10
Снега в эту зиму навалило знатно, да то вам и так ведомо. Сугробов в селе намело - бабам по пояс, мужикам - по чуть ниже. Морозы в сочельную неделю стояли злые, трескучие, инеем сады изукрасили, да заставили непутевых хозяев паршивых кобелей со двора в хаты загнать.Чем тут же воспользовалась лисица, повадившаяся душить кур в птичнике бабки Никитишны.
Зайдет бабка по утру к курам, чашку ячменя принесет, а от одной из несушек токма перья на полу и лежат. Уж что она только не делала. И в церкву молиться ходила, и соседа силки поставить просила, и шкварки с гадостью, взятой у местной ведуньи, по двору раскладывала. Ничего не помогало.
Был бы дед жив - чего-нибудь да придумал бы, охотником был знатным. Да года три уже как прибрала его лихоманка проклятущая. Дочки замуж повыходили, да по окрестным селам разъехались. Мать не забывали, конечно. Да часто ли в такую даль находишься? К тому ж и своих забот уже у каждой было невпроворот. Мужья достались рукастые, хозяйственные с землей да скотиной. А там и детки пошли один за другим.
Звали они мать к себе переехать, да не разорвешься ведь! А к одной из дочек уехать - другую не уважить. По весне да осенью приезжали дочери на возках с мужьями, помогали хлеб сеять да убирать. А у ж с капустой Никитишна и сама справлялась.
А в ту зиму травница с ейным мужем на ярмарку пошли, да в лесу их волки и задрали. Осталась у них дочка десяти годков. Мала, да науку мамкину перенимать начала и многие травки по именам знала, и какая зачем нужна. Так Никитишная её и приютила. И дело Богу угодное сделала, и самой не скучно и дитё под присмотром. А та умница-разумница. И по хозяйству поможет, и травок каких из лесу принесет, чтоб у бабки спина не болела. А в конце лета и вовсе, грешно сказать, домового откесь домой притащила. Назвали это диво лупоглазое Кузькой, за печкой поселили, да молоком козьим подкармливали.
Так и жила Никитишна в старом своем доме с девчушкой Анюткой, домовым Кузькой, козой Пеструхой и двумя десятками несушек. Жили не тужили, да по весне подпол залило и семя для посадки попортило. Не захотела Никитишна дочек бедой той смущать, да и взяла семя под посадку в рост у местного мироеда Мишки Гнедского. Два мешка взяла, по осени три мешков вернула, три себе до весны оставила, да на том и успокоилась.
А тут близиться ночь волшебная, ночь Рождественская. Люд честной уже с утра самого готовится. Кто ели во дворах наряжает, кто по дворам ходит Христа славит. А кто с самого утра зенки залил, да песни похабные на всё село орет. Детишки кто на чем с горы катятся, да в снежки играют.
Никитишна с утра расстаралась, булок разных налепила. Какие в печь уже поставила, а какие уже и из печи достала. Стоит, руки по локоть в муке.
Тут слышит в сенцах дверь хлопнула. И только хотела кликнуть Анюту, чтоб посмотрела кто там пришел, как отворилась дверь в хату и в клубах пара явился Мишка Гнедской персоной самоличною. На голове треух собачий, на плечах шуба заячья, на ногах портки ватные да валенки узором хитрым расшитые. С валенок на пол комья снега не сметенного валятся. Морда красная с морозу. Губёхи кривит с видом недовольным, будто чем нехорошим под носом понамазано. Огляделся Мишка придирчиво, в красный угол перекрестился обстоятельно, стоит бороду оглаживает. По всему видно, пришел человек не Христа славить, а с делом сугубо важным.
- Здрав будь, Михаил Никифорович! - говорит Никитишна - Проходи, присаживайся, угостись чем Бог послал.
Мишка треух на лавку скинул, патлы пятерней пригладил, шубейку на пузе растегнул, да так за стол и уселся. Поднесла ему хозяйка пирожков горячих, да кружку молока козьего.
- А я к тебе, старая, с делом пришел. - говорит Гнедской, а сам знай пирожки за щеку закидывает. - Надось нам с тобой конфликт наш порешать.
- Это какой такой “конфликт” - удивляется бабка. - Вроде и не ругались мы с тобой.
- Ругаться - не ругались, но то дело поправимое. А конфликт вот какой, зерно ты у меня в рост брала? Брала. А процент возвращать когда собираешься?
- Мил человек! - всплеснула руками Никитишна. - Так возвратила я тебе всё до зернышка. Али запамятовал?
- Всё да не всё. - ухмыляется Мишка да из-за пазухи бумагу тянет с печатями синими - Вот здеся, старая, русским по белому написано, что обязуешься ты вернуть мне три мешка зерна по осени, да еще три до Рождества Христова. А рождество вот оно, сегодня празднуется. Где моё зерно?
- Михал Никифорыч, побойся Бога! - распереживалась бабка - Не про то мы с тобой договор вели. Да и неграмотная я бумаги читать.
- По что договор вели - то дело одно. А что в договоре записали - то дело другое! Ну а что неграмотная - так то и вовсе твоя беда, про то мне интересу нет. Есть договор - есть долг. А коли увиливать станешь я с людьми судейскими в другой раз приду и по миру тебя пущу. Вместе с приблудой твоей. А козу в счет штрафу заберу. Эта, самая, как её там, деревянное такое… Пеня называется, во! Так что сроку у тебя… - Мишка достал из кармашка на пузе ходики серебряные на цепочке, повертел из по-разному, что-то прикидывая. - Сроку тебе до без пяти минут полночь! А завтра я буду уже по-другому с тобой разговаривать. Не по-доброму!
- Да как же так… - взметалась Никитишна по комнате. То рушник теребить примется,то табурет переставит. Остановилась у стола, будто сказать что веское хотела, да сникла в раз. Взяла блюдце, налила в него молока, да к печке вместе с пирожком и отнесла.
- Не по-людски это, Миша, не по-людски. - приговаривает бабка. - Кто ж тебя кривде такой научил-то?
- Есть в городе умные люди. - отвечает мироед - Нужных людей знают и, если что, свидетелями будут. Так что, бабка, не доводи до греха…
И осекся на полуслове, гад. Зенки выпучил и пальцем тыкает куда-то бабке за спину. Проследила Никитишна взгляд его и видит, как из-за печки Кузька выглянул, да молоко с пирожком к себе и уволок.
- Это что у тебя… такое? - спрашивает Гнедской, а у самого глаз дергается.
- Это? Домовой. Кузьма. Анюта по лету привела.
- Какой ж это домовой, дура старая? Это ж натуральный упырь.
- Какой тебе упырь?! - разозлилась вдруг Никитишна - Ты упырей чтоль не видел? Здоровые, злющие. А в этом от полу два аршина, да нрав добрый и ласковый. По хозяйству помогает, добро приносит. Не то что ты, ирод брехливый! А ну пшел с мого двора пока ухватом по горбу не отходила!
- Всё, всё! Ухожу. Иш распетушались. Только всё едино, зерно сегодня жду под расчет! А не будет - пеняй на себя. И упыря свого на цепь посади, а то, не ровен час, проснешься с перегрызанным горлом. К сроку зерно жду, к сроку!
Схватил Мишка треух, да и ушел хлопнув дверью. А Никитишна на лавку бухнулась. Сидит, плечи трясутся, по морщинам слёзы текут от обиды на мир проклятущий да Мишку мироеда.
Дверь тут снова скрипнула и в избу забежала Анюта. И когда только уйти-то успела? Закружилась вокруг бабки, настою ей валерьянового в кружке подаёт.
- Не печалься, бабушка. - говорит. - И на эту гадину управа найдется. Не теперь, так опосля. Это за нас вступиться не кому, так ведь не остановится Мишка, да на кого не того и нарвется. Люди такое не прощают. Вот увидишь, бабуль.
И тут снова дверь хлопнула. Глянули в окошко, а это Кузьма куда-то пошел.
- Куда это он? - спрашивает бабка.
- Да кто их, домовых, с их домовыми делами знает? - отвечает Анюта - Может по воду, а может за дровами. Давай лучше, бабуль, из подполу зерно доставать. Всё одно житья нам не даст мироед проклятущий.
Посидели еще, поохали, да пошли мешки доставать.
А в это время домовой Кузьма, он же упырь Фрол, умерший и восставший в пятнадцать годков. Он же известный в кругах недобрых как домушник Сухой, тать, лиходей и беглый каторжник, шел по селу к дому Мишки Гнедского. И такая у него в душе тьма и злоба бушевала, что попадись кто на пути - разорвал бы да не заметил. Ибо обидели две души, ближе которых не было у Фрола на всём белом свете. Ни в жизни, ни после смерти.
Шел Фрол и вспоминал как по весне дёру дал с каторги, куда загремел за домушничество и прочие дела лихие. Хотел к знакомцам добраться в губернскую столицу, чтоб там залечь на дно и переждать шум. Шел долго, скрывался от погони, прятался от людей. Жил грабежом мелким, светиться не желаючи, да всё одно попался недалече по глупости. Пять дней лесами от погони уходил. Травили его как зверя дикого, Егерями обложили со всех сторон, да собаками рвали.
Вот тогда-то, поломал он двух гончих, его настигших, выпил их чтоб силы пополнить, да и вывалился на полянку лесную. А на той полянке девчонка травы собирает. Увидела она его, всклоченного, жалкого, сплошь в укусах да рваных ранах, заохала запричитала. Раны из туеска водой промыла, травы приложила, подол рубахи не пожалела на перевязки пустить, в руки петушка сахарного на палочке сунула, да за собой в село повела. И шел Фрол будто оглушенный, петушка того крутя в руках рассеянно, ибо за всю жизнь и смерть слова доброго не слышал заботы искренней не чуял.
Привела его девочка, Анютою назвавшаяся, в село, в хату завела, бабке сказала, что в лесу домового сыскала. Тут уже бабка заохала, баньку истопила, пирогами рыбными накормила, за печкой постелила и сказала: “Вот, Кузьма, теперь это твой угол.” И сидел он за печкой как громом пораженный, ибо никогда не было у него свого угла и никогда не был он по-настоящему сыт.
А как егеря в село пришли, так Анюта сказала, что не видала никого. И бабка только плечами пожала.
Сидел Фрол за печкой и думал, что вот сейчас успокоится всё, выпьет он девчонку с бабкой, да к дружкам и подастся. Думал так и уже сам себе не верил. А потом как-то храбрости набрался подошел к Анюте и говорит ей: “Ты же знаешь, что не домовой я. Упырь.”. А Анюта палец к губам ему приложила и отвечает:” В доме живешь - значит домовой.” С той поры этой темы и не касались. А Фрол в житье сельское втянулся и даже удовольствие с него получать стал. То дров наколет, то на речку на рыбалку сходит, иль крышу подновит, если протекать станет. А последние две ночи за лисицей проклятущей следил, да выследить всё никак не мог.
И тут Мишка припёрся, пишите краше! Порядки свои наводить стал, да мошенничать вздумал. Всколыхнулось внутри у Фрола что-то темное, почитай уже и забытое. Прям в избе бы и придушил мироеда, да не хотел бабку пугать. Посидел сколько терпелки хватило да вот и пошел в гости к Гнедскому. Поспрошать за договорчик.
Пришел Фрол ко двору мироедову, одним прыжком через забор перемахнул, на пса так зыркнул, что тот в будке спрятался да со страху так трястись начал, что цепь зазвенела. Рванул Фрол дверку в избу на себя, только засов и отлетел, как и небыло. Сила-то дурная, упырья. И злоба душу гнетет. А Мишка Гнедской сидит за столом, да анисовку кушает, груздём маринованным заедает. Увидел Мишка упыря, с лица спал, креститься начал.
- Что, падаль, - спрашивает Фрол, - не работает крестное знамение? А отчего ж так-то?! Может грех какой на душе, что сила святая отвернулась от тебя, а?! Чего молчишь, мурло?!
- Я в праве своем! Вот те крест! Не убивай! В праве я! - запричитал Мишка.
- Это в каком таком праве, падаль? - спрашивает упырь, а сам стол с закусью с пути отбрасывает, только бутылка анисовки у Мишки в руках и осталась.
- Так договор! Договор же! Сама бабка подписала, никто не неволил. А там в конце самом, мелкими буквами, условия дополнительные. - дал петуха мироед, бутылку аки младенца к груди прижимая.
- И кто тебя, шельма, фокусам таким научил? - спрашивает Фрол. - А ну говори быстро, пока горло не порвал и досуха не выпил!
И Мишка заговорил. Быстро-быстро. Имя за именем. И что не имя - то дружок старый фролов, да подельничек. И с потока словесного так мерзко Фролу стало, что рука сама за пазуху сунулась, где обычно кастет носил, да и извлекла на свет божий петушка сахарного на палочке. Того самого. Стоят и смотрят вдвоем на того петушка и в хате тихо-тихо, только слышно как поленья потрескивают.
- Ты это, Михал Никифорыч, от бабки отстань. Христом Богом прошу. А за долг я с тобой сам расплачусь. - сказал Фрол, петушка спрятал да на выход отправился.
- А тебя как звать-то, упырь? - спрашивает мироед осипшим голосом.
- Не упырь я. Домовой. Кузькой кличут. - сказал тот, да и ушел из хаты, аккуратно за собой двери прикрыв.
Как Кузьма добрался до своей хаты, он и не заметил. Достал коробочку с махоркой, свернул папироску, засмолил. Думал о разном, а сам всё петушка в пальцах вертел. А вокруг вечереет, песни по селу волной идут от одного края к другому. То баян заиграет, то дудки. То ряженные мимо двора пробегут да кого в сугробе закопают. Празднует люд, веселится, частушки богохульные поёт. Али иную похабщину.
Мне сегодня между ног
Как-то очень весело
Это милка мне на хер
Бубенцы навесила!
Тут чу! Движение какое-то. Пригляделся Кузьма, благо в сумерках видит что та сова, а то лисица в курятник шастнула. Подкоп свежий устроила, шельма. Ну тут уж он не оплошал. Домовой домовым, а скорость с реакцией упырья. В птичник сунулся, да тут же рыжей шею и свернул и только потом куры опомнились да гвалт подняли.
На тот шум Анюта из хаты выскочила в одном домашнем.
- Кузечка, ты что ли?!
- Я, Анют. Вот, лису подкараулил. Знатный тебе воротник справим. - улыбается Кузьма.
Анюта ему на шею кинулась, обняла и говорит тихо, будто кто услышать может.
- А я уж испугалась что ты Мишку душегубить пошел. А ты тут. Хозяйничаешь.
- Ну что ты, Анют, - отвечает Кузьма. - Какой душегубить? Что я, упырь чтоль какой? Я ж в доме живу, значит домовой. А домовые душегубством не занимаются.
Зашли в хату, а там санки и мешки с зерном. И как уж тут Кузьма не уговаривал Никитишну погодить с возвратом “долга”, как не обещал договориться в Гнедским - ниче не помогло. Уперлась бабка на своем: “Зерно отдам, пусть этому гаду оно поперек глотки встанет! А до весны как-нить доживем на капусте и репе, да и люди, прознав про такой обман, в беде не оставят”.
Делать нечего. Закинул Кузьма на санки мешки, впрягся в них что тот коник, да и пошли они втроем к мироеду.
А тут шум по селу, крики “Пожар! Туши!”. И народ весь в туже сторону бежит.
Добрались Никитишна, Анюта и Кузьма до двора мироедского. А там всё полыхает как на масленицу. Да почитай уже всё село собралось. Кто вёдрами воду с колодца таскает, кто снегом засыпает, кто поленья подбрасывает.
Шум стоит страшный. Животину со двора выгоняют, чтоб не погорела, мешки из амбара выносят. Ктось смелый даже в избу забежал, Мишку из огня достал, да тот уже и угореть успел по пьяной лавочке.
Ну а без пяти минут полночь, ровно к сроку, крыша у избы внутрь просела и всё добро, что вытащить не успели под собой и похоронила.
Постояли еще Никитишна с Кузьмой и Анютой, на уголья посмотрели, потом решили, что на всё воля Божья да домой и вернулись.
Вот так всё и было.
Вот те крест.
По существу же могу сказать следующее:
Куда после всего этого подался домовой Кузьма, он же упырь Фрол, он же домушник Сухой - знать не знаю. Вернется ли? Бог весть. С травницей Анютой деловых связей никаких не имел. Кисет с дурман-травой не мой, не иначе как подкинул кто. Мужиков подпустить красного петуха мироеду не подначивал. С чего у Мишки Гнедского на затылке шишка сыскалась как от удара поленом - не ведаю. Куда делась мошна мироедова и на что мужики седьмицу по кабакам бражничали - не знаю. Ходики серебряные с цепочкой в сугробе нашел как с ведрами до колодцу бегал да пожар с селянами тушил. Слухов о том, что мужичков бесы попутали да на недоброе дело подбили - не признаю. Наветы то злые да ложь окаянная.
Паскудник и лиходей, бес Федька. Регистрационный номер в отделе Священного Синода по работе с нечистью №Б-34185.
© Thor
yaplakal.com