Индивидуальный заказ

— Геннадий Сергеевич, вот, как и обещала, привела вам подмастерье, — донеслось до мастера откуда-то издалека. Он был так сосредоточен, погружая последнюю щепочку в полотно двери, что даже землетрясение не смогло бы его отвлечь. — Генна-а-дий Сергееви-и-ич, — позвала чуть настойчивее девушка.

— Если промахнусь, буду вас обоих по всему цеху киянками гонять, — стараясь не дышать, тихо сказал мастер, опуская кусочек в прореху.

Молодой человек с ужасом посмотрел на кадровика, и та в ответ сдержанно улыбнулась и кивнула — мол, надо подождать.

Наконец щепка плавно вошла в отверстие, и дверь, собранная точно пазл из тысяч кусочков, превратилась в цельную конструкцию. Мастер вытер тряпкой свои распухшие от кровавых ссадин руки и, схватившись за свисающий с потолка пульт, нажал на кнопку. Сверху из темноты плавно опустился трос тельфера с крюками.

— Ну, чего стоишь, цепляй, — повернулся Геннадий Сергеевич к будущему ученику, и тот неуверенно бросил взгляд на девушку из офиса — она одобрительно кивнула и показала рукой: вперед.

Молодой человек настороженно подошел к козлам, на которых лежала дверь, и, затянув вокруг нее монтажный ремень, спросил:

— А она не развалится?

— Хоть кувалдой бей, — мастер постучал в дверь, словно кто-то мог открыть ее с той стороны, — монолит!

Он нажал на кнопку и дверь взмыла вверх.

— Это Афанасьевой? — спросила кадровик. — Той, у которой ребенка забрали и которую родители бывшего мужа без ничего оставили?

Мастер кивнул и, нажав еще раз на кнопку, отправил дверь в темноту бесконечного цеха-склада.

— Справилась. Собрала себя по кусочкам. Не зря я пять лет занозы из-под ногтей вытаскивал, — кивнул Геннадий Сергеевич и, протерев пульт той же тряпкой, внимательно оглядел своего ученика. — Хиленький, — дал он скромную характеристику, — но глаза вроде умные.

— Я с любым инструментом могу и даже краскопультом работаю, — встрепенулся молодой человек. — У меня отец столяр, я с семи лет…

— У нас тут главный навык — это терпение, — махнул рукой мастер. — Без него хоть краскопультом, хоть лобзиком, хоть швейной машинкой. Как зовут?

— Тёма. Артём то есть, — протянул парень руку.

— Ладно, Тёма, пошли, некогда лясы точить.

Вместо рукопожатия мастер сунул новичку пустое ведро и побрел вглубь цеха. Парень засеменил за ним. Кадровик довольно кивнула, глядя им вслед, и, сделав длинный шаг назад, растворилась в тени.

Геннадий Сергеевич подошел к какой-то вертикальной трубе, напоминающей санитарный стояк, опущенный в ведро, почти полностью забитое стеклом, и ударил по ней. Внутри трубы тут же зазвенело, а через пару мгновений в ведро упало несколько крупных осколков. Воздух наполнился тяжелым запахом спирта.

Геннадий Сергеевич забрал ведро из рук Артёма и поменял местами с тем, что было со стеклом. Полное ведро он понес к другому рабочему месту, где вертикально стояла прозрачная дверная форма. Половина ее была забита бумагой, картоном, обломками карандашей, волосками кистей и залито уже высохшей краской.

— Давай, поработай немного, — протянул мастер Артёму лом, — надо помельче сделать.

Парень принял инструмент и с хрустом вонзил его в стекло:

— А чья это дверь?

— Макаренко. Талантливый художник, ну и, как видишь, не менее талантливый алкоголик. Всю жизнь мечтал о собственной выставке. Но некогда было. Надо было деньги зарабатывать. Поэтому рисовал иллюстрации к книгам, оформлял журналы, делал логотипы, подрабатывал уличным шаржистом, а в свободное время рисовал для этой своей выставки, — словно читая вырезку из чужой биографии, рассказывал мастер. — В общем, активный творческий труженик с мечтами и целями. А потом начали появляться фотошопы, нейросети — ну ты знаешь. Работы стало меньше, выставка начала казаться несущественной и недоступной чушью, в отличие от алкоголя, который всегда в доступе и всегда, — мастер поперхнулся, потер нос и глаза, — в тему. Вот я, вернее, мы с тобой и заполняем его дверь битыми бутылками, которые он нам сюда и спускает. Уже хорошенько так талант утрамбовали. Думаю, что с каждым годом вёдра будут быстрее наполняться, и через десяток годков мы с тобой эту дверь сдадим.

Шокированный услышанным, Артём продолжал измельчать стекло:

— А что потом?

— Отдадим ему дверь по готовности, а куда она его приведет, я думаю, ты и сам понимаешь. Всё, хватит стучать, давай ведро.

Артём протянул мастеру ведро, и тот, поднявшись по ступенькам приставной лестницы, высыпал содержимое в форму. Нижняя часть — та, что была забита творчеством, — просела на пару миллиметров.

— Говорят, что талант не пропьешь, — сказал Геннадий Сергеевич, спускаясь. — Но никто не говорил, что его нельзя утрамбовать.

— А разве мы не можем вмешаться? — тихо спросил Артём, когда они отошли от формы.

— А что мы можем сделать? — равнодушно пожал плечами мастер. — Какой нам материал дают, с таким и работаем. Или ты предлагаешь отщипывать у других? Пожалуйста, давай заберем треть успехов у какого-нибудь художника-трудоголика, который не сдается и идет к своей цели, и обменяем на стекло Макаренко. Только где гарантия, что они в итоге не сопьются оба?

— Нет! Так не надо!

— Ну вот, а я о чем. У каждого свое. Бывает, что кто-то делится частью своего материала, но это по собственной воле. Пойдем, покажу.

Мастер повел Артёма между двумя темными рядами, заваленными какими-то полусгнившими досками и фанерой с торчащими из них гвоздями. Всё это были зачатки различных дверей или их останки. Вскоре они вышли на открытое пространство, посреди которого стояла она — большая, некогда красивая кованая дверь. Вензеля, балясины, литые цветы, заклепки. Это было настоящее произведение искусства. Но главное слово тут — «было». Очевидно, что композиция претерпела некоторые изменения. Множество деталей отсутствовало: одни были варварски выломаны, другие спилены, третьи явно кто-то пытался отломить, но не смог и оставил висеть на соплях — раскуроченные и деформированные. Краска местами облезла и вспучилась.

— Бери болгарку и отпиливай вон ту палку, — показал мастер на витой металлический пруток.

— Я думал, мы делаем двери, а не разбираем.

— Думал он, — усмехнулся Геннадий Сергеевич. — Это как раз тот случай, когда одни забирают материал у других.

После того как Артём спилил пруток, мастер нацепил на голову сварочную маску и, не примеряя, приварил его к другой двери — более уродливой и состоящей из множества несочетающихся между собой деталей. Она напоминала дверь в жилье монстра Франкенштейна.

— Та, с которой мы срезали часть, — дверь Поляковой. Очень талантливый и трудолюбивый архитектор. Уже пятнадцать лет в профессии. А вот эти, — мастер показал на несколько дверей, украшенных явно сорванными с первой двери деталями, — это всё тех, кто от нее понемногу забирает: коллеги, за которых она делает проекты, пока те прикидываются больными или уставшими, а сами ездят в отпуска; муж, который считает, что жена зарабатывает достаточно, и иногда месяцами сидит без работы; дети-подростки, которые требуют от матери слишком много внимания к своим проблемам, вместо того чтобы самим приложить хоть какие-то усилия; директор, отнимающий у нее остатки свободного времени, заваливая бесконечной работой, потому что Полякова безотказная. Вот они от нее потихоньку и откусывают. А что не откусывается, то просто портят. Дверь-то была готова, надо было просто не бояться и повернуть ручку, чтобы начать свой путь, полный свершений и успеха. У нее всё для этого было, — мастер задумчиво пожевал губы, глядя на кованую дверь, — молодость, красота, талант, диплом, знания, деньги на старт… Надо было брать свое и никого не слушать, — он безнадежно махнул рукой, — сама начала со всеми делиться.

— Но зачем?

— Зачем-зачем… Людей не знаешь, что ли? Начало казаться, что человеку нельзя одному владеть такой красотой и успехом. Нечестно это, видите ли. А кормить всех паразитов «честно»! Но это их дело, не наше. Не обращай внимания, я просто устал немного, — он присел на трехногий табурет. — Сперва одни почувствовали ее слабость, потом другие, а там уже по накатанной. Вот и всё. Сейчас такую дверь поставишь разве что в какой-нибудь невзрачный косяк сутулой сараюшки, но никак не в великолепный дворец.

— Это ужасно…

— Это жизнь, милый мой. Да и не всё еще потеряно. У нас отличный кузнечный цех, и мы могли бы выковать для нее отличные элементы, залатать проржавевшие участки, перекрасить — но только если она даст нам сырье. А она пока только и делает, что раздает его всем подряд, кроме нас. Идем.

Они дошли до старой, обитой коричневым дерматином двери. Это была самая обыкновенная дверь — как те, что раньше стояли на входе почти во все квартиры, — и при это очень потрепанная. Шляпки гвоздиков прижимали обивку так, что она выпирала рельефными узорами, старая ручка замка расшаталась и наклонилась книзу, а под глазком темнела вмятина. Кто-то, видимо, часто упирался в дверь головой, когда ключи не подходили.

— Куда ведет эта дверь? — спросил Артём, подергав за ручку, но замок не поддался.

— В прошлое, — сухо ответил мастер. — Можешь не стараться, зайти в нее никогда не получится. Потому что в прошлом ничего нет. Оно закрыто для нас навсегда.

Подойдя к почтовому ящику рядом с дверью, он достал оттуда фотографию.

— Некоторые, как, например, хозяин этой двери, никак не могут отпустить это самое прошлое и живут им, без конца вспоминая те или иные детали, которые нам с тобой надо добавлять.

Внимательно изучив фотографию, Геннадий Сергеевич достал из кармана какую-то баночку и кряхтя, нанес кистью несколько пятен почти у самого основания.

— В дверь часто стучали носком ботинка, когда руки были заняты, — пояснил он. — Думаю, клиент наш так и останется возле этой двери до самого конца и будет вспоминать всё новые детали своего прошлого, а что-то будет додумывать.

На секунду Артёму показалось, что за дверью раздался детский смех и женский голос, а воздух наполнился запахом разогретого масла.

— А у одного человека может быть несколько дверей? — спросил подмастерье, когда они снова протискивались между узкими рядами дверей, собранных из страниц всевозможных книг.

— Нет. У каждого она одна. Но человек может переделывать ее хоть сотню раз, смешивая без конца материалы, полученные в процессе нового опыта. Потому не удивляйся, когда увидишь двери, собранные из дерева, камня, стекла, льда, пластика, медицинских бинтов, пирсинга, автомобильных шин, шоколада, солидола, строп парашюта и еще бог знает чего. Такие двери, как правило, очень огромные и толстые, но при этом они и более универсальные — открывают разные пути, которых как раз может быть множество. Так, иди-ка сюда, подержи вот тут. Мне нужно глазок врезать, — кряхтел Геннадий Сергеевич, заряжая сверло в дрель. Нацелив инструмент, он нажал на кнопку и продолжил рассказывать, буравя отверстие. — Иногда двери возвращают на доработку. Вот эта, например, давно уже рабочая. Человек нашел свое призвание. Трудится в институте, пишет научные работы, живет, так сказать, наукой. И это с ним навсегда. Но вот с общением у него беда… — пробив полотно, мастер достал из кармана глазок и, потерев о штаны, начал его устанавливать. — До вчерашнего дня беда была. А тут решился на перемены. Делает первые шаги. Пока глаза начал отрывать от земли, осматривается, вот мы ему глазок и ставим. А там, глядишь, и до звонка доберется, начнет впускать к себе в душу других. Вот такая у нас работа в целом. Ничего сложного. Люди сами тебе присылают все материалы и проекты своей жизни, твоя задача — выполнять всё в точности, как просят наши заказчики. Это понятно?

— Понятно, — кивнул Артём, оглядывая цех.

— Хорошо, можешь приступать уже завтра, пока это «завтра» у тебя есть. Когда начнешь, время перестанет работать в привычном для тебя смысле.

Артём улыбнулся: Геннадий Сергеевич уже не выглядел таким суровым, каким показался ему сначала. Обычный профессионал своего дела. Важного дела. Конечно, оно требует серьезного внимания и усидчивости.

— У меня еще один вопрос, — догнал Артём мастера, когда тот закончил экскурсию и уже практически скрылся в бесконечных дверных лабиринтах.

— Ты бы попридержал вопросы. Всё равно сразу всё не запомнишь. А мне надо работать, а не болтать, — не останавливаясь, ответил Геннадий Сергеевич.

— И всё же… Та дверь, что на входе, она вся в дырах, порезах, следах от пуль, копоти и уже еле держится на петлях — это тоже наша работа?

— Это общая дверь. Я ее каждый день пытаюсь латать, но, как ты сам понимаешь, это не сильно помогает. Беру по чуть-чуть от каждой двери ежедневно, но боюсь, что сырья в итоге всё равно не хватит. И когда петли окончательно оторвутся, нам придется ее заварить с той стороны.

— С той стороны? — ужаснулся Артем. — А как же наша работа?

— А это и будет наш последний рабочий день. Ну всё, беги, жду завтра, если еще не передумал.

— До завтра!

Александр Райн