Ах рыбалочка...

Мужики, пишу и руки до сих пор трясутся. Не от похмелья даже, а от стыда и пережитого ужаса. Короче, допекло меня всё на неделе, решил на выходных душу отвести. Собрался на карася. Удочки проверил, червей накопал. Ну и грешным делом, думаю, возьму чекушку для сугреву — утра-то уже холодные, сырые.

Пришел на свое место. Туман над водой, тишина — красота неописуемая. Закинул удочки, примостился на пеньке. Думаю: «Дай-ка по одной за рыбалку». Налил в колпачок, бахнул, сухариком заел. Хорошо пошла, тепло по венам разлилось. Сижу, на поплавок смотрю. А он молчит. Ну, думаю, за поклевку надо повторить.

В общем, очнулся я, мужики, когда солнце уже садилось. Какая там рыбалка... Чекушка, понятное дело, улетела первой, а откуда в рюкзаке взялась еще бутылка крепленого, которую я на «черный день» прятал — убей не помню. Удочки в камышах запутаны, леска порвана, ведро пустое, а сам я никакой. Комары меня сожрали живьем, пока я на пригорке лицом в клевере спал.

Кое-как дотащился до дома по темноте. С порога пытался изобразить глухонемого партизана, но у Люси моей на это дело нюх как у ищейки. Рыбы нет, перегаром несет за версту, грязный как черт.

Что тут началось... Такой разгром я даже в армии не видел. Летело всё: и ведро мое злосчастное, и сапоги. Она мне припомнила всё, начиная со дня нашей свадьбы в восемьдесят девятом году. Кричала, что я всю жизнь ей испортил, что вместо рыбы принес домой только позор и перегар. Я сидел на табуретке, обхватив голову руками, и, поверите ли, плакал. От стыда, от того, что дурак старый, сам себе праздник испортил и человека обидел.

Сейчас сижу на кухне, тише воды, ниже травы. Люся со мной не разговаривает, на ужин выдала пустые макароны. На рыбалку я, походу, теперь нескоро попаду. Не умеешь пить — не берись, золотое правило.