8
Предупреждаю: много букв. Рассказ не коротыш.
Нотариус позвонил в самый обычный будний день.
— Никита Андреевич? — голос был сухой, официально-вежливый. — Вас беспокоит нотариальная контора. Уточняю: по наследственному делу у вас появилась недвижимость.
Я даже не сразу понял, о чём речь.
— Какая ещё недвижимость?..
— Дом. А вернее изба в поселке. Собственник — Анна Никонова… в документах также фигурирует как Анна Никонова, — он чуть запнулся, будто сам не был уверен в написании. — В народе её называли вроде как «Баба Нюра».
Вот это имя я помнил. Баба Нюра. Дальняя родственница, почти легенда. Про неё в семье говорили, что она странная, как минимум. Никто из родственников с ней близко не общался. И она вроде этому была рада.
Дом мне был не нужен. Вообще. У меня и так хватало забот, и держаться за чужую развалину где-то на краю карты желания не было никакого. Но мозг, как назло, тут же подкинул то, что зацепило.
Река.
Я «включённый» рыбак. Не «любитель раз в месяц», а такой, который живёт снастями, спорит на форумах, сравнивает эхолоты и может часами обсуждать одну-единственную яму на изгибе реки. И в последние месяцы мне несколько раз попадалась тема про ту самую реку возле того поселка: мол, рыбы там валом, крупняк, щука — как бревно, судак — как оглобля, окунь — как поросёнок. Писали так, что у меня руки чесались.
И всё это вместе — наследство, река, форумы— странно, но щёлкнуло внутри, как застёжка на жилете. Дом мне не нужен, да. Но место… место было слишком вкусным, чтобы проигнорировать.
Я помнил эти детские поездки. Родители возили меня к Бабе Нюре, но ночевать там никогда не оставались. Никогда. Приехали — поговорили (если это можно назвать разговором) — и обратно.
Плохо помнил сами встречи, но отлично помнил ощущения: изба внутри была слишком тёмная. Не «сумрачная», а будто тьма там жила и ей не нравились гости. Под потолком висели пучки сушёных трав, и ещё… перья? Мне тогда казалось — перья. Я постоянно хотел поскорее выйти на улицу, вдохнуть нормальный воздух, где нет этого терпкого запаха горечи.
И Баба Нюра… её невозможно было забыть. Странная, нелюдимая, молчаливая. Никто не видел, чтобы она улыбалась. Всегда стояла со сложенными на груди руками. И смотрела — пронзительно, неподвижно, зелёными глазами, какими-то слишком яркими для её возраста. Говорят, что она занималась колдовством, но мне кажется, это уже выдумки.
Ещё говорили: кроме дома Бабы Нюры в той деревне почти никто не остался. Только какой-то старик вроде живёт.
***************
В общем, через недели две, я уже ехал, сквозь непроходимые леса туда на своём стареньком внедорожнике. Дорога была такая, что машину трясло, а мысли подпрыгивали вместе с подвеской. Часть меня повторяла: «Зачем тебе это?», другая часть кричала: «Рыба! Рыба! Рыба!»
Посёлок оказался мёртвым. Когда-то, говорили, он был многолюдный — сейчас же… тишина и природа. Остальное — заколочено, развалено, заросло. И где-то тут, по слухам, должен был жить тот самый старик-отшельник, но я никого не видел.
Изба Бабы Нюры стояла ближе к реке — тёмная, покосившаяся, из бревен, но всё равно стояла. Как будто ей было всё равно на годы. Во дворе всё заросло сорняками.
Я открыл дверь в избу, замка не было.
Внутри было темно. Икон — никаких. Никаких лампад, никаких «бабушкиных уголков». Только травы. Пучки сушёных трав везде — на стенах, под потолком, даже над дверью. Запах стоял тяжёлый, горький, будто кто-то много лет подряд сушил здесь полынь дымом.
Включил фонарик. Луч выхватил стол, лавку, старую посуду, какие-то мешочки… И странность: в одной из комнат окно было завешано одеялами, как будто там прятали свет.
Я хмыкнул: ну да, как же. Старообрядские штучки — куда без них.
Света здесь явно не хватало, и я решил, что пора навести порядок. Подошёл, взялся за край одеяла и начал срывать его с окна. Потом второе. Третье. И увидел — окно заклеено чёрной бумагой. Прямо по стеклу.
Это уже было очень странно.
Поддел край бумаги ногтем и начал отдирать. Бумага отходила тяжело, с хрустом. Я отклеил угол и заглянул… и на секунду подумал, что вижу улицу. Будто там, за бумажной шторой, есть свет.
Но «окно» было не совсем окном.
У «окна» была странная форма: прямоугольник, а сверху — выступающий квадрат, как будто приставили ещё один кусок.
Оторвал бумагу ещё немного — и вдруг понял, что смотрю не наружу. А смотрю… на себя.
На отражение своего глаза.
Это было зеркало. Заклеенное чёрной бумагой и завешанное одеялами.
Я несколько секунд стоял тупо, не понимая. Зачем зеркало так прятать? Зачем заклеивать его бумагой, как витрину на ремонте? Мне показалось это нелепым.
— Ну что за хрень?! — пробормотал я.
Хотел вернуть бумагу обратно — прижать, чтобы держалась, как было. Но бумага не липла. Клей высох. Она оттопыривалась, словно отказывалась закрывать зеркало вновь. Я махнул рукой: ладно, да и зачем.
Река оказалась в метрах пятидесяти от избы. И вот тут настроение у меня резко стало светлым. Мир расцвёл для меня. Я стоял, смотрел на воду и думал: «Вот за что я люблю такие места».
Подогнал автомобиль к реке. Накачал лодку, установил мотор. Включил эхолот. Прогнал лодку по местности несколько раз — и внутри всё запело: отличный рельеф, рыба должна тут быть. Рыбы действительно было много. Не просто «попадается», а валом.
Ловил, как в хорошем сне. Огромные щуки и судаки, одна за другой. Я вытаскивал, снимал видео, фото — и отпускал. Контента было достаточно… даже слишком. Руки гудели, но в голове было только: «как же хорошо, что я сюда приехал».
Нигде больше я, наверное, не поймал бы столько рыбы за один день.
Жаль только — связи не было. Ни одного деления. Телефон — просто кирпич. Жаль, очень жаль. Я бы сейчас разослал это всем своим чатам — рыбацким, рабочим, друзьям — устроил бы им зависть по полной. Но ничего. Появится сеть — исправлю.
Под вечер, перед самым берегом, эхолот вдруг начал чудить. Сначала выдал какие-то ошибки, потом показал глубину — нереальную. Сначала 300 метров, потом 400… дальше 700… 1000… цифры поползли вверх так, будто прибор сошёл с ума. Потом мигнула надпись «ошибка» — и экран погас.
— Батарея сдохла, — сказал я сам себе.
Посмотрел туда, где он показывал эту нереальную глубину. Вода была обычная — спокойная. Только в одном месте она казалась темнее, будто бездоннее. Ни водорослей, ни бликов — просто тёмное пятно на дне.
Я тряхнул эхолот, постучал по корпусу — тишина. Ладно. Потом разберусь.
Вернулся в избу в отличном настроении. Отвёл душу. Поймал столько рыбы, что на душе было тепло, как после удачного выезда, где всё сложилось.
***************
Смеркалось.
Внутри избы темнело ещё сильнее. Нащупал взглядом старую кровать — она стояла как раз у той стены, где было «окно», которое оказалось заклеенным зеркалом. Теперь, когда я знал, что это зеркало, мне почему-то было неприятно лежать рядом. Смешно. Даже усмехнулся про себя: взрослый, а реагирует как ребёнок.
Снял одежду, кинул спальник поверх пыльных одеял и укрылся курткой. Лёг на спину и уставился в потолок.
Какая тишина.
Такая плотная.
И пока в комнате медленно гасли последние оттенки дня, думал только о рыбе, о том, как завтра пойду снова, и о том, что надо бы всё-таки зарядить эхолот от аккумулятора, который взял как резерв.
Отвернулся к стенке и закрыл глаза. Уже почти проваливался в сон, когда услышал непонятный звук. Он напоминал глухой удар под водой — как будто где-то в глубине кто-то стукнул по толстой доске. И вместе с этим звуком я почувствовал вибрацию по полу, она прошла через лаги и передалась на кровать.
Я резко открыл глаза и повернулся в сторону двери.
В окне, которое было рядом с выходом из избы на улицу, мелькнул свет — как будто кто-то прошёл с фонариком, но свет был слишком жёлтый, слишком тёплый, ровный… как свеча. Он скользнул и исчез.
Я сел на кровать. Всматриваясь во тьму, потихоньку встал и, весь напрягшись, пошёл к двери. В голове пронеслось: наверное, тот старик, который тут живёт, пришёл поздороваться. Только почему ночью? И почему со свечой? Наверное, фонарика нет. Электричества тут нет, как он его будет заряжать…
Подошёл к окну у двери и начал крутить головой в разные стороны. Кромешная темнота. Ни силуэта, ни движения, ни огонька. Будто света и не было.
Выходить на улицу я почему-то не хотел. Хотя в случае чего — замка тут нет, дверь хлипкая, безопасность так себе…
И вдруг — я увидел это.
Пытаясь разглядеть этот свет в темноте за стеклом, я заметил: он появился за окном в соседней комнате и остановился прямо напротив окна у кровати, на которой я лежал. Меня будто ударило током.
Там же зеркало…
Ледяная дрожь пробежала по телу. Сердце забилось так, что мне стало больно в груди. Свет от свечи пробивался из-за края оторванной мной чёрной бумаги — тонкой полосой, но этого хватило, чтобы всё вокруг стало чужим и страшным.
В дверь постучали.
Я машинально посмотрел на дверь — как человек, который всё ещё надеется, что это объяснит происходящее.
И в эту секунду из соседней комнаты раздался голос. Женский. Скрипучий. От него у меня внутри всё оборвалось — потому что голос был не «снаружи» и не «за стеной». Он был здесь.
Я заставил себя повернуть голову.
На кровати сидела старуха с зелёными глазами и вязала, будто это самое обычное дело — сидеть ночью и вязать почти в полной темноте.
— Никита, — сказала она. — А что ты дверь не открываешь? Его нужно покормить, Никита. Теперь это будешь делать ты.
Я не смог ни слова произнести. Только почувствовал, как по спине выступил пот, холодный, липкий. Я машинально, не глядя, за спиной протянул руку — к ручке входной двери, чтобы выбежать на улицу.
И не нашёл её.
Ладонь скользнула по пустоте, по стене, по шершавому бревну. Ручки не было. Как будто дверь исчезла.
Я резко повернулся, чтобы выскочить наружу.
Двери на привычном месте не было.
Я отшатнулся и увидел: дверь медленно ползла по стене, по периметру, будто её кто-то передвигал. Она двигалась — неторопливо, уверенно — в ту комнату, где сидела Баба Нюра. Я смотрел на это и не мог поверить. В голове всё звенело.
Дверь остановилась рядом с тем самым «окном», где свет от свечи пробивался из-за отклеенной мной бумаги.
— Никита, — сказала Баба Нюра. — Иди, вот дверь.
Она скрестила руки на груди — точно так же, как я её помнил. И засмеялась.
Свет из “окна” со свечой вдруг стал настолько ярким, будто он вспыхнул прямо мне в лицо. Я зажмурился, вжался в стену и закричал.
***************
…Открыв глаза, я увидел утро.
В избе было светло. Пахло травами — так же, как всегда. Я сел на кровать, весь мокрый, в холодном поту.
Я посмотрел на заклеенное «окно». Света из него не было. Только тот же заклеенный кусок чёрной бумаги… и маленький открытый уголок зеркала, который я вчера оторвал.
Встал и вышел на улицу — входная дверь была приоткрыта. Может сквозняк, замка то тут нет. Меня обдало утренней прохладой. Наконец-то начал успокаиваться. Ну и приснится же такое… Я выдохнул. Какое-то время просто стоял и осматривался по сторонам.
Тишина. А всё-таки здесь хорошо.
Осень уже наступала на пятки лету, но ещё было очень тепло. Воздух пах сырой травой и рекой. Посмотрел в сторону леса и поймал себя на мысли: какая тишина и покой. Смог бы я увидеть всю эту красоту, если бы Баба Нюра не преставилась? Навряд ли.
Надо пойти искупаться. Освежиться — от этой ночки.
Я пошёл по тропинке, которая вела за дом к реке. И, вывернув из-за избы, не увидел свой автомобиль, который оставил там вчера около реки, когда доставал лодку.
Вернее — увидел. Но не весь.
Только крышу.
Она торчала над водой, а весь автомобиль стоял в реке.
У меня будто что-то оборвалось. Я сначала просто стоял и смотрел, не понимая. Потом побежал к нему.
Как такое могло случиться?
Пока бежал, в голове билась одна мысль: неужели я не поставил на ручник? Этот жест у меня на автомате. Я всегда ставлю на ручник. Всегда.
Подбежав к реке, я начал заходить в воду. Одно окно было открыто, и вода в салоне стояла почти по крышу. Пришлось нырнуть. Я открыл дверь — с усилием, будто её держало само течение — и на ощупь полез в бардачок.
Пальцы нащупали портмоне. Я вынырнул, выбрался на берег, мокрый, дрожащий — не от холода, от злости и шока. Открыл портмоне: всё на месте. Немного налички намокло, остальное — карты, документы — в норме.
Я снова нырнул в салон авто. На ощупь проверил — ручник поднят.
Вылез на берег.
— Что за…?!
Начал размышлять: сломался ручник, и машина покатилась? Может быть такое? Может, наверное. Что за хрень?!… почему это сейчас всё происходит? И что теперь?
Я планировал провести здесь максимум дня три — и домой. А теперь… как вытащить автомобиль? Нужна другая машина. А если даже найду — дальше что? Моя же не заведётся. Тащить на тросу? Эвакуатор?
Я сел на песчаный берег и просто смотрел на воду.
Порыбачил, значит… ну-ну.
А как я позвоню? Связи нет.
Наверное, надо искать того старика, который здесь живёт. Может, подскажет что-нибудь. Может, у него техника есть какая-нибудь. Машина… кто его знает.
Чтобы отвлечься от мыслей, которые уже начинали сводить с ума, я решил просто искупаться. Может, это хоть немного выбьет из головы и сон, и мысли о машине.
Я вошёл в воду. Пошёл дальше. Потом поплыл, взяв темп, и плыл… плыл… пока берег не стал дальше. В какой-то момент остановился, посмотрел назад и начал плыть к берегу.
И тут я услышал звук, который слышал во сне.
Тот самый глухой удар — будто под водой кто-то ударил по доске.
У меня внутри всё сжалось. Я замер на воде, пытаясь понять: показалось или нет.
Сначала мне показалось, что это просто водоросли коснулись ноги. Но потом что-то схватило за ногу мёртвой хваткой. И потащило вниз.
Я не успел подумать, что происходит. Сквозь пласт воды увидел над собой свет — небо, облака — и почувствовал, как меня тянут вниз, вниз…
Я начал бить другой ногой в то, что тянуло меня. Сильнее. Ещё сильнее, но тщетно. Вода вокруг стала тёмной, тяжёлой. Потом наступила темнота, будто меня затаскивали в какое-то тёмное место… как в яму.
В голове билась одна мысль: главное не кричать. Если закричу — наберу воды, и тогда точно конец.
Я подтянулся к ноге, начал щупать, пытаясь понять, что держит. И в этот момент меня пробило ужасом ещё сильнее — потому что на ощупь это были маленькие ручки. Детские. И их было несколько. Они сжимали мою ногу намертво, как железным обручем.
И вдруг в глубине этой тёмной ямы я увидел жёлтый свет.
Такой же, как был тогда за окном.
И голос, который я слышал не ушами — будто прямо внутри головы. Голос был детский.
— Я хочу есть.
— Я хочу есть, — повторил он.
Меня накрыл такой страх, что я уже перестал контролировать себя. Я начал колотить по этим ручкам со всей силы — руками, как мог, хаотично, отчаянно. Они не сразу, но разжались.
Силы были на исходе. Лёгкие горели. Но я грёб к поверхности, что есть мочи. Ещё… и ещё… и ещё…
Я вынырнул и сразу начал кашлять, как будто хотел выплюнуть всю реку. Кашляя, плыл к берегу, оглядываясь, но вода была спокойная. Обычная. Будто ничего не было.
Вышел на берег и упал. Дышал так быстро, что кружилась голова. Сердце выпрыгивало из груди.
Я лежал на спине и глядел на небо.
В голове метались мысли: ну что, порыбачил и поснимал контент для канала, рыбо-блогер хренов. Всё, просмотры обеспечены. С подписчиками. Если вообще доживу и смогу это кому-то показать.
***************
Я поднялся на ноги и пошёл к избе, постоянно оглядываясь на воду. Но там была тишина и гладь — как будто ничего не случилось. Река стояла ровная, спокойная, даже красивая. От этого становилось только хуже: будто она специально притворялась обычной.
Так, Баба Нюра… спасибо тебе, конечно, но давайте без меня, — думал я, торопливо шагая к дому. — Собираю вещи, какие могу — уйду налегке. И прочь отсюда. Прочь от этой бесовщины. Дурак, припёрся за рыбой… — ругал я себя, и от злости даже зубы сжимались.
В избе я начал спешно собираться. Собственно, собирать-то особо было нечего. Я оделся, схватил портмоне, телефон, камеры для съёмки, сунул всё это в сумку и почти бегом пошёл по тропинке прочь от деревни — от заброшенных и разваленных домов, от этой реки, от темной избы с травами, от зеркала, которое не хотело быть зеркалом.
Шёл быстро, не оглядываясь на окна. Не хотел видеть, что там. Но когда проходил мимо одного покосившегося дома, заметил краем глаза: из трубы шёл дым.
Я сбился с шага. Но останавливаться я не стал. Мысли лезли одна хуже другой. Я прибавил шаг.
И тут услышал за спиной:
— Эй!
Я остановился. Очень медленно повернулся.
У забора стоял старик, опершись руками, словно этот забор держал его. Шапка-ушанка, валенки, старая рубаха заправлена в прохудившиеся брюки. Лицо серое, морщины глубокие, как трещины на сухой земле. Глаза… не злые. Но такие, что в них ничего не прочтёшь.
Я смотрел на него, не зная даже, что ответить.
Старик поднял голову, посмотрел на небо и сказал спокойно, будто про самое обычное:
— Дождь будет.
Я тоже посмотрел вверх. На небе не было ни облачка. Чистота, свет. В ответ я кивнул — просто чтобы что-то сделать — и быстрее пошёл вперёд. Я не знал, что творится в этой деревне. Но оставаться там не хотел.
До трассы километров пятьдесят через лес… Может, кто-нибудь будет ехать, подберёт. Хоть кто-нибудь. Но здесь я не останусь.
Я прошёл километра три, начался лес. Та самая дорога, по которой я ехал сюда, вся в ухабах, грязная, неровная. И как будто по чьей-то команде небо начало затягивать. Сначала тонкой серой дымкой облаков. Потом плотнее.
И пошёл дождь.
Сначала мелкий, моросящий. Потом сильнее. Потом уже такой, что капли били по листьям и земле, как дробь. Я встал под дерево, прижал сумку к груди и выдохнул.
Что мне делать?
Возвращаться не хотелось. Но в лесу тоже оставаться не вариант. Да ещё под дождём. Да ещё без машины, без связи.
Я, постояв и подумав, сорвался и побежал назад.
Было холодно, дождь лип к лицу, одежда становилась тяжёлой. Я бежал, и только в беге начал согреваться. Но камеры и телефон промокли насквозь —почувствовал это по сумке.
Через какое-то время показалась деревня. И в том же доме по-прежнему шёл дым из трубы.
Я пробежал мимо, но вдруг остановился. Не зная, что делать, просто стоял и смотрел на этот дом. Сердце колотилось — то ли от бега, то ли от того, что я понимал: выбора почти нет.
И в эту секунду дверь распахнулась.
Изнутри, сквозь шум дождя, раздался голос деда — не громкий, но такой, что его невозможно было не услышать:
— Заходи! Чего стоишь?
***************
Войдя в избу деда, я сразу почувствовал запах — в нос ударило тоже что-то своеобразное, но совсем не как у Бабы Нюры. Там было сухо, горько, травяно… а здесь пахло ягодами, печным теплом и чем-то домашним. На печи стоял котелок — булькал, и от него шёл такой вкусный аромат еды, что у меня живот свело.
Комната была очень светлая. На стене висели старые фотографии, пожелтевшие от времени. Лица на них смотрели спокойно, будто из другой эпохи. Дед сидел у окна и глядел на меня с интересом, уперев подбородок в деревянную клюку, которую поставил перед собой. Я стоял весь мокрый — с одежды вода бежала ручьём на пол.
Он поднялся, кряхтя.
— Погодь, — сказал.
И ушёл в другую комнату. Скрипнула дверь — то ли шкафа, то ли сундука. Потом шорох вещей: видно, выбирал, что дать. Вернулся, стуча клюкой по полу, протянул мне одежду.
— Иди в комнату, переоденься.
На двери висели занавески. Я шагнул туда. В комнате стояла кровать — аккуратно застеленная, с подушками, поставленными одна на другую, как в старину. Я даже удивился: дед один живёт, а чистота и порядок такие, будто каждый день ждёт гостей.
Переоделся: коричневые брюки клёш и белая рубаха с «ослиными ушками». Вышел обратно к деду. Весь образ ломали только мои серые кроссовки, насквозь мокрые.
Дед посмотрел на меня и усмехнулся:
— На танцы в клуб, что ли, собрался?
Я заулыбался и кивнул.
Он заметил кроссовки, снова кряхтя поднялся, ушёл в другую комнату и вынес старинные туфли на платформе.
— На, — протянул он. — Для полного боекомплекта.
Мои вещи дед развесил возле печи. Сказал:
— Давай к столу.
Снял котелок с печи полотенцем, чтобы не обжечься, поставил на стол. Достал две тарелки и черпаком налил мне большую порцию картошки с мясом, себе — поменьше.
— Спасибо, — сказал я тихо.
И начал есть. Обжигало, но было очень вкусно.
Дед потянулся под стол, вытащил бутылку с красной жидкостью, сверху которой плавали красные ягоды, и налил в две кружки. Протянул мне:
— Тебе нужнее. Чтоб не захворать.
Мы чокнулись кружками. Дед глубоко выдохнул и опрокинул кружку. Я выпил — кисло-сладкое, но мне показалось, что-то очень креплёное. Тепло сразу поползло внутри. Потрескивание печи успокаивало.
Дед смотрел на меня всё так же внимательно — после выпитого, почти не закусив.
— Как величать тебя?
Я, жуя, ответил:
— Никита.
— Меня — дед Егор. Можешь так и звать.
Я кивнул, продолжая жевать. Дед Егор снова налил нам в кружки. Выпили.
— Ты что, очередной Нюркин родственник, что ли?
Я перестал жевать.
— Очередной?..
— А тебе не говорили, что другие сюда приезжали?
Я пожал плечами.
— Да она дальняя была родственница… может, приезжал кто из дальних, с кем я и не общаюсь.
— Да сейчас и близкие меж собой не общаются… — грустно сказал дед Егор и налил третью.
Он вздохнул, посмотрел куда-то в сторону.
— Дочка у меня в городе… не приезжает совсем. Жену свою давно схоронил. Продукты мне возит вообще чужой человек. Хотя, как родной стал.
Дед опустил взгляд в пол. В глазах у него блеснули слёзы.
Я понял, что тема болезненная, и решил перевести разговор.
— А зачем из моих родственников кто-то приезжал?
Дед Егор поднял на меня глаза.
— Да хотел тут один базу отдыха строить… на земле Нюркиной. Переночевал тут ночь — и уехал с концами.
Я кивнул.
— Ясно.
Выпили третью.
В голове появился лёгкий хмель. В печке дрова трещали ровно, уютно, и меня всё сильнее клонило ко сну — глаза слипались сами собой. Дед Егор, наоборот, будто оживился: лицо посвежело, голос стал бодрее, и он заговорил так, словно давно ждал, когда появится слушатель.
— Нюрка-то… полоумная стала, тронутая умом, — начал дед Егор, и голос у него сделался такой, будто он не со мной разговаривает, а сам с собой, с теми годами. — В деревне её сторонились, боялись. Не всегда, конечно, так было… не всегда. Молодая она была — красота, зелёноглазая, фигура роскошная, как из журнала сейчас сказали бы. Мужики за ней бегали — о-о, сколько бегало. И я бегал, чего уж там, — усмехнулся он, опираясь подбородком на клюку. — Замуж звали, сватались. А она недоступная… гордая. Всё твердит: «Только по любви».
А потом приехал из города один… ну, такой… гладкий, нарядный, слова красивые. И влюбилась она в него без памяти. Сгорела, можно сказать. Глаза светятся, ходит как не своя. А он… поматросил да бросил. С животом её оставил и умотал обратно в город, будто и не было ничего. Родители её к тому времени уже поумирали, одна она осталась. Сама и рожала, сама и растила. Только «дитятко моё» его называла… ласково, с такой нежностью... А деревня что… деревня шушукалась. Ясное дело. За глаза бастрюком называли. В лицо никто не говорил — боялись её взгляда, зелёные глаза у неё были такие, будто насквозь видят.
И вот… пропал он. Мальчишка. В один день, понимаешь? Во дворе играл, она по хозяйству вертелась — то курица, то вода, то печь, — а оглянулась… и нет. Всё. Пусто. Кинулась — по двору, по огороду, к соседям… к реке. Всей деревней искали. Орали, бегали, по лесам да берегам шарили. Река-то рядом, вот она, рукой подать. Скорее всего, утоп… так все думали. Только сандалик нашли — один. Около реки. Лет пять ему было, может шесть. М-да...
Вот тогда-то она и тронулась, Нюрка. Говорила: «Живой он. Я знаю». Кидалась на тех, кто говорил, что нет его. Недобрая стала, очень недобрая.
А бабка у неё, говорят, колдунья была. Я сам не видел, но старики-то помнили. Книги старинные у неё вроде от бабки остались. Знаю что, травы сушила, варила что-то, мешочки эти свои делала. Ходила всё к реке. Видели — стоит одна, губами шевелит, будто разговаривает с кем-то. Потом вообще страшно стало. Сама говорила: «Моё дитятко кушать просит». Ты понимаешь? Кушать. И пошла резня у неё… всю птицу свою зарезала. Всю. Уток, кур, всё хозяйство — и в воду кидала. Прямо в реку. И приговаривала: «Я дверь открыла ему… он теперь приходит ко мне». Говорила — и лицо будто камень. Ага. Дед почесал голову, отодвинув шапку ушанку.
— Её хотели в лечебницу забрать. Для этих, — дед Егор покрутил пальцем у виска. — А она как знала — уходила. В лес, наверное. Спрячется, переждёт. Врачи уезжают — дороги-то у нас нет, не будут они тут ждать её сутками. Вот и плюнули. Перестали ездить. А потом и люди разъехались. Кто остался — тихо жил, не лез. Нюрку вообще редко видели. Она будто из дома и не выходила, будто тенью стала.
А перед самой её кончиной… я осмелился зайти в хату её. Продукты ей принёс, жаль мне было её. Лежала она. Не шумела, не плакала — лежала и смотрела. И вот говорит мне: «Егор… под кроватью чемодан. Там бумага чёрная. Заклей зеркало над кроватью. Чтобы дитятко не приходило есть просить». Слышишь? Чтобы не приходило. М-да…Дед замолчал и посмотрел в одну точку. Потом продолжил.
— Зеркало, чудное у неё. И правда — форма странная: прямоугольник, а сверху ещё выступ. Я сперва подумал: бредит. Перед смертью-то чего только не скажут. А она: «Последнее моё желание. Молю, выполни». И так сказала, что у меня внутри всё сжалось. Ну я и сделал. В чемодане бумага — чёрная, плотная. Клеем мазанул, заклеил зеркало, как она велела. И ещё одеялами прикрыл. Потом схоронили мы её. Вот так вот.
Хмель начал проходить — особенно под конец дедова монолога. Словно вместе с его словами из меня выходило тепло, и оставалась только тревога. Я сидел, и всё чаще ловил себя на том, что смотрю не на деда Егора, а в окно — туда, где вдалеке виднелась изба Бабы Нюры. Тёмная, перекошенная, стоящая у самой реки. И теперь она уже не казалась просто старым домом.
Такую историю мне никто и никогда не рассказывал. Ни родители, никто из родственников. Знали ли они? Или знали — и молчали? Даже не понимал, что хуже.
Я спросил:
— Дед Егор… а есть у тебя автомобиль?
Дед посмотрел на меня и вдруг рассмеялся — коротко, по-стариковски. — Вот мой автомобиль, — сказал он и кивнул на клюку.
Я печально кивнул:
— Понятно…
Дед Егор прищурился, будто только сейчас вспомнил, что я здесь не просто так.
— А твоя машина где? — спросил он.
Я отвёл взгляд.
— Да… в реку случайно съехала. Теперь вытаскивать надо.
Помолчал, а потом, словно сам себе не доверяя, добавил:
— …, наверное, случайно.
Дед Егор покачал головой.
— М-да…
Я помолчал секунду, а потом всё-таки рассказал ему про зеркало, сон — про свечной свет, про Бабу Нюру на кровати, про её слова. Потом — про реку. Про то, как схватили за ногу. Про маленькие руки. Про голос в голове: «Я хочу есть».
Дед Егор смотрел на меня изумлённо. Не перебивал. Только глаза у него стали другими — будто он слушал не историю, а подтверждение чему-то, чего боялся услышать всю жизнь.
Потом он долго смотрел в одну точку, ничего не говоря. Даже печь как будто трещала тише.
Дед Егор помолчал, словно обдумывая что то, и тихо сказал:
— Знаешь, почему тебя тогда не утянули? Ты теперь нужен. Кормильцем тебя записали. Думают — будешь дитятко кормить.
Потом снова замолчал, что-то обдумывая. Наконец он вздохнул и сказал:
— Ладно… уже поздно. Останешься у меня. Спать есть где.
Я кивнул в ответ.
— Тебе в город надо, — продолжил дед Егор, — через два дня приедет Саша. Он мне продукты привозит. С ним уедешь. А там уже приедешь с подмогой — чтоб машину свою вытащить.
Я снова кивнул. Другого плана у меня и не было.
Из соседней комнаты вдруг показался огромный, толстый белый кот. На котором был одет красный ошейник, видимо от блох. Вышел неторопливо, как хозяин, сел напротив меня и уставился, не моргая. Будто проверял, кто я такой и зачем сюда пришёл.
***************
За окном темнело.
Дед Егор ещё поспрашивал обо мне, о семье — спокойно, по-простому, будто пытался вернуть разговор в нормальную жизнь. Я отвечал, всё ещё чувствуя, как внутри не отпускает тревога.
Потом дед кивнул в сторону соседней комнаты.
— Вон кровать. Там спать будешь.
Я лёг. Постель была сухая, чистая, пахла печкой и чем-то домашним. Смотрел в потолок и думал, что ещё вчера жил совсем обычно — рыбалка, планы, вся эта суета. А сегодня… изба, зеркало, река, баба Нюра, дед Егор, … слишком много всего, слишком всё быстро.
В сон провалился совсем незаметно.
Ночью, сквозь сон, как будто кто-то тихонько позвал:
— Никита…
Потом снова, ещё тише:
— Никита…
Я приоткрыл глаза. Было ощущение полусна, полуяви — будто проснулся, но не до конца. И сразу стало не по себе: занавески в комнате начали трепыхаться, как на сквозняке. Откуда-то повеяло жутким холодом, таким, что кожа на руках покрылась мурашками.
И тут раздался женский голос — вкрадчивый, мягкий, будто ласковый, но от него внутри всё сжималось:
— Что же ты, Никита, в своём доме не спишь? По чужим ходишь…
Я попытался подняться — не смог. Попробовал шевельнуть рукой — она не слушалась. Тело стало тяжёлым, как будто меня залили мокрым песком. Я хотел вдохнуть глубже, но грудь словно прижали доской: воздух входил короткими глотками.
Я не просто лежал — я смотрел со стороны, как будто меня вынули из собственного тела и посадили в угол комнаты. Я видел себя на кровати — бледного, неподвижного, с открытыми глазами.
Занавеска медленно поползла в сторону, будто её отодвигали не рукой, а чем-то невидимым, осторожным.
В щели показалась голова бабы Нюры.
Она вышла не сразу. Сначала — лицо, потом плечо. Глаза у неё были закрыты. И от этого было страшнее: она шла, не глядя, но точно знала, где я.
Старуха медленно шла ко мне. Шла тихо, почти не касаясь пола, и чем ближе она подходила, тем сильнее в комнате становился горький запах трав, тот самый — как в избе Бабы Нюры, от которого першит в горле.
Я не мог шевелиться.
И снова этот вкрадчивый голос:
— Никита… ты почему дитятко не кормишь?
Сквозь занавеску я увидел жёлтый свет — как свечной. Он стоял там, за тканью, будто кто-то держал огонь на ладони.
Занавеску отодвинула детская ручка. Маленькая. Мокрая. Пальцы тонкие, но напряжённые, как крючки. Самого ребёнка я не видел — только руку, свет и тень, которая стояла за ней.
И голос — детский, когда-то я уже слышал его:
— Я есть хочу.
Меня вдавило в матрас сильнее. Я почувствовал, как у меня немеют пальцы ног. Хотел закричать — горло не слушалось. Я пытался издать звук, но выходило только что-то рваное, слабое.
Старуха подошла вплотную. Я почувствовал от неё не тепло тела — а сырость, как от мокрой земли. Она наклонилась, почти касаясь моего лица, и прошептала:
— Иди поешь, дитятко… там, в комнате.
И показала рукой в соседнюю комнату, где спал дед Егор.
Детская ручка исчезла, жёлтый свет переместился туда же, как будто его понесли следом.
Я изо всех сил начал сопротивляться. В груди стало тесно, я задыхался. Хотел закричать — выходили только обрывки звуков, хрип, как будто горло кто-то сжал. Я будто был под прессом: тяжесть давила сверху, не давая ни встать, ни вдохнуть.
Старуха наклонилась ко мне ближе. Я видел её лицо совсем рядом.
И вдруг она резко открыла глаза.
Зелёные. Пронзающие. Такие, что от одного взгляда хотелось провалиться в землю.
И тогда я со всей силы закричал.
И в тот же миг на улице — словно кто-то щёлкнул выключателем — вспыхнул свет, будто резко наступило утро. Голова Бабы Нюры, которая только что была рядом, начала медленно растворяться, как дым: сначала лицо стало прозрачным, потом исчезли волосы, потом — пустота, будто её и не было.
Я резко посмотрел на окно: светло.
Соскочил с кровати и начал ходить по комнате, туда-сюда, не находя себе места. Остановился. Сердце билось как бешеное.
— Дед Егор! — позвал я.
Тишина.
— Дед Егор! — ещё раз.
Никакого ответа.
Я отодвинул занавеску и пошёл в комнату, где спал дед Егор. Никого. Только неубранная кровать, будто человек встал и вышел в спешке.
***************
Пытался сообразить, что делать, но вообще не соображалось. Всё внутри было на взводе, как после драки, когда ещё не понял, чем всё кончилось.
Одел свои вещи — они высохли за ночь. Подошёл к двери, открыл, вышел на улицу.
Меня встретил очень солнечный день. Я даже немного зажмурился от резкого света.
И тут я увидел деда Егора: он стоял около забора и смотрел на дорогу.
Я выдохнул так, будто до этого держал воздух в лёгких. Меня отпустило.
Подошёл к забору и тоже прислонился к нему, глядя туда же — на дорогу. Некоторое время мы молчали.
Дед Егор посмотрел на меня и спросил спокойно:
— Ночью ничего не слышал?
— А что было? — спросил я.
Дед Егор вздохнул.
— Цезарь… кот мой. Все время спит около меня. Мне сквозь сон показалось, заорал. Ну я не стал вставать — спать хотел после настойки. Утром встаю — нет его. Ходил, искал… так и не нашёл.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— Ты выходил на улицу ночью?
— Нет, — ответил я.
— Дверь была приоткрыта, — сказал дед Егор.
Я нахмурился:
— А замка что, нет?
Дед Егор посмотрел на меня так, будто я спросил какую-то городскую странность.
— Да у нас в деревне я не припомню, чтоб замок у кого-то был. Брать-то по сути нечего. Все друг дружку знали, чужих не шастало.
Он помолчал и, чуть улыбнувшись, добавил:
— Хотя… уже начали шастать.
Я улыбнулся в ответ — как-то машинально, без радости.
И спросил то, о чём думал с самой ночи:
— Дед Егор… а клей остался, которым ты зеркало заклеивал?
У деда улыбка постепенно сошла. Он нахмурил брови, будто вытаскивал из памяти что-то неприятное.
— Да вроде… есть маненько.
Мы попили вкусный чай из трав. Дед Егор вручил мне искорёженный, закрученный рулончиком, почти весь уже выдавленный— то, что раньше называлось тюбиком клея. Я сказал, что скоро приду. Он лишь кивнул в ответ.
И я быстрым шагом покинул избу деда Егора, направившись к другой избе. К своему наследству — которое принесло мне столько радостных и еще больше нерадостных впечатлений.
Я шёл по тропинке и думал: если бы кто сказал мне раньше, что буду идти заклеивать оторванный уголок чёрной бумаги на каком-то зеркале — да ещё и понимать, для чего это делаю, — я бы решил, что человек просто нездоров. А это ведь действительно я. И я действительно иду клеить уголок чёрной бумаги. Бред, конечно… какой-то.
***************
Я зашёл во двор, подошёл к избе и открыл дверь. Тот же запах. Тот же полумрак. Я подошёл к этому зеркалу с каким-то волнением, снова осмотрел его.
Чёрный лист бумаги по всему периметру. И только один нижний край оттопырен — и виднеется зеркало.
Я достал тюбик клея. Там оставалась одна капля — но, чтобы заклеить этот угол, должно хватить. Открутил колпачок, стал выдавливать. Еле-еле появилась крошечная капелька.
Поднёс её к зеркалу — и вдруг услышал звук, похожий на стук. Сердце подпрыгнуло. Я резко обернулся.
На окне сидел воробей и что-то клевал, стуча клювом по деревянной раме.
— Фу-ух… — выдохнул я. — Нервы ни к чёрту…
Надо просто успокоиться.
Я постоял, мысленно собрался. Потом медленно поднёс каплю клея к зеркалу, а другой рукой, придерживая середину бумаги, упёрся в неё.
И тут под ладонью бумага хрустнула — и поехала вниз.
Не кусочек. Не край.
Вся бумага, одним листом, съехала вниз, оголяя зеркало полностью. Абсолютно вся. Полностью отклеившись.
Не верил своим глазам. Бумага упала на кровать, на которой я спал.
Я стоял и не знал, что делать. Сначала пришла растерянность. Потом меня захлестнула волна злости. Понимал: клея больше нет. Я не смогу приклеить этот огромный лист обратно.
Швырнул тюбик в зеркало.
— Да пошло всё… Чем я вообще здесь занимаюсь?..
Я схватил зеркало и сорвал его со стены. Ногой пнул дверь, открыв ее на улицу. Вышел во двор и швырнул зеркало об землю. Оно подпрыгнуло… но не разбилось.
Я начал искать камень или что-то тяжёлое, чтобы разбить его. Нервно бегая по двору, открыл сарай — увидел лом. Схватил.
Подошёл к зеркалу, замахнулся и ударил.
Зеркало издало звук, будто чокаются бокалы, только в сто раз сильнее:
Диииинь…
Но не разбилось.
Снова замах и удар:
Диииинь…
Снова и снова я бил ломом:
Динь… Дииинь… Динь…
Никакой трещины. Ни намёка. Оно было таким же — гладким и целым.
Я бросил лом, тяжело дыша. Накатила безнадёжность. Пустота.
Сел на землю и смотрел на это зеркало.
Зеркало ли это? Из чего оно сделано?
Потом медленно встал и пошёл к реке. Лодка с мотором стояла так же на берегу. Крыша моего автомобиля виднелась из воды. Всё без изменений.
Я был полностью опустошён.
Сел и смотрел на реку. Не было страха — была только усталость.
И тут у берега, в воде, я увидел что-то красное. Что-то необычное. Я нагнулся и поднял это из воды.
Это был красный ошейник кота Цезаря. На нём висел клочок белой шерсти.
У меня внутри всё сжалось. Я снова пошёл туда, где оставил зеркало.
Оно лежало там, как ни в чём не бывало — будто ни падения, ни лом, ни моя злость к нему не прикасались. Я поднял его, тяжёлое и холодное, и пошёл к реке.
Раз я не могу тебя заклеить или разбить — найду ещё вариант.
На берегу я замахнулся и что есть силы бросил его в воду. Далеко забросить не удалось — зеркало упало в воду, глухо плюхнуло и быстро ушло на дно.
Увидел, как оно легло зеркальной стороной вверх.
И тут же — как будто в насмешку — оно поймало солнце. По камышам метнулся солнечный зайчик: тонкая, живая полоска света, которая дрожала и бегала по стеблям, хотя ветра почти не было. Будто зеркало даже там, под водой, продолжало издеваться надо мной.
Я какое-то время стоял и смотрел на него. На этот свет — неправильный, слишком яркий для глубины, слишком “живой” для утопленного стекла.
Потом развернулся и молча пошёл по тропинке к дому деда Егора.
***************
Я зашёл в дом. Дед Егор сидел, как и раньше, у стола — уперевшись подбородком в клюку. В комнате было тихо, только печь дышала теплом.
Сел рядом за стол, посмотрел в окно и обнял голову руками, поставив локти на стол. Мы так и молчали пару секунд.
Дед Егор взглянул на меня вопросительно.
Я тяжело выдохнул и сказал:
— Вся бумага… отклеилась. Полностью. Я хотел заклеить уголок, а она просто упала вниз. Я… пытался разбить зеркало. Не смог. Вообще. И… я бросил его в реку.
Дед Егор не ответил сразу. Он смотрел куда-то перед собой, будто примерял к голове то, что услышал. Потом тихо сказал:
— М-да…Может, это и к лучшему. Теперь, может… всё успокоится.
Я достал из кармана и положил на стол красный ошейник.
— Это… Цезаря.
Дед Егор сразу взял ошейник в руки. Погладил пальцами, будто хотел убедиться, что он настоящий.
— Жаль…привык я к нему, остолопу, — сказал он глухо. — Где нашёл?
— На реке. Возле дома Бабы Нюры.
Дед Егор медленно кивнул, не поднимая глаз.
— Наверное, теперь успокоится … ненасытное дитятко, — проговорил он, будто сам себе. И добавил уже по-другому, про своё: — А Цезаря жаль. Столько мышей ловил…
Я посмотрел на печь, потом на окно — и сказал:
— Дед Егор… я сегодня ночью спать не буду.
Он поднял на меня глаза.
— А ты думаешь, что можешь что-то исправить, если всё не угомонилось?
Я пожал плечами.
— Ну… попытаюсь.
Дед Егор помолчал. Покрутил в руках ошейник.
Потом протянул тихо:
— Мда… жаль кота.
Весь вечер я собирал конструкцию, чтобы она служила как внутренний засов для входной двери. Вроде получилось: использовал черенок от лопаты и две железные скобы, которые пришлось прибить по бокам — благо дверь открывалась вовнутрь. Дед Егор подсказывал, как лучше.
Потом мы поужинали консервами, которые у меня были. Он предложил выпить своей настойки — я отказался. Дед налил себе кружку, шумно выдохнул и выпил залпом.
Мы ещё поговорили. Потом он ушёл на свою кровать, я — на свою. Фонарик держал рядом с собой: благо эти дни он почти не использовался, заряд ещё был в норме — потому что заряжать его было негде.
Я лежал и пытался не уснуть. Вставал, ходил умываться к умывальнику на кухне. Поддерживал разговор с дедом Егором из соседней комнаты. Дед Егор говорил:
— Всё будет нормально, ложись спать.
И вздыхал:
— Кота жалко…
В какой-то момент я услышал, как он захрапел.
Я остался один с тишиной и своими мыслями. Думал обо всём, что произошло. Интересно, тот родственник, который хотел построить тут базу отдыха… что с ним стало? Уехал и пропал — это как?
И тут на стене начали плясать какие-то огоньки.
Сел на кровати и начал всматриваться. Пятна света шевелились, дрожали. Я резко повернул голову к окну.
Это были отблески.
Я смотрел, не моргая, с широко раскрытыми глазами: дом Бабы Нюры был охвачен огнём. Пламя будто лизало стены, и оранжевый свет бил в ночь.
***************
Я вскочил с кровати и заметался по комнате.
Что делать? Что делать?..
Натянул обувь, схватил фонарик и крикнул:
— Дед Егор!
— Ау… — сонно донеслось из соседней комнаты.
— Закройся за мной. Я сейчас!
— Хорошо… — сонно пробормотал дед Егор.
Я убрал черенок, открыл дверь и, светя фонариком под ноги, побежал к дому Бабы Нюры. Бежал по тропинке, подсвечивая себе путь. Огонь я видел ещё издалека — казалось, он разгорается сильнее, и я ускорялся.
Вот уже почти на месте — начинались деревья, которые частично закрывали пылающую избу.
Я пробежал их…
И увидел очертания избы.
Она стояла мирно. Тёмная. Неподвижная. Без малейшего намёка на огонь.
Я остановился так резко, что чуть не упал. Несколько секунд просто смотрел и не понимал.
Это же этот дом… ну да. Он. Тот самый.
Я начал оглядываться, пытаясь найти объяснение: может, я перепутал? Может, горел другой дом?
Но вокруг была кромешная темнота. Нигде ничего не горело. Ни искры, ни дыма.
Посмотрел в сторону избы деда Егора…
И в его окне промелькнул жёлтый свет.
У меня всё внутри опустилось.
Я развернулся и со всех ног побежал обратно.
Когда я бежал к дому деда Егора, в голове крутилась мысль — как заноза: неужели дед заснул и не встал закрыть за мной дверь?
И чем ближе я был, тем сильнее в голове роились тёмные мысли — как улей, который разворошили.
Подбежав к дому деда Егора, я увидел, что дверь в дом приоткрыта.
Влетел в дом и с порога начал кричать:
— Дед Егор!
Тишина.
— Дед Егор!
Я рванул в комнату, где он спал. Кровать — пустая.
Пробежался по всем комнатам— никого. Только шум от моих шагов, стук сердца и фонарик, который дрожал в руке.
И тут я услышал, как хлопнула входная дверь.
Метнулся к выходу.
Дверь была заперта.
Дёрнул её на себя — не открывается. Дёрнул снова, сильнее, изо всех сил — даже не сдвинулась, будто её прибили к косяку.
Огляделся — рядом лежал черенок. Схватил его, продел в ручку двери и начал, как рычагом, пытаться открыть. Что-то заскрипело, дерево застонало. Я приложил ещё усилие.
И вдруг — ручка оторвалась.
С грохотом упала на пол, звякнув ржавыми гвоздями.
— Бл… — вырвалось у меня, уже на мате.
Бросился к окну. Посмотрел: должно получиться.
Схватил на кухне стул и ножками ударил по стеклу. Оно треснуло и посыпалось наружу. Ударил ещё пару раз, чтобы острые куски по краям не порезали. Потом ударил ногой в середину деревянной рамы — и рама сломалась, вывалилась на улицу.
Я вылез через окно и спрыгнул на землю.
Вытащив фонарик из кармана, снова побежал к дому Бабы Нюры. По дороге в голове билось одно и то же: лишь бы успеть… лишь бы успеть.
***************
Бежал не к дому — к реке, к месту у её двора, где на берегу стояла моя лодка. Луч фонарика дёрнулся по траве, выхватил из темноты борт, мокрый песок, блеснувшую гладь воды… и вдруг — силуэт.
Дед Егор стоял ко мне спиной в реке. Вода уже доходила ему примерно до пояса.
Я заорал, сколько было сил, захлёбываясь сбитым дыханием, и ещё бежал по берегу:
— Дед Егор!.. Дед Егор!
Он повернул голову. Я увидел его лицо — глаза полуоткрытые, стеклянные, как у человека, который смотрит не сюда. Губы шевелились, но слов не было слышно — ни звука, будто вода уже стояла у него в горле, хотя он ещё был над поверхностью.
Он отвернулся.
И тут из воды, рядом с ним, поднялась детская ручка — маленькая, бледная — и вытянулась к нему, ладонью вверх.
Он медленно протянул свою руку в ответ… и сделал ещё шаг вперёд.
— Стой! — заорал я, что есть мочи. — Дед Егор, стой!
Я уже бежал по воде, в ту сторону, где он был. Вода била по ногам, тянула вниз, а он уходил всё дальше и дальше, словно та детская ручка тянула его быстрее и быстрее.
Вот ручка исчезла под водой.
И дед Егор тоже. Голова деда ушла в темную гладь воды. На поверхности осталась только его чёрная шапка-ушанка, нелепо качнулась… и поплыла.
Я добежал до того места и нырнул. Фонарик был водонепроницаемый — я светил им перед собой, отчаянно шаря лучом в мутной темноте.
Ничего.
После бега дыхание рвало грудь. Под водой мне не хватало воздуха — приходилось выныривать, хватать ртом ночной холод, снова нырять.
Я нырял раз за разом. Тщетно. Ничего.
И вот, нырнув в очередной раз, я увидел на дне тёмное пятно. Мне пришлось из последних сил доплыть до него. Оно было похоже на воронку — тёмную, неправильную, будто в дне кто-то выжег провал.
Внутри воронки было отверстие. Не круглое — прямоугольное. А снизу — ещё как будто высеченный квадрат, выступом или ступенькой, точно такой же формы, как если бы к прямоугольнику “пристроили” квадрат.
Я коснулся его руками, чтобы убедиться, что это не ил и не игра света. Это форма была из камня, и она была очень холодной. Посветил внутрь — и мне показалось, что там туннель, уходящий вниз, той же странной формы.
Из этого хода тянуло таким холодом, будто оттуда выходила ледяная вода, не речная — другая.
Воздуха не осталось. Я вынырнул, судорожно хватая ртом, и, держась на воде, с ужасом понял: я уже никогда не увижу деда Егора.
***************
Выбрался на берег и стоял, дрожа, светя фонариком по реке в разные стороны — сам не зная, на что, ещё надеясь.
И вдруг луч отразился от чего-то на дне, подсветил камыши снизу. Сначала я не понял, почему так — какое-то странное преломление… а потом вспомнил: там лежит зеркало.
И его форма.
Тот же прямоугольник, и будто сверху или снизу “приставлен” квадрат — точь-в-точь как отверстие на дне.
Я вспомнил слова деда Егора. Баба Нюра тогда приговаривала: «Я дверь открыла ему… он теперь приходит ко мне». Так может, это зеркало и есть дверь… и, если это так, её надо закрыть. Навсегда.
Я пошёл, светя себе под ноги, зашёл в воду, нащупал зеркало, поднял со дна, вытащил на берег и положил в лодку.
Столкнул лодку в воду, завёл мотор. Включил эхолот — работает. На небольшой скорости шёл вдоль берега и смотрел на экран, тут эхолот начал снова «глючить»: 300 метров… 400… 700… 1000… Потом экран мигнул ошибкой и погас.
Заглушил мотор. Фонарик зажал зубами. Спрыгнул в воду, подтянул зеркало к себе, набрал побольше воздуха и взял его двумя руками. Нырнул.
Зеркало оказалось тяжёлым. Оно сразу потянуло меня вниз, как груз. Тёмная воронка на дне стремительно приближалась — быстрее, чем я хотел.
Я коснулся дна. Подплыл к воронке и к тому входу в туннель. Подтащил зеркало ближе и начал примерять, как поставить его в эту нишу.
И в этот момент услышал звук. Глухой, как удар по деревянной доске. Потом ещё один. И ещё. Удары шли один за другим, и становилось ясно: звук приближается — не сверху, не по воде, а оттуда, из хода внизу.
Фонариком посветил в отверстие и увидел в туннеле жёлтый свет — где-то далеко, в глубине. Он был маленький, как точка… но в следующую секунду эта точка стала ближе. И ещё ближе. Свет летел навстречу по туннелю с такой скоростью, что у меня внутри всё сжалось.
Я попытался вставить зеркало в каменную форму. Но оно не держалось. Ледяная вода будто выталкивала его обратно.
Звук, напоминавший стук по доске, участился. Уже не отдельные удары — словно по доске лупили без остановки, с бешеной скоростью. Сдвинул зеркало в сторону на мгновение, чтобы посмотреть на свет. Он был очень близко.
И тут что-то ударило в зеркало, со стороны туннеля. Почувствовал толчок такой силы, что меня вместе с зеркалом отбросило на несколько метров. Я удержался, но фонарик вылетел изо рта и опустился на дно. Он так и остался включённым: лежал на дне и светил снизу, подсвечивая всё вокруг.
Я подтянул зеркало к себе — и увидел: по краям, с той стороны, за него кто-то взялся. Маленькие ладони. Детские ручки. Они держали зеркало и пихали его, в другую сторону от туннеля. Жёлтый свет бил через зеркало и слепил меня.
Не понимаю, как это возможно. Зеркало должно отражать, а не пропускать. Но всё работало иначе: будто у зеркала было две стороны сразу, и обе смотрели на меня. Я видел себя — и в ту же секунду меня ослепляло жёлтым светом.
Я отчаянно работал ногами, пытаясь снова приблизиться к туннелю. Но то, что было по ту сторону зеркала, оказалось сильнее. Оно сделало рывок — зеркало дёрнулось, и меня потащило следом. Зеркало повело в сторону. Я схватил его крепче и перевернул его обратной стороной.
Когда зеркало перевернулось зеркальной поверхностью к этой сущности, я услышал в голове душераздирающий детский крик. Сущность дёрнулась и отступило в туннель. Жёлтый свет пропал.
Я понял. До этого я пытался ставить зеркало в нишу матовой, незеркальной стороной. А сейчас оно повернулось отражающей плоскостью — и то, что было там, увидело себя…
Теперь я развернул зеркало «правильно»— зеркалом к туннелю — и снова приблизился к форме, отталкиваясь от дна ногами. В щель между формой и зеркалом я видел, как свет мечется в глубине туннеля, но не приближается. Я грёб ногами изо всех сил, подтаскивая зеркало к каменной выемке.
Почти вставил.
И тут из щели между зеркалом и камнем на мгновение вылезла детская ручка — будто искала, за что меня схватить. Пальчики судорожно сгибались и разгибались, цеплялись за воду.
Я прижал зеркало со всей силы.
Снова крик в голове — детский, но в нём вдруг проступило что-то старушечье, женское, как хриплый второй голос поверх первого. Детская ручка исчезла в туннеле.
И зеркало встало на место, будто вода его засасывала теперь уже в другую сторону. Ледяная струя сразу прекратилась. Вместе с ней оборвался и стук, как будто по доске наконец-то перестали долбить молотком.
Я оттолкнулся от дна и пошёл вверх. В груди уже болело: воздуха не было. Мне показалось, что я слишком долго пробыл под водой. Я грёб наверх, не понимая, где поверхность… ещё чуть-чуть… ещё…
Потом — провал. Темнота.
Что-то коснулось моей головы. Собрал остатки сил и вытянул руку вверх. Глухой удар. Бум. Рука отскочила. Я потянулся ещё раз — и вынырнул.
Это была лодка. Я вцепился в трос вдоль борта и начал кашлять. Вода шла изо рта и из носа. Меня рвало водой, я задыхался, выплёвывал её и снова хватал воздух.
Понял, что в лодку не залезу — сил нет. Держась одной рукой за трос, другой я понемногу грёб к берегу. Медленно, тяжело дыша, почти волочась за лодкой, лишь бы не отпустить.
Когда доплыл до берега, выбрался на песок, сделал пару шагов — и меня повело. Ноги были чужими, не моими. Я покачнулся и рухнул на берег.
Рядом, возле крыши моего авто, тихо плавала шапка деда Егора. Она то прижималась к авто, то снова отлипала, как будто река не могла решить, оставить её мне или унести. Я поднял голову и посмотрел на воду.
Течение было таким же спокойным. Ровным. Будто здесь ничего не произошло.
Тем временем начинало светать. Тишина. Солнце поднималось медленно, как будто не хотело торопиться.
Я лежал и смотрел, как рассвет стирает ночную тревогу и возвращает спокойную гармонию утра.
Потом повернул голову к дому Бабы Нюры. Он стоял покосившийся, с кривыми окнами, с обвалившимся где-то углом, будто устал держать собственные стены. Дом молчал, будто наблюдал, и мне показалось: в нём стало немного светлее.
Автор (Andrewюс) Андрей Полянин. При размещении на других ресурсах укажите, пожалуйста, автора.
Это сообщение отредактировал Andrewюс - 12.01.2026 - 10:44
yaplakal.com