

Что, арестовали меня? Подумаешь, эка невидаль. Зато сыночек мой на свободе. И это радовало посильнее лекарств, которыми они меня пичкали.

Некоторое время спустя, когда я очнулся и меня перевели на питание жидкими кашами, мои догадки подтвердил невзрачный мужчина с узким лицом, представившийся мне как Иван Иванович. У меня почему-то складывалось ощущение, что он пытался копировать нашего президента — так же отрывисто говорил и так же любил в речи делать пространные исторические отступления.

Его очень интересовал мой сын. При каких обстоятельствах он появился на свет и кто была его мама. Но мне терять уже было нечего, поэтому я честно сказал ему, что Сашина мама — анархия, а папа — стакан портвейна. Конечно же, он мою шутку не оценил и сообщил, что как только я поправлюсь, в отношении меня применят все возможные средства для дачи самых признательных показаний. Поэтому в моих же интересах будет лучше сообщить, где прячется мой сын и чего от него ждать в дальнейшем.

— У меня нет сына, — честно ответил я. — У вас моя медицинская карта, она подтвердит вам, что я не могу иметь детей.

— А никто и не говорит, что это ваше биологическое дитя. Вы должны рассказать, где и при каких обстоятельствах обзавелись данным ребёнком, — приказным тоном сказал мне Иван Иванович.

— На помойке нашёл. Устроит?

— Где и при каких обстоятельствах?

— Не помню. Память после отравления уже не та. И не припомню, чтобы я был вам что-нибудь должен.

— Бросьте, — недовольно поморщился Иван Иванович. — Нам все должны. По праву рождения, если хотите. Живёте в нашей стране — значит должны.

— Я свой долг давно оттрубил.

— Это не вам решать.

— А кому?

— Соответствующим компетентным органам.

— Ага. Ну и сами его ищите, раз такие компетентные.

Через несколько дней меня перевели в другое помещение. Там была койка и ведро для отправления естественных потребностей. Да и ещё зеркало во всю стену, которое при необходимости становилось прозрачным и через которое уже знакомый мне Иван Иванович продолжал проводить допросы. Периодически он приходил не один, а в компании. Кроме него мне задавали вопросы всякие военные чины и люди в белых халатах. Их интересовало, что мой сын умеет, и особенно сильно то, чего он не умеет. А вот как я должен был им отвечать? Я и сам порой не знал, чего мне ожидать от моего Сашеньки.

Умеет ваш сын летать и, если да, то на какой высоте. Обладает ли резистентностью к огнестрельному оружию и как вы это проверяли? Может ли отращивать колюще-режущие предметы? Сколько раз в день он мочится? Идентифицирует ли он себя как мальчика или девочку? Знает ли алфавит? Любит ли он вас и в чём это выражается?

Я отвечал как мог, старательно обходя скользкие темы. Летает? Вероятно, да. Чего? Каким калибром в него лучше стрелять? Из мелкашки в него стреляйте — не ошибётесь. Ну а в туалет он может вообще не ходить, это по ситуации, поскольку есть может всё что угодно, а вместо пи-пи и ка-ка, если надо, выделяет слизь без цвета и запаха. И да, я понятия не имею, к кому он себя относит — я считаю, вырастет — сам решит, какого ему быть пола. Ну а с образованием у него всё в порядке: учится на одни пятёрки, нареканий со стороны учителей никаких нет.

Обычно первым не выдерживал лично Иван Иванович. Он, видимо, не привык, что над ним издеваются, и потому споро переходил к угрозам. Правда, ко всем угрозам я относился скептически. Я искренне не понимал, как можно запугать того, кто воевал и долгое время жил в бедности. Ах да, я же ещё и старик, вернее, уже старик. Угрозы убийством я нисколечко не боялся, что пенсии лишат — тоже как-то не сильно расстраивало. Пытки? Ну разве что, только это им и оставалось, но когда речь заходила о пытках, я улыбался. Я очень хотел, чтобы они запытали меня до смерти. Ведь мне не так уж много и надо. Сильные руки профессионального ката помогут мне побыстрее перебраться на тот свет, оставив комитетчиков в дураках.

— Зря вы так упорствуете, — ледяным голосом сказал мне Иван Иванович где-то спустя неделю бесконечных допросов. — Мы могли бы сотрудничать к общей пользе. Мы могли бы предоставить вам любые гарантии и достойную старость, по заслугам оценив ваш вклад в общее дело.

— Слова, слова, пустые слова, — проворчал я, не слезая с койки. — Не верю ни одному вашему слову. Похитили меня, держите неизвестно где, сыночка моего травите. А то, что не поймали его, это я и так знаю. Я прекрасно научил его выживать, а остальному он и сам научился. Где было государство, когда его на помойку выбросили? Почему не остановило мать? Зато когда он вырос и окреп, государство тут как тут — долг оплати, долг. Живёшь, кушаешь, дышишь нашим воздухом — вот и плати. А у него, может быть, судьба другая. Может быть, он нашим будущим президентом станет. И кто тогда кому будет должен, мы ещё поглядим.

— Он не человек! — сверкнул глазами Иван Иванович. — И никогда им не будет. Он мутант. Ошибка природы.

— А что же вы тогда своим друзьям-учёным не сказали, что он внешность менять умеет? От своих же скрываете? А вдруг Сашенька уже среди них? Или того хуже, а вдруг Сашенька уже среди вас?

— Замолчите! Прошу впредь более не касаться этой темы, или пока мы сами вас не попросим. В противном случае вам снова сделают тот укол. Вы его перенесли очень болезненно.

— Да уж. Ваша правда. Жаль, от него помереть нельзя, но всё же очень надеюсь, что в следующий раз вы перестараетесь.

Иван Иванович был ещё тем темнилой. И если на личных допросах с глазу на глаз он пытался надавить на меня уголовным кодексом, взывал к моей солдатской чести, рассказывал про патриотизм, то на общих же, когда другие участвовали, он стоял в сторонке и в основном помалкивал. Зато когда один был — вот там был другой разговор.

Чего он только не делал. И видео с Быком, дающим против нас показания, показывал, и записи с камер, как мы в дом Кошмар Апы лазили, крутил. Как можно было обокрасть эту святую женщину — ведь можно сказать, на святое позарились, на стиральный порошок и соли для ванн. А зачем рассаду украли? Вы хоть знаете, сколько сейчас эта рассада стоит? А веники? Один стакан сушёных листьев с этих веников на чёрном рынке стоит целых сто тысяч. А медикаменты? Вы хоть понимаете, что теперь целый регион останется без жизненно важных лекарств, которые возят буквально из-за рубежа, не взирая ни на какие санкции? Но вас же это не остановило — вы украли, а потом весь товар сожгли в печи колумбария. Ни стыда ни совести. Проникли на частную территорию и сожгли. А ещё этот ваш Сашенька — каков молодец. Лицо себе изменил вместе с голосом и стал точь-в-точь как директор колумбария. Вы хоть осознаёте, что только одним этим поступком он оскорбил почётного гражданина и героя труда? Смеётесь? Ну посмейтесь, посмейтесь. У нас есть записи телефонных разговоров Кошмар Апы... Тьфу ты, Деникиной Капитолины Игоревны, а также записи с телефона Кулькина Сидора Андреевича. Ах, не знаете такого? Вы его Культяпой обзывали. Это же вас на его место ваш соучастник Бык хотел посадить. Нет, я не про коров говорю! Хватит ёрничать! У нас есть все доказательства, что вы использовали своего мутанта с целью столкнуть между собой две преступ... Двух уважаемых граждан и довести их до самоубийства. Да что там, сознайтесь уже: это ваш сын убил Деникину Капитолину Игоревну и Кулькина Сидора Андреевича вместе со всеми их родственниками и друзьями в колумбарии, принадлежащем последнему, после чего с целью сокрытия улик вы сожгли помещение, добавив к списку своих преступлений ещё и надругательство над памятью предков. Вы не просто сядете в тюрьму после всего случившегося — я вам обещаю, — вы будете сидеть в ней и после смерти. Вас на тысячу лет посадят. Хватит смеяться! Я вас в последний раз предупреждаю, потом вызову санитаров, и вам снова сделают тот укол! Сознавайтесь, где прячется ваш сын! Чистосердечное признание облегчит вашу участь. Ну же. Ну, ну.

Поначалу я говорил ему, что никаких убийств мы не планировали, всё должно было пройти тихо и мирно. Объяснял, что всё пошло не по плану, а Сашенька защищался и был вынужден защищать нас, но он не слышал меня, а продолжал гнуть свою линию. Кошмар Апа и Культяпа у него были кристально честными и законопослушными гражданами, а мы — нет. И его нисколько не смущали мои вопросы: откуда у законопослушных граждан автоматическое оружие и гранатомёт, откуда такая дорогая, по его словам, рассада? Да и к самой работе колумбария у меня были вопросы. Например, почему там некоторых покойников по документам сжигали живьём, а сам процесс записывали на электронные носители информации. Но он ничего не хотел слышать об этом. Он твёрдо стоял на своём.

Пожалуй, хлеще него был только политик с чёрными сальными волосами и лицом, похожим на блин. Он не называл своего имени, не называл свою должность, но когда он заходил на допрос, Иван Иванович бодро вытягивался по стойке смирно и трепетал перед ним словно молодой лейтенантик перед седой и опытной генеральшей. Этот политик, с его слов, представлял интересы демократии и тоже был необычайно заинтересован в поимке Сашеньки. Самое странное — он нисколечко не скрывал своих намерений.

— Вы поймите, — вкрадчивым голосом говорил он мне. — Научный мир буквально жаждет обрести вашего чемпиона. Если получится клонировать Сашеньку, ну или, скажем, получить правильный генетический материал, то перед нашей великой страной откроются все дороги. Ваш сын гениален, и вы сами об этом прекрасно знаете. А если их будет тысяча? А если миллион? Куда там до нас швейцарцам или китайцам — мы тогда снова будем впереди всех, на переднем крае. Страна расцветёт: дороги, социалка, образование, разработка недр и ближнего космоса — всё в наших руках. И вы, вы тоже займёте во всём этом своё почётное место. Памятник в каждом городе, цветы от подрастающих поколений, опять же слава. Ваше имя впишут в анналы истории.

— Куда, куда впишут?

— Зря вы так, — с укоризной в голосе говорил политик. — Ваш сын бродит неизвестно где, вероятно, голодает, не получая отеческой ласки и внимания. Всё же можно решить. Вас отвезут в Покрышкино, и вы позовёте его. Я уверен, он придёт, потому что скучает по вам. И тогда мы сможем спокойно объяснить ему, что государство не следует бояться, что государство — друг и одна из целей — забота о населении, а про детей и говорить нечего. Государство всегда выступает исходя из интересов ребёнка. Вы станете его официальным опекуном, вашего сына отдадут в лучшую частную школу, а затем помогут определиться в дальнейшем выборе профессии. Социум примет его — это наша работа как никак. У нас превосходные психологи.

— С чего вы решили, что он в Покрышкино? Он может быть где угодно, — устало отвечал я. — Повторюсь: это всё пустая трата вашего служебного времени. Сашенька уже самостоятелен. Я ничем не могу вам помочь.

— А если мы вас отпустим? Вы пообещаете, что вернётесь в Покрышкино?

— Неа. Я поеду в столицу.

— Зачем же в столицу?

— А чтобы вы меня случайно вместе с помойкой не взорвали. Столицу вам будет жалко, а меня — точно нет, — отвечал я.

Политик, огорчённо всплеснув руками, уходил, чтобы потом снова вернуться и зайти с другой стороны. Мне обещали деньги, мне обещали операцию, после которой у меня будет как у коня, и я снова смогу получать удовольствие от жизни. Женщины, алкоголь, стиральный порошок — и не «Тайд», а качественный из Колумбии. Собственная яхта и кругосветка в окружении изнемогающих от страсти красоток с натуральными амбициями. Подумайте — разве не об этом мечтает любой нормальный мужчина? Ну а если вы чувствуете себя стариком и опасаетесь приближения смерти, то лучшие врачи к вашим услугам. И даже больше — слышали про процедуру омоложения? Это необычайно дорогой комплекс гериатрических уколов, после которого вы вновь запрыгаете молодым зайчиком. Прыг в одну койку, прыг в другую — ох, как же я вам сейчас завидую! Женщины будут не успевать восторгаться вами, а вы сполна вкусите все радости жизни, ведь она в сущности прекрасна, а вы ещё не такой уж и старик.

Под конец я стал тупо молчать. Политик злился, нервничал, заламывал руки, а вот Иван Иванович, напротив, ухмылялся словно кот над сметаной. И потом вдруг наступила тишина. Меня кормили, меняли постель, меряли давление, но допросы прекратились. Я даже несколько заскучал. А то ведь никаких развлечений — либо ходи по камере, либо спи. Только я подозревал, что это неспроста. Сашеньку они точно не нашли — иначе тот же Иван Иванович пришёл бы ко мне позлорадствовать, но что-то вокруг меня происходило, в этом я был точно уверен. И когда этот худой комитетчик вновь заявился ко мне после продолжительного перерыва, сердце моё предательски ёкнуло. Иван Иванович улыбался, и его улыбка не сулила мне ничего хорошего.

Он пришёл один, в своём неизменном сером костюмчике, и в правой руке у него был жёлтый теннисный мячик. Молча улыбаясь, он принялся кидать мяч в стекло, отделяющее мою камеру от комнаты, из которой производился допрос, и я, признаться, занервничал. Звук ударов раздражал и пугал меня, но я нашёл в себе силы промолчать и не кидаться на комитетчика с расспросами.

Несколько минут он играл, наблюдая за моей реакцией, а потом вдруг спросил:

— Знаете, что я больше всего люблю?

— Людей мучить? — с раздражением в голосе предположил я.

— Что вы. Вы слишком демонизируете меня, забывая о главном. То, что я делаю, — это всего лишь моя работа. А люблю я больше всего стабильность. Люблю, когда всё нормально и хорошо и когда в стране хорошо. Люблю свою семью, свою собаку, свою тёщу, люблю ездить на тёплое море в положенный мне отпуск. Каждый год в одно и то же место, просто обожаю. Вот вам кажется, будто бы служба, в которой я имею честь работать, нуждается в вашем мутанте, но это не так. Для нас лучше, если бы его вообще не было. Да... И таких, как он, чтобы никогда не было. Люди в массе своей равны: средний рост, средний вес, средний возраст, два пола — и нас это устраивает. Это порядок. А моя работа — следить за порядком. Я вижу в ваших глазах ненависть, однако я лишь делаю свою работу и ничего более. Вы же не ненавидите пожарного или работника скорой помощи? Нет, вы в них нуждаетесь. Но почему же тогда вы ненавидите меня? В таких, как я, нуждается само государство. Все мы нуждаемся в нас: хотим или не хотим, но новые службы не создаются по щелчку пальца одного человека, а исключительно в связи с возросшей потребностью большинства. Мы те, кто защищает страну от врагов как внешних, так и внутренних. Мы та же армия, мы те же полицейские, но почему-то нас вы ненавидите сильнее прочих.

— Может, воровать надо поменьше? Поменьше порошками интересоваться и побольше — всякими преступлениями?

— Я прекрасно вас понимаю и к чему вы клоните, но мы — система, мы так работаем, — взгляд Ивана Иваныча был полон лукавства. — А любая система стремится к упорядоченности. Подарки, взятки, откаты, заказные убийства, подкуп, шантаж — это всё смазка. Наша система чем-то похожа на механизм: смазываешь его почаще — и колёсики крутятся. Быстренько так крутятся... Вы можете быть не согласны с текущим порядком, но есть прекрасная поговорка: со своим уставом в чужой монастырь не лезут. Всё работало прекрасно, пока вы не влезли со своим сыном в калашный ряд. Да, если хотите знать, мы были в курсе о вас ещё задолго до того, как вы перебрались в Покрышкино, но пока от вас не было вреда, вы нам были неинтересны. Но когда вами заинтересовалась другая структура — тут, извините, мы вынуждены были проявить участие. Наша встреча — лишь неизбежная реакция лейкоцита на посторонний объект в крови государства.

— Ага. Так я и поверил.

— Мне без разницы, верите вы мне или нет, — пожал плечами Иван Иванович. — Меня больше расстраивают потери. Мы потеряли семь человек, преследуя вашего мутанта в лесу. Они напоролись на шершней. Это были азиатские шершни-убийцы, которые у нас не водятся. Что вы на это скажете? А ещё ваш сын уничтожил вертолёт. Хороший, дорогой вертолёт.

— Нечего было его трогать...

— И ещё троих профессиональных специалистов мы потеряли в пещере, которую ваш мутант вырыл под домом. Там была ловушка. Они утонули, — резко перебил меня Иван Иванович. — Кто заплатит за их жизни? У них у всех были семьи. Я каждого знал в лицо.

— Соболезную...

— Мудак ты старый, — комитетчик неожиданно перешёл на ты. — Их жизни — в том числе и на твоей совести. Сейчас ты гордишься своим сыночком, думаешь, что, противопоставляя себя системе и государству, ты этакий борец и революционер, а ты никто.

Он внимательно посмотрел на меня и после небольшой паузы произнёс:

— Я рекомендовал Герману Елизаровичу закрыть проект, связанный с поиском и дальнейшей реализацией потенциала вашего гениального Сашеньки.

— Германа? Это который политик? Чернявый такой?

— По документам у него другое имя и отчество, но для вас и такое сойдёт. Перейду сразу к делу: мы вас обследовали, собрали все возможные образцы взаимодействия с мутантом, и получается, вы нам больше не нужны. Мы посчитали, что казне вы обходитесь слишком дорого.

Я понял, отчего у него такая гаденькая ухмылочка. Моё время пришло. Я встал с койки, подошёл к двери и покорно вытянул вперёд руки. Иван Иванович удовлетворительно закивал. Дверь открылась. К моему удивлению, никаких конвойных за нею не было. Комитетчик сам вышел сопроводить меня в последний путь и для уверенности стянул мои запястья большой пластиковой стяжкой. Он шёл за мной следом, подталкивая в спину лёгкими тычками и указывая направление, а сам при этом не умолкал ни на секунду. Иван Иванович говорил мне, что я старый дурак и мне следовало ещё в самом начале добить Сашеньку, а не цацкаться с ним. Вот к чему меня это привело? К тому, что мутант вырос и натворил кучу нехороших дел, вот к чему. Он за одну ночь укокошил более пятидесяти человек, а это всё добросовестные налогоплательщики и кормильцы. Одной только продукции уничтожено на два миллиарда. А кто всё это будет возмещать? Вот угадай, дедушка, кто это будет оплачивать? Так что вы оба — вредители в особо крупных размерах. А вредителей не судят — их ликвидируют. Да вот, кстати, полюбуйся, пока есть возможность.

Он остановил меня перед выпуклой бронированной дверью с маленьким окошком на уровне глаз. Внутри я увидел своего бывшего директора Быка, прикованного к электрическому стулу.

— Покусившемуся на порядок да воздастся, — холодно прокомментировал Иван Иванович, наблюдая за моей реакцией. Помолчал и продолжил уже более пафосно:

— Он думал, что может нагнуть систему, но мы тут тоже лаптем щи не хлебаем. Мы — цепные псы правосудия, мы всегда на острие и в первых рядах, а он пусть теперь Сатане жалуется.

Сказав эти слова, он поднёс к уху маленький телефон и коротко приказал:

— Жги.

Я увидел, как стёклышко на двери ярко вспыхнуло, и тут же зажмурился от нестерпимого света. Мне показалось, что я слышал, как Бык кричит. Нет, видимо, почудилось — это всё причуды воображения. Меня затрясло. Ноги стали как ватные, я опёрся рукой о стену, а рядом похохатывал довольный собой Иван Иванович. Пока я трясся, он рассказал мне, что за дверью вовсе не электрический стул, а экспериментальная установка на микроволнах. Тельце казнённого прожаривается за несколько секунд до состояния хрустящей корочки вместе с костями, а затем стул опускается, и оставшийся пепел удаляют при помощи воздуходувки. Надо лишь немного подождать. А вот, они уже и закончили. Будьте любезны.

Железная дверь открылась, и я увидел стул без каких-либо признаков останков директора. Он был чистый. Подозрительно чистый. И я замешкался.

— Ну что же вы. Садитесь, садитесь. В ногах правды нет, — добродушно посоветовал мне Иван Иванович, подтолкнув в спину.

На меня накатил страх. Отчётливый, неодолимый. Умом я понимал, что всё, конец, в висках гулко стучало, да ещё некстати так подло и внезапно закололо под сердцем, мешая насладиться последней минутой прежде, чем всё закончится. Но отчего-то мой разум твердил, что всё происходит как-то неправильно. Хотя, может, и наоборот, успокаивал, заставляя до самого последнего момента отрицать конечность бытия. Может, попросить сигарету? Всегда должно быть время насладиться последней минутой. А как же Сашенька. Нельзя думать о себе. Думай о том, кого сейчас хочешь увидеть больше всего на свете. Вспомни хотя бы его лицо и какой он был смешной, когда перепортил в подъезде все лампочки. А помнишь, ты учил его кататься с горки и как он радостно смеялся... И как мы вместе ели мороженое, а он удивлялся, почему оно, такое холодное, но при этом вкусное.

Глаза против воли заволокло слезами, мне показалось, что он такой маленький стоит рядом со мной и протягивает мне руку. Всего лишь силуэт, а может, это всего лишь боль моего сердца. Говорят, при инфаркте возможны галлюцинации. Всё же лучше, чем ничего. Пойдём, сынок, ты поможешь сделать папе последний шаг к неизвестности... Не печалься, мой маленький зубастый ангел, я не плачу. Видишь, я улыбаюсь. Я старался быть тебе хорошим отцом...

— А чё ты лыбишься? Подслушал? — рявкнули мне прямо в ухо, и я очнулся.

Беспомощно моргая глазами, я повернулся на голос, пытаясь понять, чего от меня хотят. Ведь я уже практически ушёл, а меня снова вернули с небес на грешную землю. Делай уже своё дело, палач. Но он отчего-то медлил, словно сомневался. Да и вообще, Иван Иванович имел вид кота, который только что воевал с собаками. Он злился и крутил в пальцах сотовый телефон.

— Пошли за мной! — он мотнул головой, показывая на выход.

— Что-то случилось?

Комитетчик не отвечал и не оборачивался. По его походке было видно, что он буквально кипит от гнева. Мы миновали несколько коридоров, дошли до лифта, а потом стали опускаться на самый нижний этаж. Ехали долго. Дважды лифт останавливался, и к нам присоединялись незнакомые мне люди в военной униформе. Им всем было надо туда же, куда и нам. После лифта мы снова куда-то шли, прошли через лаборатории со стеклянными стенами, прошли небольшой сад — но неба тут не было, только искусственное освещение, — прошли через комнату, где нас опрыскали какой-то водяной взвесью, похожей на санитайзер, а потом открылась очередная бронированная дверь, и мы очутились в большом помещении, более всего напоминавшем командный пункт. Только очень современный и технологичный. Мне его даже сравнить было не с чем, разве что с каким-нибудь заграничным фантастическим фильмом. С непривычки зарябило в глазах. Тут было множество больших экранов с изображением карт местности, всякие снимки из космоса, на некоторых шла трансляция новостных каналов, и повсюду на рабочих местах сидели люди в шлемах, закрывавших верхнюю половину лица, и что-то делали. Я так и не понял, что именно, но у них были странные перчатки с диодной подсветкой, они совершали ими всякие манипуляции: гладили перед собой воздух, дирижировали, а кое-кто просто водил указательным пальцем туда-сюда. В самом центре стояла широкая тумба высотою три метра, обрамлённая сверху никелированным поручнем и украшенная дизайнерской металлической лесенкой. Я мысленно обозвал её «капитанский мостик». И оказался прав. По крайней мере, когда мы только вошли, там точно кто-то ходил и покрикивал на всех сверху. Когда же мы подошли поближе, я увидел, что командует всем тот самый политик, которого Иван Иванович называл Германом. Он заметил нас и приветливо помахал рукой.

— А вот и вы! — обратился он ко мне, свесившись вниз. — Рад, необычайно рад видеть вас в добром здравии.

— Не могу сказать то же самое, — проворчал я.

Герман Елизарович посмотрел на меня с недоумением, потом перевёл взгляд на моего сопровождающего.

— Иван Иванович, почему он ещё в наручниках? Потрудитесь отпустить гражданина.

— Извините, — хмуро и без всякой подобострастности ответил тот. — Ваш звонок был таким внезапным, что я до сих пор не могу поверить.

— А всё же придётся! — весело погрозил ему пальцем политик. Он подумал и спустился с высокой тумбы, но продолжал смотреть на нас сверху вниз. — Премьер-министр только что выдал ему помилование.

— Что-что? — не поверил я.

— Всё прекрасно, голубчик. Сам! — тут он многозначительно показал пальцем на потолок. — Лично взял дело под свой контроль. Вы нам больше не интересны, это правда, но теперь вашим сыном будут заниматься другие органы, в том числе представители иностранных организаций под эгидой ООН. Вас же велено отпустить, а меня, можете поздравить, переводят на новую должность. На повышение, хе-хе... Может, шампанского?

— Поздравляю, — ошеломлённо пролепетал я, но тут в разговор вклинился Иван Иванович.

— Премьер-министр ещё на связи? — деловито уточнил он.

— Нет. Мы только что закончили разговаривать.

— А вы ещё раз позвоните и переспросите у него про помилование, — попросил комитетчик.

— Вы отдаёте себе отчёт? Буду я его ещё по всяким пустякам...

— Позвоните, я настаиваю. Вдруг это были мошенники? И включите громкую связь. Под мою ответственность...

Герман Елизарович, пожимая плечами и бормоча: «Да пожалуйста, раз вам погоны жмут, кто я такой...», набрал номер, но комитетчик вдруг потребовал отдать ему сотовый, затем отошёл к одному из столов и положил перед сотрудником в шлеме. Сотрудник поводил руками над телефоном, и в зале раздались громкие гудки. Я повертел головой и понял, что звук идёт из настенных колонок, коих тут было множество. Иван Иванович шустро отнёс сотовый телефон обратно к тумбе и отдал хозяину.

Гудки прекратились, и все услышали мужской голос.

— Внимательно? Что-то забыли, Герман Елизарович?

— Да... Я по поводу помилования...

— У вас что-то с ушами. Я вам сказал чётко и ясно — отпустить его, а остальное не ваши проблемы. Вы же хотите получить новую должность? Восемь лет как хотите. Тогда почему перезваниваете? — голос был усталый и требовательный. Я заметил, как Иван Иванович хищно улыбнулся.

— Я... — политик сделал страшные глаза, сигнализируя комитетчику. Тот сделал жест рукой: «Спокойно», — после чего взял с ближайшего стола наушники с микрофоном и уже самостоятельно подключился к их разговору.

— Сашенька, — сладким голосом позвал он. — Ты меня хорошо слышишь? Твой папа у нас. Хватит от нас бегать и притворяться премьер-министром. Тебе нужно лишь прийти туда, куда мы тебе скажем, и — обещаю — будет всё хорошо.

Политик покачнулся на тумбе, выпучил глаза, схватился за поручень и, словно рыба, начал хватать ртом воздух, а комитетчик заметался по командному пункту, знаками раздавая загадочные указания. Казалось, люди в шлемах его не видели, но каждый из них кивал, получив свой знак, и тут до меня дошло, что это ловушка. Иван Иванович каким-то образом дал знать моему сыну о том, что меня собирались казнить, и ребёнок, конечно же, попытался освободить папу.

— Нет, — послышался из динамиков голос моего сына. — Жизнь за жизнь. Меняю моего отца на вашего премьер-министра.

Иван Иванович снисходительно хмыкнул и зачем-то приложил ладонь к микрофону.

— Ты блефуешь, маленький негодник, — сказал он. — Мы знаем, где премьер-министр, и тебя там нет. Ты где-то поблизости прячешься. Я давно в курсе, что ты пытаешься проникнуть в наш бункер. Только зачем лазить через канализацию — ты же простудишься. Ты приходи к воротам, а мы тебя встретим. Там и с папкой пообнимаешься. Ты же соскучился по папке, а уж как он тебя ждёт. Всё будет нормально, приходи, не ссы.

— Я могу добраться до любого вашего родственника, — задумчиво произнёс мой сын. — Не думайте, будто бы вы в безопасности.

Комитетчик торжествующе хлопнул ладонью по колену.

— Да мы и не думаем, Сашенька. Не думаем! Но ты один, а нас много. Всех не перебьёшь, понимаешь? Уясни это наконец. Вы с папкой будете жить по нашим правилам или умрёте — третьего не дано. Ты имеешь дело с государством. С системой. Стань частью системы или умри, понимаешь, о чём я? Нет ещё? Ты можешь убить любого политика, но на его место придёт другой. Можешь убить всю мою семью — я расстроюсь, но это не важно. Моя жизнь неважна, точно так же как жизни любого из нас. Забери жизнь человека — он умрёт, но государство останется и всё равно добьётся своих поставленных целей. Государство — это множество людей. Нас очень много, и мы все существуем как единое целое в недоступной твоему разуму формации. Тебе никогда не победить государство. Точно так же как и меня — выразителя его интересов. Сейчас нам интересен ты, поэтому изволь: лапки кверху и сдавайся. Мы обещаем тебе комфорт и удобную клетку. Поверь — я с тобой максимально честен. Ты послужишь интересам государства, как и мы все. Да, ты отличаешься, но и мы все отличаемся друг от друга, мы разные. Однако, объединившись в государство, мы становимся частью чего-то большего. Мы — общество, мы кооперируемся и постоянно улучшаем свой быт. Мы обещаем тебе стабильность, сынок. Равные права гражданина, образование, право на труд и на отдых, право ходить на выборы в конце концов. У нас очень много прав, а наша конституция лучшая в мире.

Сашенька не ответил. Вместо этого мы услышали странное бульканье, и через мгновение я догадался, что мой сын снова плачет. Ему было плохо одному. Он хотел ко мне, но понимал, что нельзя и будет только хуже, если его поймают.

— Сынок, не слушай их! — не выдержав, крикнул я в потолок. — Забудь про меня. Ты живи, главное! Ты сильный! Ты всего достигнешь!

Но он не ответил. Послышались короткие гудки. Связь прервалась.

Иван Иванович подбежал ко мне и отвесил тяжёлую пощёчину.

— Заткнись, идиот!

— Да пошёл ты к дьяволу, гондон убогий!

— Заткнись, я сказал! Пристрелю!

Он повалил меня на пол и принялся больно пинать ногами.

— Признайся... Ты такое говно от того, что у тебя отца в детстве не было? — прохрипел я, пытаясь закрыться руками.

— Пошёл на хер! Я детдомовский!

— Сука! Да ты ещё и завистливое говно! Никакого сочувствия другому приёмышу. Так воспитали...

Последние слова я буквально выплёвывал вместе с кровью. В запале Иван Иванович разбил мне лицо и губы. Возможно, он совсем добил бы меня, но его отвлёк один из сотрудников, принёсший ему планшет и шепнувший на ухо: «Запеленгован». Комитетчик тут же успокоился, кивнул сотруднику и на пальцах изобразил клетку. И тут я понял, что местонахождение моего сына перестало быть тайной, значит, всё это время мой палач просто заговаривал ему зубы. Зубы... У меня их совсем мало, но я всё же задумался о том, чтобы вцепиться ими в лодыжку этого ужасного нелюдя. Тратить столько ресурсов на поимку одного испуганного ребёнка — это каким чудовищем надо быть.

А пока я прицеливался, в дело неожиданно вмешался политик. Он опомнился, осознал, что его использовали, и тут же захотел долю от пирога.

— Не забывайтесь, Иван Иванович! Тут главный я! Соблюдайте субординацию! — завопил он. — Никаких клеток. Никакого насилия, всё должно быть добровольно. Я сам лично, дистанционно, приму участие в организации встречи отца и сына.

— Ой, да идите уже отдохните, Герман Елизарович, — с досадой в голосе отмахнулся от него комитетчик. — Доверьте дело профессионалам.

— Вы гарантируете мне это?

— Герман... — вздохнул Иван Иванович. — Группа захвата уже в пути. От дронов ему не спрятаться. Уверяю тебя, всего через пять минут...

Резко моргнул свет, погасли все экраны, и комитетчик, запнувшись на полуслове, не успел договорить. Люди в шлемах загомонили, засуетились, начали их снимать, некоторые вставали из-за столов и оглядывались. Пользуясь возникшей заминкой, мне удалось перевести себя из лежачего положения в полусидячее — руки-то были связаны, и это мне очень мешало. Я увидел, что на всех экранах появились цифры, как на электронных часах. Ровно две минуты, а затем начался отчёт в обратную сторону. В зале началась сумятица, все орали друг на друга, никто ничего не понимал, но, судя по выкрикам, работать было нельзя, потому что все разом потеряли доступ к электронному оборудованию. Сверху с тумбы заверещал Герман Елизарович, требуя объяснений, что это за цифры на всех экранах такие, это не смешно, господа, в такой ответственный момент, не смешно. Иван Иванович, угрожая пистолетом, попытался послать несколько человек выяснить, в чём проблема, и для начала проверить серверную. И тут все услышали громкий голос моего сына.

— Пожалуй, вы правы, — произнёс он. — Я ничего не могу противопоставить целому государству. Поэтому я принял решение. Я хочу равных шансов. Если уж меня будут преследовать всю мою жизнь, то делайте это без своих продвинутых инструментов. Это значит: на своих ногах, своими руками, камни и палки — так и быть, можете применять.

Герман Елизарович испуганно посмотрел на комитетчика, ища глазами поддержки, но тот тоже ничего не понимал.

— Выбирайте, прошу вас, — попросил Сашенька. — Вашингтон или Лондон. Как только вы выберете, я пошлю туда несколько межконтинентальных ракет. Предлагаю испытать в деле новые, не имеющие аналогов модели «Кистень» с разделяющимися ядерными боеголовками. Про них ещё в газетах писали: от этого оружия содрогнулся весь Запад.

На двух самых больших экранах тут же появились изображения соответствующих городов в реальном времени. Обычная городская жизнь: улицы, машины, яркая реклама магазинов и множество людей, чья жизнь должна будет кардинально измениться... Кардинально и бесповоротно. Я понял, что мой сын и не думал шутить. Это всё правда. Но Иван Иванович, видимо, не знал моего сына так же хорошо, как знал его я.

— Ты блефуешь! — закричал он, поднимая голову. — В нашем центре нет доступа к ядерному оружию. Скажу больше: ни у кого его нет, никакому мутанту не взломать секретную автоматику.

— Сначала я так и хотел, — подтвердил Сашенька. — Думал: изолирую ваш бункер, закрою изнутри, а потом перещёлкаю вас внутри как крыс. Но ваши слова о государстве и его значении заставили меня задуматься. Я благодарен вам за науку, теперь в моих интересах, чтобы вы выжили. Вы ведь знаете, что будет в дальнейшем, когда ракеты упадут? Начнётся цепная реакция. Ракета за ракету, зуб за зуб. Мне будет интересно понаблюдать, сможет ли в результате государство сохранить свою государственность. И вообще: будет ли всем хоть какое-то до меня дело?

— Я так и думал, ты лжёшь, щенок! Не забывай, у нас твой папочка! — Иван Иванович погрозил кулаком в потолок.

— Верно. Поэтому сидите себе под землёй спокойненько. Вам сейчас здесь безопаснее, чем наверху, а мой папа — гарантия вашего дальнейшего существования. Через полторы минуты ракеты взлетят. Вы уже выбрали? От себя предлагаю Лондон.

— Только не Лондон! — взвизгнул покрасневший от страха Герман Елизарович. — Там моя дочь. Там Машенька!

— Значит, Вашингтон? Ну тогда я от себя сообщу вашему руководству о вашем выборе. Должны же они знать, кого им благодарить за новый миропорядок. Хотя сейчас так говорить не модно. Назовём это отрицательной стабильностью, — согласился мой сын.

— Сынок, не надо, — попросил я, осторожно вставая на ноги. — Оно того не стоит. Эти люди ни в чём не виноваты. Ты погубишь миллионы людей.

— Папа, ты велел мне выживать, и я следую пути собственного выживания, — спокойным голосом отвечал Сашенька. — Они тебя всё равно могут убить в любой момент, я смирился. Теперь моя очередь позаботиться о себе. Ты не переживай, всё честно. Все присутствующие здесь могут мстить и охотиться на меня сколько влезет. Если, конечно, следующую зиму переживут. Равные шансы, папа. Я всё сказал. Одна минута до запуска...

И началось. Тут такое началось, что я просто не понимаю, как могло произойти разом столько всего за какую-то несчастную одну минуту... Актриса Гурченко и то про пять минут пела...

Послесловие

Нормально у нас всё теперь. Больше никаких Иванов Иванычей, Петров Петровичей и всяких там заграничных агентов Смитов — никто за нами не охотится и не преследует. Сильные мира сего предпочли комфортную жизнь каменным пещерам, кто бы мог подумать. А я был уверен, что Иван Иванович пойдёт до конца. А тогда, в бункере, кто нам только не звонил, кто только нас не упрашивал. Сашенька по всему миру такой бардак устроил — три месяца прошло, а военные до сих пор разгребают. А мы, пока суд да дело, в кругосветное путешествие намылились. Вычислить-то нас передовыми средствами всё равно нельзя — мой сынок теперь любой спутник-шпион может заблокировать. По крайней мере, он так мне сказал, и я ему верю. Он ведь у меня не только электромагнитными, но и радиоволнами управляет и ещё всякими непонятными мне, старику, загадочными явлениями. Чего стоит только перехват радиостанции Судного дня. До сих пор смеюсь над тем, как он послал с неё всего три сообщения, а в мире все военные сразу на дыбы. «Крякотрах», «Жопорвань» и «Гитлеркапут» — и всего этого оказалось достаточно, чтобы все поверили. А я раньше думал, что это всё шуточки радиолюбителей. Папа Римский в бункер дозвонился, американский президент, да что там — из Израиля позвонили, какой-то Юзик, я его не знаю, но его знал мой мучитель Иван Иванович. Как же он тогда заверещал от свалившегося на него груза ответственности — это надо было видеть, но подробно расписывать тот бардак, который царил на командном посту всю последнюю минуту, не вижу смысла. Скажу только, что меня отпустили. Герман Елизарович лично сбежал по лесенке, чтобы освободить меня, и героически закрывал своей широкой спиной от нападок недостойного Ивана Ивановича. Дай Бог ему здоровья всякого, очень надеюсь, что его после случившегося свои же не закопают. А вот Иван Иванович точно уже не жилец. Слишком много взял на себя секретный дядя, а такие промахи не прощают. Ну да нам с Сашенькой совершенно до фонаря, мы отныне свободны от всякого государственного внимания. Будем жить где хотим, а надоест — переедем в другое место. Мир большой, и он прекрасен, всем места хватит, главное — не наглеть.