Десантура., Мега вещь! Новый проект Ивакина.

В золото,не иначе. Незнаю как на счет сценария, но читать одно удовольствие,душевно.

и как это я такое пропустил?
зато с ходу все что есть прочитал... очень сильная вещь

В золото по-любому
Ждем продолжения с нетерпением

Это сообщение отредактировал lex2936 - 7.12.2009 - 03:13

Каждый день захожу за продолжением,ну когда уже?
Или бы уже закончили на последней главе,как раз подходяще,хотя нет давайте продолжение!!!!!

26.

-Кстати, господин подполковник, сталкивались ли Вы с партизанами? - продолжал допрос фон Вальдерзее.
-Да, связь с ними держали. Но уже в самом конце операции. Они здорово помогли бригаде, сопровождая обессилевших десантников на болото Гладкий Мох, - ответил Тарасов.
-А там?
-А там их эвакуировали аиацией. Надеюсь всех.
-Как зовут командира партизанского отряда? - Тарасов очень хотел узнать, все ли в порядке с его бойцами, но обер-лейтенант продолжил уточнять данные по партизанам.
-Полкман. Мартын Мартынович.
-Юде? - удивился немец. - Я думал, что евреи у вас сплошь комиссары.
Тарасов засмеялся:
-Комиссар Мачехин точно не еврей. Впрочем, как и другие комиссары — Никитин, Куклин... А вот одна из переводчиц бригады — еврейка. Да и бойцов рядовых немало. Было. У нас, прежде всего, советские люди. А нации, это вторично. Подлецов везде хватает.
Немец только хмыкнул в ответ и продолжил спрашивать:
-Каков состав отряда? Как вооружены?
-Состав? Человек двадцать. В том числе, кстати, два сына Полкмана.
-А каков его возраст, позвольте полюбопытствовать?
-Шестьдесят пять.
Обер-лейтенант аж покачал головой:
-Крепкий старец...
Тарасов засмеялся в ответ:
-Я когда узнал — тоже не поверил. Выглядит как... Гора, а не человек. И бородища лопатой.
-Вооружение отряда?
-Легкое стрелковое. Винтовки, в основном. Есть автоматы. Пара пулеметов. Ручных. Все.
-А в каком районе вы встретились?
-Примерно здесь. Перед самой попыткой прорыва к старой базе.
-Значит, партизаны базируются в лесах южнее дороги на Старую Руссу западнее Демянска... Так?
-Так, - кивнул Тарасов.
-Это точные сведения?
Тарасов молча развел руками, давая понять, что партизаны на месте не сидят.
Немец быстро написал что-то на белом листе бумаги и, запечатав конверт, вызвал ординарца:
-Передать в штаб дивизии. Бегом!
-Яволь! - щелкнул каблуками ординарец и исчез за дверями.
-Вы нам очень помогли, герр подполковник, - фон Вальдерзее навалился на спинку стула. - Этих бандитов хотя и немного, но они как заноза в пятке. Не смертельно, но ходить больно. А если долго не вытаскивать — то и загноиться может.
Тарасов улыбнулся:
-А мы кем были для вас? Тоже занозой?
-Да. Но очень крупной. Ее мы уже вытащили, вытащим и эту еврейскую, - улыбнулся в ответ немец.
Фон Вальдерзее не знал, что Тарасов улыбается совсем другому. Он действительно сказал правду — отряд Полкмана им встретился перед самим боем у дороги. Но партизаны очень быстро ушли из того района. К месту прорыва, наверняка, должны были подойти крупные силы гитлеровцев — верная смерть небольшому — всего в полсотни бойцов — отряду. У которого лишь два миномета и одна сорокапятка. И снарядов к орудию два фугасных. И десяток минометок...
Впрочем, и Тарасов не знал, чему улыбается фон Вальдерзее.

**

Полкман был на две головы выше маленького Тарасова. Даже комиссар Мачехин смотрелся бы рядом с командиром партизанского отряда коротышкой. Прямо человек-гора. И голосина такой, что любой дьякон позавидует. Эвон, рявкнул на своих бойцов, так некоторые из десантников аж попадали в снег, решив, что мина рванула.
-Ну чем я тебе помогу, подполковник, - гудел Полкман. - Сами с корки на воду перебиваемся. Вот раненых да помороженных могу до вашего лагеря сопроводить. А дальше уж сами.
-Это понятно, Мартын Мартынович, что сами. Месяц мы тут уже сами. Ну и на том спасибо, а то у меня свободных рук нет. Парни сами бредут группами туда. Железные они у меня, - Тарасов был хмур и, по обыкновению последних дней, зол. На немцев, на штаб фронта и на себя.
-Видел, - пробасил Полкман.
Парни и впрямь были железные. Партизаны — и сами-то не жирующие — когда проходили через порядки бригады поражались этим тощим почерневшим суровым лицам. Кто-то, а партизаны прекрасно знали, что значит воевать в этих нечеловеческих условиях ледяного ада демянской зимы. Однако оружие у десантников было в порядке, а обмороженные, почерневшие руки держали это оружие крепко.
-Впрочем, товарищ подполковник, помочь кой-чем могу. Мы тут на гарнизончик налетели маленький. Немцев в капусту положили, конечно. По амбарам — туда-сюда — нет продовольствия у фрицев. А один открыли — там семя льняное. Набили пару мешков себе и амбар сожгли, к чертовой матери.
-Местным бы оставили... - буркнул Тарасов.
-Да каким там местным, - горько махнул рукой Полкман. - Побили там местных. Кого помоложе угнали в Демянск на работе. Старух же... Эх...
Партизан помолчал, а потом продолжил:
-Оставлю я тебе, товарищ подполковник, эти мешки. Поделите меж собой.
Тарасов хмыкнул:
-Издеваешься? По полгорсти на брата выйдет. Лучше с ранеными отправьте на базу. Врачи рады будут.
-Врачи? - удивился Полкман.
-Врачи, Мартын Мартынович, врачи. Жрать нечего, так раненые придумали кору жрать с деревьев. Как зайцы. А желудок-то не заячий. Человечий. Ну и мучаются запорами. Так что твои семечки в самый раз будут. Вместо касторки. Может и не помогут, а все одно больше нечем. Гриншпун! - крикнул Тарасов, увидав, что уполномоченный особого отдела приближается к ним. - Гриншпун! Иди сюда, с партизанами познакомлю!
Гриншпун подошел молча и ожег холодным взглядом Полкмана:
-Ваши документы!
Полкман удивился:
-А вот нет документов! Вона два мои документа — сыновья. Один — Мартын, другой — Давид!
-Документов нет? Почему? - прищурился особист.
Тарасов захотел было придержать озлившегося особиста, но придержал сам себя. По-своему Гриншпун был прав. Мало ли кто по лесам шляется...
-Не успел захватить, когда из дома через окно сигал. А пацаны мои — взяли. Успели, - набычился Полкман.
Гриншпун подозвал сыновей партизанского командира. Долго изучал их комсомольские билеты. Сверял фотографии с лицами. Сыновья были в отца. Такие же медведи здоровенные. И суровые.
-Взносы за полгода не уплачены... - задумчиво сказал Гриншпун, вертя в руках комсомольские билеты.
-Кровью платили, - ответил за сыновей Полкман. - И своей, и чужой.
-Кто этот человек? - не обращая внимания на Мартына, спросил парней уполномоченный.
-Отец, - ответил тот, который побольше в размерах. - Полкман Мартын Мартынович. Командир демянского партизанского отряда.
-Давид... - протянул Гриншпун парню его билет. - Больше на Голиафа похож.
Парень не улыбнулся шутке. А документ завернул в тряпочку и сунул за пазуху.
-Значит, подтверждаете? - спросил особист у второго — тоже Мартына.
Тот молча кивнул.
-Ну, ну... - неопределенно ответил Гриншпун. Потом повернулся к Полкману:
-Извините. Работа такая... Николай Ефимович, вы закончили с ними? Поговорить надо.
Тарасов вместо ответа шагнул к Полкману:
-Мартын Мартынович, сейчас вас боец проводит к врио начштаба, там решите технические вопросы, лады?
Полкман кивнул.
-Полыгалов! Проводи партизан!
Рядовой Полыгалов, ставший порученцем Тарасова, после того, как в штабном шалаше погиб вместе с Шишкиным и лейтенант Михайлов, махнул Полкману и сыновьям рукой. Проходя мимо особиста Мартын-старший не удержался и буркнул:
-Шлемазл. Поц гойский.
Буркнул тихо. Но так, чтобы Гриншпун услышал.
Тот не удержался от улыбки, когда партизаны скрылись в лесу:
-Надо же, ну никак не думал, что меня тут еврейским матом обложат...
-Борис, - Тарасов улыбку не поддержал. - Ты что за спектакль устроил? Членские взносы приплел какие-то?
-А они, командир, и впрямь не уплачены. Впрочем, это не мое дело...
-Именно! - перебил его подполковник. - У тебя что, паранойя разыгралась? Мужики у нас раненых заберут и на Гладкий Мох на санях отвезут. Понял?
-А ты уверен, что на Гладкий Мох? - перебил Тарасова Гриншпун.
Тот осекся от неожиданности.
-Ты что...
-Идемте, товарищ подполковник...
И Гриншпун зашагал в ту сторону, откуда появился несколько минут назад.
Тарасов поспешил за ним.
Через полчаса они были на месте.
Месте происшествия, которое было оцеплено взводом охраны.
-Смотри, подполковник. - Гриншпун сдернул тряпку с котелка, стоявшую рядом с костровищем.
-Ну, котелок... - пожал плечами Тарасов.
-Ближе смотри, - особист осторожно, как что-то противное, взял круглый котелок за проволочную ручку и поднес к лицу комбрига.
-Жирный изнутри. И мясом, вроде пахнет. И что?
-Идем дальше, - отбросил котелок особист. Он зашел за кусты. Под ними лежал десантник, укрытый дерюгой.
-Вчера, видать, помер. Вечером. Или ночью.
Гриншпун сдернул дерюгу. Тарасов, привыкший, кажется, ко всему резко отвернулся.
Штаны и подштанники бойца были разрезаны и стащены до колен. А с обоих бедер срезано мясо до отливающих голубым костей.
-Часть сожрали, паршивцы. А часть бросили в кустах. Видать, засек кто-то. Они и смылись.
-Кто они-то, не темни, особист!
-Из второго батальона ночью пропали двое. Рядовые Топилин и Белоусов.
-Белоусов, Белоусов... Баянист, что ли?
-Ну да. Синенький скромный платочек.
-Вот же...
Тарасов, казалось, растерялся. Что угодно, но только не это! Предательство казалось ему невозможным. Да еще и...
-Вечером они парой были в охранении, около лежки раненых. Смена их не обнаружила. Стали искать, нашли вот это, - кивнул Гриншпун на котелок. - А потом партизаны являются. Месяц не было, а тут взялись. Может, полицаи?
-Непохоже, уполномоченный. Непохоже. Слишком быстро для полицаев они явились.
-Зато как им удобно. Сотню раненых без боя в плен утащат. Подумай, командир. Нельзя им доверять.
Растерянность Тарасова прошла быстро:
-Решим на заседании штаба. Бойца похоронить. И молчок! Не хватало мне еще людоедства, твою мать...
Командиры и комиссары, вопреки мнению Гриншпуна, раненых решили, все же, отправить с партизанами на Гладкий мох.
-Зря, товарищ подполковник, зря... Как бы не пожалеть. Потом.
Особист резко развернулся и зашагал к себе. Подполковник долго смотрел ему в спину, догадываясь, что особист считает его главным виновником всех бед бригады...

**

Полкман с сыновьями шагал в конце колонны, размышляя над странным поведением этого особиста.
С одной стороны, у него работа такая — всех подозревать.
С другой стороны...
Полкману было немного обидно. Воюешь, воюешь, а тебя, вот такие, подозревают черт знает в чем.
Молодой еще... Глупый. Совсем шлемазл. За полицаев, небось принял? Ага... Так и сунулись бы полицаи в самые зубы десантникам. Да и какой из еврея Полкмана полицай? Смешно...
Да черт с ним, с этим... Как его... Капитаном Гриншпуном. Раненых надо довезти...
Десантников уложили на санях по четыре-пять человек. Самых тяжелых. Остальные — легкораненые шли сами. Шатались, но шли. Сердобольные партизаны делились с ними своими скромными запасами.
Десантники не отказывались.
Полкман поражался этим парням. Молодые же совсем. Большинству и двадцати-то еще нет. Откуда столько сил... Уму непостижимо.
Размышления командира прервал дозорный с левого фланга:
-Мартын Мартынович! Лыжников заметили. Вдоль дороги идут метрах в трехстах.
-Наши? - насторожился Полкман
-Да кто ж их разберет! В маскахалатах, идут осторожно. Не приближаются. А мы и не спрашивали их...
-Правильно, - буркнул Полкман. - Пойдем-ка глянем.
Он надел старые свои охотничьи лыжи, подбитые мехом, и сноровисто пошел за парнем из дозора.
Ходить зимой по лесу — целое искусство. В кусты не пролезешь, деревья тоже не по линеечке растут. Да и каждую кочку огибать приходиться. Лыжу поломаешь — и крантец охоте. На фрицев. Или кто-там шастает? Полкман смутно заподозревал, что бдительный особист послал за обозом раненых своих головорезов — проследить, что да как. Заодно и помочь, ежели немцы вдруг вылезут. Егерей немало шляется сейчас по лесам. И эсэсовцев. Этих, говорят, специально обучили на лыжах за десантниками бегать. Да еще, говорят, финны появились. Сам Полкман их еще не встречал, но слухи слыхивал.
-Вона, Мартын Мартыныч! Видите, с елок снег падает? Во, во! - Ванька Фадин, совсем еще молодой пятнадцатилетка, возбужденно тыкал деревянной лыжной палкой в сторону шевеления кустов на противоположном краю просеки.
Полкман приложил палец к губам — тихо, мол, не ори! - и снял карабин с плеча. Немецкий «Маузер». Партизан его больше уважал, чем родную трехлинейку. Удобнее, зараза. Прям не снимая с плеча можно затвор передернуть. А треху — пока опустишь, пока передернешь, пока снова прицелишься. А в бою лишняя секунда жизнь отнимает. Свою или чужую. Кто быстрее... Пока быстрее Полкман. И сейчас тоже...
С той стороны просеки с винтовкой, обмотанной белыми тряпками, высунулся солдат. В белом маскхалате. Слишком белом. Десантники все в грязных, прожженых халатах. А этот очень уж чист. За первым вышел второй, третий, четвертый... Пятеро. Небольшой дозор. И двинулись через открытое пространство, пригибаясь.
Полкман прицелился...
-Хальт! Хенде хох! - крикнул он своим мощнейшим басом. И на всякий случай добавил вечный русский матерщинный пароль.
Немцы, а это были именно они, партизан уже не сомневался, почти мгновенно брызнули в стороны, залегли и открыли стрельбу. И стали, почему-то, отползать!
Полкман не стрелял, удобно устроившись за шикарной толстой сосной.
-Дядь Мартын, дядь Мартын! Чего не стреляем-то, а? Чего не стреляем-то? - волновался Ванька.
-Цыц, Ванька! Лежи спокойно! Немцы палили недолго. Хорошие вояки. А на выстрелы уже бежали партизаны и некоторые десантники. Которые поздоровее.
Немцы приподнялись и рванули обратно.
-Дядь Мартын, дядь Мартын! Ну чего?
-А чего? - улыбнулся сквозь бороду Полкман. - Пусть идут. Потом прищучим. А то сбегут и приведут сюда подмогу.
Ванька нахмурился, решив, что командир струсил. Обычное решение для пятнадцатилетнего мальчишки, рвущегося в бой.
Чтобы пострелять.
И отомстить за повешенную мать.
-У нас, Ванька, сейчас другая задача раненых довести, а не в бой ввязываться. Понял? Доведем — повоюем, - Полкман подмигнул и потрепал мальчишку по голове. Но тот дуться не перестал. Еще бы. Командир не дал пацаненку вырезать десятую зарубку на прикладе.
-Все нормально, товарищи! Немецкий дозор! - поднялся Полкман навстречу бегущим партизанам и десантникам. - Был, да я на них рявкнул, они и сбежали. Так, Ванька?
Ванька хмуро кивнул.
Кто-то засмеялся. От голоса Полкмана даже лошади приседали.
-А теперь, обратно к саням и давайте-ка ходу прибавим. Чтоб гости не пожаловали.
Но без гостей в этот день не обошлось.
Они пожаловали, когда санитарный обоз уже подходил в краю болота Гладкий Мох. Полкман пожалел было, что не попытался кончить тех немцев на просеке. Но жалеть надо было раньше. А сейчас надо было воевать.
И партизаны бой приняли, прикрывая отходящих измученных десантников.
Бой в лесу — страшная штука. Не видно ни черта. Кругом кусты, деревья и из-за каждого куста, из-за каждого дерева может выскочить враг. Люди больше стреляли куда-то в сторону, откуда лаяли немецкие автоматы, хлопали карабины и басовито гудели короткими очередями пулеметы.
Кто слышал чешущий звук немецкого «МP», тот никогда его забыть не сможет. Как и не сможет забыть как косит ветки пила немецкого «MG». Но это вспоминается потом, на старости лет, а до этой старости надо еще дожить.
Ванька Фадин о старости не думал. Более того, он был уверен, что до старости не доживет. Не успеет. Он просто стрелял на любой звук, на любое шевеление веток, на любое мелькание белых маскхалатов. От каждого выстрела трехлинейки закладывало уши, хотя Ванька уже научился стрелять с открытым ртом. И очень болело плечо. Но и этого он не замечал. Он просто бил, бил, бил по мелькающим фигурам врагов. Кто-то из них падал, но Ванька не считал тех, в которых был не уверен.
А вот этого... Бах! Немец перегнулся в поясе и медленно завалился на бок, нелепо махая руками. Раз! Второй немец пополз к упавшему... Бах! Два! Хороший день!! Больше тут никто не пополз, хотя эти двое еще ворочались оплескивая теплым снег. Еще два выстрела — упокоились фрицы...
-Ванька, ты как?
Он ошалело оглянулся. К нему подползла Маша Шувалова, санинструктор отряда.
-Цел, уйди отсюдова, дурища! - ломающимся голосом рявкнул на нее Ванька. Ему показалось что грозно, но Маша только улыбнулась. И поползла дальше.
А тем временем позади оборонительной линии партизаны разворачивали свою артиллерию. Снаряды берегли, выжидая удачный момент.
И он пришел. Немцы, зачем-то, стали небольшой толпой перебегать дорогу. Наводчик сорокапятки словил их удачно, вмазав фугасный снаряд прямо по центру бегущей кучки. И фрицы разлетелись в разные стороны, разбрасывая вокруг руки, ноги, головы и прочие части тела.
Дядька Мирон Авдеев служил еще в царской армии артиллеристом. Пригодилось, вот опять немцев погонять... Без вилки, между прочим! А на вилку снарядов-то и не хватит. Один остался. Эх, руки чешутся еще бахнуть! Но Мирон выжидал... Мало ль чего...
Но фрицы повели себя странно. После первого же отпора подались обратно. А обычно давили и давили.
«Струсили, что ли?» - разочарованно подумал Ванька Фадин, решив, по мальчишеской жадности, что две зарубки это мало.
«Ну, слава тебе Господи! Сбёгли!» - облегченно вытер лоб дядька Мирон.
А Полкман решил, что немцы сейчас перегруппируются и снова полезут. И озабоченно думал о десантниках, которые сейчас ползли за проводником по мокрым снегам Гладкого Мха.
А Маша Шувалова ни о чем не думала, перевязывая плечо раненого товарища и ворковала извечное женское:
-Потерпи, милый, потерпи, все хорошо будет...
«Милый» же ругался на березу:
-Хушь ты и русское дерево, но зачем пулю-то немецкую в меня отрикошетила? Обратно б послала... Ушшшш...
-Тише, голубчик, тише, бинтовала его Маша.
Голубчик Маше в отцы годился. Впрочем, раненый мужик для женщины всегда в ребенка превращается.
Маша осторожно затянула узел и помогла надеть сначала кофту, а потом ватник.
И побежала дальше.
По бедру ее била граната, которую она всегда носила в кармане. «На всякий случай» - весело не шутила она. Навидалась уже в оккупации разного. О чем и вспоминать-то не хочется. Не то, что говорить.
И надо же было так случиться...
Какая-то дурная пуля, прилетевшая из глубины леса, когда бой уже и затихал одиночными выстрелами ударила именно в этот карман.
Маша погибла мгновенно, разорванная взрывом пополам. Единственная погибшая у партизан в этом бою. Бывает такое на войне.
Хоронили ее на следующий день. Без гроба. Не было времени на гроб. Вырыли я му на партизанском кладбище. Сложили куски ее тела на дерюгу. Завернули. Положили в яму. Закопали. Рядом с деревом. На деревце вырезали ножом «Мария Шувалова. 1922-1942»
Потом выстроились отрядом перед могилой. Речей не говорили. Больше плакали. Ваня только не плакал. Разучился, что ли. Или еще не научился... Полкман вышел из строя. Снял ушанку. Постоял молча. Потом поднял пистолет вверх. Отряд передёрнул затворами винтовок и карабинов.
Залп!
Залп!
Залп!
Во время третьего залпа случилось странное. Командир вдруг сделал шаг вперед, покачнулся и упал лицом вперёд, прямо на могилу Маши.
И умер.
Как оказалось, от выстрела в спину. Пуля перебила позвоночник, отрикошетила от костей и, разорвав легкие, пробила сердце.
Под грохот салюта Полкмана убил, как выяснилось позже, лазутчик, назвавшийся сбежавшим из плена красноармейцем. Впрочем, он и был бывшим красноармейцем, перешедшим на службу к врагу. Имя его история не сохранила, что, впрочем, и хорошо. Остается только предполагать, как его казнили партизаны, души не чаявшие в грозном медведе Мартыне Полкмане.


Добавлено1 в 01:55
Выйдет в средине марта. Договор с Яузой подписан. Ориентировочные названия - "Десантура сорок второго" или "В ледяном аду Демянского Котла"

Ивакин спасибо, заждались уже! Надо модеров попросить чтоб собрали текст воедино, ибо для новых читателей неочень-то удобно прыгать по страницам в поисках продолжений!

Спасибо.Ждем!*))

Ивакин
Великолепно и браво

отлично !!! надеюсь это не конец ?

И продолжения ждешь, и хочется все сразу прочитать,а то "пилюльками" проглатываешь сразу...

Чем больше читаю "Десантуру", тем больше убеждаюсь, что, к сожалению, не видать нам фильма. Второе "Чистилище" не допустят.

Понравилось. До НГ концовка будет?

27.

-Да, кстати, герр подполковник, вы упомянули о том, что к концу операции практически лишились командного состава бригады. Так? - продолжал фон Вальдерзее.
-Так. Погибли практически все командиры батальонов. Кроме командира первого батальона капитана Жука. Батальонами командовали комиссары. Погиб начальник штаба, был ранен комиссар Мачехин. Потери среди командиров рот и командиров взводов были еще больше. Некоторыми взводами, а то и ротами командовали сержанты.
-Двести четвертой кто командовал, после эвакуации Гринева?
-Эвакуации... - горько ответил Тарасов. - Бегства с поля боя. Так вернее.
-Пусть так, - согласился с ним обер-лейтенант. - Так кто командовал?
-Комиссар Никитин.
-И как он в деле?
-Лучше Гринева. Однозначно лучше. Умнее и храбрее.
-А что с координаторами из штаба фронта?
-Степанчиков погиб. Как погиб — я не знаю. Не видел. Доложили, что это работа кукушки.
-Кукушки? - наморщил лоб обер-лейтенант. - Ах да, вы так называете снайперов. Потому что они сидят на деревьях, так?
-Так, - согласился Тарасов.
-Я вам приоткрою секрет, герр подполковник. Мы не такие дураки, чтобы снайперов сажать на деревья. Снайпер должен быть мобилен и менять позиции после каждого удачного выстрела, - стал читать обер-лейтенант лекцию подполковнику. - А позиция на дереве сводит мобильность на нет, что равнозначно самоубийству. Понимаете?
Тарасов молча согласился. Впрочем, это согласие не отменяло того факта, что десантники время от времени сбивали «кукушек» с этих самых самоубийственных позиций. О чем Тарасов и сказал обер-лейтенанту.
-Наблюдатели и корректоры, герр подполковник. А что с Латыповым?
-На момент прорыва был жив, далее — не знаю. В силу объективных причин. Сами понимаете, каких.
-Вот тогда давайте и поговорим о вашем прорыве.

**

Попытка прорыва через шоссе не удалась. Немцы были готовы к атаке бросив на трассу практически все свои свободные силы, перекрыв возможные пути отхода. Антипартизанская группа оберфюрера СС Симона, полевые батальоны люфтваффе, артиллеристов, пехотные части, подкрепления, только что прибывшие на самолетах, даже взвода охраны и шума-батальоны.
Ярость и мужество десантников — перехлестнувшие сверхчеловеческие пределы — не смогли преодолеть пятикратное превосходство противника. Измученные парни смогли преодолеть трехметровый снеговой вал, рычащий пулеметами, они смогли переколоть немецкую пехоту в траншеях, они уже стали отжимать фрицев, расширяя коридор прорыва и некоторые уже вырвались на другую сторону дороги.
Но удара танкового батальона они выдержать уже не могли. А за танками шли лыжники врага. Контратака немцев была настолько мощна, что бригада покатилась обратно, огрызаясь огнем.
Немцы разрезали бригаду почти пополам, а затем дробили и дробили ее на все более маленькие группы. В лучших традициях немецкого блицкрига. К средине дня — атака началась ранним утром — поле было усеяно трупами десантников.
Но оставшиеся в живых продолжали биться, продираясь сквозь немецкие заслоны. Бой развалился на многочисленные стычки, когда в ход шли уже не только винтовки и ножи, а порой даже и кулаки.
Тарасов с группой штабных нарвался на немцев неожиданно. Выскочили навстречу друг другу и бросились враг на врага молча, без криков «Ура!» или «Хох!». С рыком, словно две стаи волков, с хрипом, словно две смерти. Ожесточенность драки была такова, что ни та, ни другая сторона даже не вспомнили про огнестрельное оружие, выхватив ножи и лопатки.
Подполковник поднырнул под удар дюжего немца и без промедления, на одних рефлексах ударил его финкой в бедро, а когда тот споткнулся, той же финкой махнул ему по лицу. И тут же забыл о немце, прыгнув на спину другому, душившему нашего бойца. И только успел резануть того по кадыку, как получил удар по голове. Но ушанка смягчила удар, прошедшийся вскользь, и Тарасов не потерял сознание, лишь свалился , перекувыркнувшись, в снег.
И тут же на него прыгнул немец и схватил за шею, ломая горло. Почти теряя сознание, Тарасов ткнул ему пальцами в глаза. В один попал. Немец тут же завизжал от боли и рефлекторно схватился за лицо. Подполковник мощным ударом свалил его с себя и принялся молотить его кулаками, а потом схватил за потные волосы и стал бить о торчащий из под снега пень. Бил долго, рыча и превращая голову врага в кашу из мозгов и осколков костей — ыхххырррырррр...
И как-то внезапно все затихло.
Время внутри и снаружи — это разные времена. Иногда бой длиться минут пять, а кажется, что целый день. Иногда несколько часов, а кажется - несколько секунд. И, почему-то, он всегда заканчивается внезапно.
Только что орали, хрипели, стонали и вдруг — раз! - все закончилось. Только тяжело дышащие люди, трясущимися руками растирающие по лицам свой пот и чужую кровь.
-Ну ты, Ефимыч, зверюга... - нервно хохотнул полковник Латыпов. - После войны иди работать на рынок, в мясной отдел. Тебе цены не будет. Голыми руками будешь мясо на порции рвать.
Латыпов показал на голову фрица, вернее то, что от нее осталось. Кровавое месиво, из которого торчал безжизненный глаз. Один.
-На себя посмотри... - тяжело дыша, ответил ему Тарасов.
Маскхалат Латыпова был похож на полотно безумного художника, раскрасившего белый холст струями крови.
-Так что, товарищ подполковник, мясником меня только после вас возьмут...
Вместо ответа Латыпов похлопал Тарасова по плечу и поднялся со снега.
-Потери?
-Политотдельцев завалили. Обоих. А так вроде живы остальные... - подал голос адъютант Тарасова — Полыгалов. А сам, сидя рядом с трупом, растирал снегом стремительно наливающуюся фингалом щеку.
-Полигалов, ты когда к нашим выйдешь, все решат, что ты тут по ресторанам ходил, - вытер кровь, сочащуюся из носа Тарасов. Успели, видимо, заехать.
-Почему это? - адъютант даже перестал растирать щеку от обиды.
-Да уж очень у тебя синяк — кабацкий. Да ты не расстраивайся, с таким фонарем по ночам в сортир ходить удобно. Светить будет хорошо. В дырку не провалишься.
А потом, покряхтывая, командование бригады собралось и отправилось с поля боя дальше на юг. К месту, назначенному на последнем совещании точкой сбора бригады. Назначенному на случай неудачи прорыва.
Но перед этим командиры не позабыли обыскать трупы противников. Несколько банок тушенки, четыре шоколадки, две фляги с водкой — огромная награда за бой. А самая главная — конец войны, приближенный этой победой еще на несколько минут.
На поляне остались шестеро немцев и двое десантников. Неплохая — как бы ни цинично это не казалось — цена за победу.
Жаль, что в других местах этого боя были другие цены.
Весной сорок шестого года сюда придет бывший гвардии сержант — да почему бывший-то? Бывших гвардии сержантов не бывает! - ныне тракторист Иван Пепеляев, для того, чтобы распахать колхозное поле под пшеницу, он будет пахать и плакать. Пахать, потому что людям надо есть. А плакать, потому что поле будет усеяно белыми костями десантников. И пшеница вырастет на этих костях. И люди будут есть этот хлеб. И отныне — из поколения в поколение — кровь и плоть восемнадцатилетних пацанов будут стучать в сердцах потомках.
Куда уж там воображаемому пеплу Клааса. Здесь не воображение, здесь — правда, которую мы должны помнить.

**

Группу младшего лейтенанта Ваника Степаняна немцы отрезали в березовой роще. Десантники пытались дернуться сначала в одну сторону, потом в другую. Но тщетно. Везде немцы встречали плотным огнем.
Степанян, наконец, прекратил беспорядочные метания, взяв командование на себя. Старше его по званию все одно никого не было. Первым делом — пока эсэсовцы не пошли в атаку — посчитались, заняв круговую оборону в центре рощицы. Оказалось — семьдесят бойцов.
Стали готовиться к последнему бою. Жратвы не было, но зато в боеприпасах голода не было. При переходах бойцы выбрасывали все лишнее — вплоть до запасной пары носков. Но патроны, гранаты, оружие — тащили всегда. Даже здоровенный бронебойщик, оставшийся без второго номера и патронов, все равно тащил на себе здоровенный дрын противотанкового ружья. А на все предложения выбросить — неожиданно тонким голосом отвечал: «Пригодится!»
Пока не пригодилось по прямому назначению. Ну не бежать же с пустым ружьем на гавкающий выстрелами немецкий танк? Но все равно не выбросил. И сидит сейчас приклад от крови снегом отчищает. Вышел на бой аки древнерусский богатырь с палицей наперевес, сокрушая поганые головы прикладом противотанкового ружья.
Немцы почему-то не атаковали. И даже не начали бросаться минами. А это у них в привычке.
Хотя березовая роща — это вам не хвойный лес. Подлеска нет. Кустов всяко-разных тоже. Все как на ладони. И до темноты еще не близко. А вот не атакуют, почему-то.
Все выяснилось через полчаса.
Немцы начали подтащили свои громкоговорители. И врубили «Катюшу».
-Вот сволота, - ругнулся кто-то из десантников. Кто — Степанян не знал. Из бойцов его подразделения тут никого не было. Все малознакомые.
-Не ругайся, - ответил бойцу младший лейтенант. - Давай-ка подпоем лучше!
Бойцы ошалело посмотрели на млалея. Бой вот-вот пойдет, какие еще песни? Ваник, не обращая внимания на удивленные взгляды десантников затянул:
-Выходила песню заводила про степного, сизого орла...
Один за другим, бойцы начали подтягивать — сиплыми и хриплыми голосами.
-Про того, чьи письма берегла...
Странный — до фантсмагоричности — хор ревел над березовой рощей, рвущуюся к туманному апрельскому солнцу «Катюшу».
Кто ж знает, о чем в этот момент они думали — о своей любимой вспоминали, или просто забивали страх яростью, или плакали перед неизбежной гибелью в безнадежном бою? Вряд ли плакали. Слезы-то давно замерзли.
Ваник приготовился дать команду идти в атаку. В последнюю атаку. В последний бой. Как Чапай, как «Варяг», как тысячи дедов и прадедов под Бородиным или на Куликовом. И запеть «Интернационал». Пусть мы погибнем — но погибнем так, что враги содрогнутся от нашей смерти.
«Катюша» закончилась. Ваник вдохнул побольше воздуха в грудь...
И тут немцы каким-то чужим, жестяным голосом вдруг зазвенели в сыром апрельском воздухе:
-Русскье десантник! Здафайтесь. Фаше полошение — безнадешно. Ваше мушество — безупретчно. У нас фас шдут теплый прием. Еда, фино, медитцинская помостч, шенстчины. Русскье десантник! Здафайтесь! Фаше полошение...
Степанян засмеялся пересохшим горлом, черпанул горсть снега, прожевал его и крикнул:
-Я — армянин, дурак ты фашистский!
Бойцы дружно загоготали.
Украинец Пилипченко, белорус Ходасевич, удмурт Култышев, коми Манов, татарин Нуретдинов, мариец Сметанин, азербайджанец Багиров, грузин Каладзе, литовец Нарбековас, узбек Наиров, еврейка Манькина... Ну и русский Кузнецов, конечно. Впрочем, все мы русские. Русский — это не национальность. Это — принадлежность. Родине. России.
Немцы смех услышали, но снова продолжили агитацию, включая и «Синенький платочек», и снова «Катюшу» и даже, зачем-то, «Три танкиста».
-Награбили пластинок, ироды, - буркнул кто-то, наслаждаясь концертом.
Ваник тоже наслаждался. Но, в тоже время, с надеждой смотрел на снижающее солнце.
-Мужики! Если до темноты доживем — будем прорываться, - передал он по цепи. - Пока огонь не открываем.
И, хотя он на это не надеялся, до темноты они дожили. Немцы так и не стали долбить рощу минометным и артиллерийским огнем. И на что они надеялись? Что русские десантники сдаются? Как бы не так...
А как только сумерки окутали землю вечерним одеялом, десантники поползли на звук громкоговорителя.
И, хотя немцы были готовы, удар все равно получился внезапным. Заслон сбили легко. И стреляли, стреляли на звук, на вспышки выстрелов, на любое шевеление и крик. Бежали молча, без криков — берегли силы. Для еще одного удара плоским штыком в оскаленную страхом харю врага. И пнуть по патефону, заодно расколов прикладом стопку советских пластинок, попавших в гитлеровский плен.
А потом, рассыпаясь на небольшие группы исчезали в безбрежных демянских лесах.
Со Степаняном остались лишь трое — переводчица Люба Манькина, рядовой Жора Култышев и ефрейтор Мишка Кузнецов.
Шли они всю ночь, практически не разговаривая друг с другом. Двигались на юг, время от времени сверяясь с компасом младшего лейтенанта. Именно на юге сверкала зарницами желанная линия фронта.
Днем отлежались в густом буреломе. Любу положили в серединку, грея ее малым теплом своих тел. Двое спали. Один сидел караулил. И смена раз в час. Девчонку только не трогали. Вечером снова пошли, питаясь лишь талым снегом. Шли без приключений. Скучно, конечно, но зато надежно.
А к рассвету были у немецких фронтовых позиций. У тыловой линии траншей. Дымились трубами блиндажи, время от времени бегали какие-то зольдаты в шинельках. Впереди изредка взлетали султанами взрывы наших снарядов. НАШИХ! Время от времени где-то вспыхивала и тут же затихала пальба.
Степанян внимательно разглядывал, со товарищи, места — где можно проползти ужом, а где метнуться броском.
-Люб, а Люб!
-Чего, Ваник? - они уже давно перешли со званий на имена. Звания будут потом. Дома.
-Ну-ка переведи, о чем немцы говорят?
Манькина вслушалась в гортанно-картавую речь немцев.
-Ждут Эрика какого-то. Тот в тыл пошел. За вином. Если не вернется, Вилли очень расстроится.
-Почему?
-У Вилли — день ангела. Вроде так.
-А почему может не вернуться? - настойчиво продолжал расспрашивать Любу Степанян.
-А ты пойди и спроси... - отбрила она. - А... Вот... Подожди... Советские головорезы, мол, в тылу шалят. Десантников поминает, зараза.
-Хорошая идея... - задумчиво сказал Култышев.
Ваник показал Гоше кулак и они отползли подальше в лес.
А потом долго лежали без движения и время от времени переговаривались.
-Вернусь — первым делом яичницы нажрусь. Чтобы из полдюжины яиц. Не меньше, - мечтал шепотом Мишка.
-А я — в баню, - в унисон ответила ему Люба.
-Нафиг, я сначала высплюсь. Приду в тепло, упаду и высплюсь, - улыбнулся Гоша. - А ты , Ваник?
-А я заявление в партию подам, - вздохнул Степанян. - На восстановление.
-А тебя что, исключали, что ли? - приподнялась на локте Люба.
-Да.
-За что? - в один голос спросили Култышев и Кузнецов.
-У меня взвод перед выходом сюда две банки спирта выпил. Из НЗ. А виноват кто? Виноват командир. Недосмотрел. Халатность, - в черных глазах младшего лейтенанта засветилась армянская вековая печаль. - Их-то я отругал. А на парткомиссии мне отказали. Хорошо Мачихин, комиссар наш, заступился. Хотели вообще в пехоту перевести. Но в итоге условный срок мне назначили. Мол, после выхода будут дело рассматривать заново. Дали время для реабилитации. А я вот... Взвод потерял... Эх, какие парни были!
-Ваник, ты не расстраивайся! - осторожно погладила его по плечу Люба. - Мы за тебя поручимся.
-Вы же не партийные? - повернул к ней голову Степанян.
-Мы — комсомольцы, Ваник. И мы — десантники. Мы за тебя поручимся.
-Спасибо вам, ребята...
После они замолчали. Просто сил не было говорить. Просто смотреть как солнце медленно плывет на закат, как капают с еловых лап слезинки весны сорок второго года, как перелетают с ветки на ветку птицы, радуясь новому теплу. И где-то за всем этим стрельба, взрывы и крики войны. Страшной войны. Великой войны. Отечественной войны.
А с наступлением темноты они поползли по заранее намеченному пути, минуя дозорных. А немцы здесь нарыли лабиринтов как кроты. Зарылись в новгородскую землю по самые уши. Иногда траншеи было невозможно обойти. Тогда на свой страх и риск бойцы перепрыгивали их. Им везло как никогда. Немцы сидели в блиндажах почти не высовывая нос. Правда один раз какой-то немец выполз из своей ямы и стал мочиться метрах в двух от затаившихся в воронке десантников. Не заметил.
Не заметил и часовой в следующей линии траншей, когда они проползали по крыше блиндажа. Люба даже не удержалась и погрела руки о горячую трубу печки. Совсем секундочку, совсем чуть-чуть. И чуть не уронила шаткое сооружение.
Но обошлось.
И вот подползли к первой линии немецких траншей. Осталось самое опасное. Здесь немцы должны быть настороже.
И точно. Ходили туда-сюда, заразы. Перекрикивались.
Степанян долго лежал в воронке, выглядывая — когда же немецкие часовые разойдутся подальше друг от друга. Не случалось. Тогда он тихонечко сполз вниз и подозвал бойцов к себе. А потом горячо зашептал:
-Гоша, ты слева пойдешь, Миша — справа. А ты, Любонька, за мной. Как только траншею перескочим — беги сломя голову вперед, я прикрывать буду.
-А если мины? - шепнул ему в ответ рассудительный Миша.
-Как там у вас говорят? Свинья не выдаст — Бог не съест?
-Наоборот...
-Лучше на мине, чем немцам в руки, - твердо ответила Люба.
-И я про тоже, так что бежать всем. А для начала фрицам фейерверк устроим...
Через несколько минут Степанян звонким от напряжения голосом крикнул:
-Хенде хох, дойче швайне!
И гранаты — одна за другой — полетели в немецкие окопы. А потом бойцы рванули вперед, крича что-то нечленораздельное. Кисло запахло сгоревшим тринитротолуолом и сыро — взметнувшейся землей. На пути Ваника из траншеи некстати высунулась фашистская голова. Не раздумывая, младший лейтенант пнул ее ровно футбольный мяч. С головы немца слетела каска, зазвенев железом по изрытой земле. А немец просто хрюкнул и упал в черный зев траншеи.
Перепрыгнув через нее, Ваник развернулся спиной вперёд и открыл огонь из своего «ППШ», целясь не столько по суетящимся силуэтам, сколько куда-то в сторону траншеи. И яростно матерился на двух языках, ощерив рот. Мимо него, задыхаясь, пробежала Люба, где-то мелькнули силуэты Гошки и Мишки. А он бил и бил короткими очередями, пока не опустошил диск. После чего упал, быстро вставил новый и снова открыл огонь, прикрывая товарищей.
Каким-то шестнадцатым, неосознанным чувством вдруг заметил, что его дергают за ногу. Он оглянулся, ободрав волдыри обморожений на щеке о взрыхленную землю. Оказалось, что это Люба.
-Уходи, дурочка, я прикрою!
-Ползи, бестолковый! А-ну ползи, я сказала!
Она даже привстала на колени, чтобы заставить Ваника ползти.
Он вдруг испугался за нее, увидев, как по черному небу черкают — совсем рядом с Любой — злые трассера немецких пуль. Он пополз к ней, но не успел. Красный трассер вдруг вспыхнул цветком на ее груди. Он приподнялся и ощутил вдруг удар в пятку. Но боли не почувствовал, просто решил, что куском земли от взрыва прилетело. Поэтому он просто вскочил, отбросил автомат и, подхватив Любу Манькину на руки, побежал, крича и ругаясь, перемеживая русские и армянские слова.
Он бежал, неся на руках девчонку, перепрыгивая воронки и бугры, перескакивая через тела людей. Что то сильно било его иногда в спину, в ноги, но он все равно бежал, не разрешая себе спотыкаться.
И потерял сознание только тогда, когда упал на руки бойцов четыреста двадцать седьмого стрелкового полка.
А пришел в себя лишь через несколько дней в прифронтовом госпитале. Шесть ранений — шесть! - не убили веселого армянина. И первым делом он спросил — как там Люба, Миша, Гоша?
Оказалось, что вышли все. Правда, все раненые. С мужиками он встретился позже. Когда смог ходить. А вот Любу так никогда и не смог повидать. Ее переправили далеко в тыл. Ранение было слишком тяжелое. Огненным трассером в ее маленькую грудь. И после они не встретились Никогда более. Потому что до Победы еще долгих тысяча сто двадцать семь кровавых дней и ночей.
Хотелось бы рассказать о том, что они встретились в одном госпитале. Или после. И что поженились потом. И жили, долго и счастливо... Увы. Это будет неправдой.
А в партию Ваника Степаняна все-таки приняли.

слов уже не осталось, комок просто...
продолжение будет?

Это сообщение отредактировал азиЯт - 15.12.2009 - 00:06

Пришел на работу и первым делом на закладку!
Огромное спасибо,до скрипа в зубах трогает,сколько страна пережила ....
Большое дело делаете Ивакин.Радует одно,сколько людей читает и испытывает те же чувства,будем жить!

Ивакин
Алексей Геннадьевич, вы ли это?

в 27 главе в разговоре об исключении Степаняна из партии снова МачИхин всплыл.

Давно я так ни чему не радовался, как обрадовался продолжению.

Очень здорово, скорее бы продолжение, чувствуется концовка уже близко и от этого немного грустно. Жду!!!!

28.

За стенами деревенской избы, в которой обер-лейтенант Юрген фон Вальдерзее допрашивал командира первой маневренной воздушно-десантной бригады подполковника Николая Тарасова, заканчивался восьмой день месяца апреля тысяча девятьсот сорок второго года. Закат кровавил грязно-снежную землю Демянска, убивая свет и рождая тьму. В крови человек рождается. В крови умирает, да... «Из праха ты вышел, в прах войдешь...» - думал Тарасов. А фон Вальдерзее ни о чем не думал. Он просто заканчивал допрос.
-Итак, теперь расскажите, Николай Ефимович о том, как вы попали в плен.
-А что тут рассказывать? - дернул плечом подполковник. - Все просто. Остатки бригады сконцентрировались у реки Пола. Количеством примерно четыреста-пятьсот человек. Этой же ночью пошли на прорыв.
-Дальше?
-Особисты от меня ни на шаг не отходили. Думали, что могу сбежать. И сдаться в плен.
-Они оказались правы, - ухмыльнулся обер-лейтенант.
-Вовсе нет, - зло дернул щекой Тарасов. - Я шел с бойцами до последнего. Мы прорвали тыловую линию и вышли к реке. Наш берег был пологий. Противоположный — крутой. Мы карабкались на этот берег. Все. Помогая раненым и ослабевшим. Бросая все. Лишь бы спасти личный состав. До реки я шел впереди. И, честно говоря, искал пулю. Но не нашел. Когда мы форсировали реку, я, с помощью бойцов поднялся на берег. До наших позиций оставалось буквально с полкилометра. Оттуда уже атаковали — навстречу — красноармейцы Ксенофонтова. Но тут я услышал крик Гриншпуна, - Тарасов не говорил, а почти кричал, вспоминая события вчерашней, всего лишь вчерашней, мать твою, ночи.
-И что? - обер-лейтенант аж отложил ручку, слушая рассказ Тарасова.
-Штабные сгрудились на льду реки, пытаясь кого-то поднять. Я решил, что ранен полковник Латыпов. И спустился обратно. Когда подбегал к группе, то вдруг увидел, как Гриншпун поднял пистолет и выстрелил в меня. Это последнее, что я помню. К счастью, пуля прошла вскользь. И только поэтому я очнулся уже в санях, на которых меня везли сюда. К вам.
Фон Вальдерзее хмыкнул:
-Странно... Не лучше ли было бы этому еврею доставить вас живым до командования фронтом, чтобы вы предстали пред судом?
-Вы плохо представляете наши реалии, господин обер-лейтенант. Уполномоченный особого отдела имеет право суда во время боевых действий. Он — рука закона. Если он решил, что я — виновник провала операции, то он и приводит приговор в исполнение. Приговор, который он же и оспаривает и приводит в действие. Энкаведе — это очень страшная сила.
Обер-лейтенант только покачал головой. Гестапо и фельджандармы не вмешивались в действия войск до такой степени...
-Тогда почему же он оставил Вас живым, не удостоверившись в смерти приговоренного?
-Был бой, господин обер-лейтенант, был бой...

**

Остатки бригады рвались через реку Полу. Обычную речку, которых в России на каждом десятке километров по две штуки. Так уж вышло, согласно географическому закону Кориолиса, что южный берег речки — обрывистый, а северный — пологий. А выхода нет. Вернее есть — через вот этот самый южный склон. И хорошо, что еще можем бежать по льду. Что весна такая поздняя.
Тарасов кричал, махая пистолетом, подгоняя своих десантников, отстреливающихся по вспышкам в лесу:
-Бегом, бегом, бегом, твою же мать!
Черное небо вспыхивало всполохами трассеров. Грохот стоял такой, что подполковник слышал только себя:
-Да беги ты, господабогадушаматьети! - пнул он споткнувшегося бойца.
Кто-то еще что-то кричал. Но тоже слышал только себя.
Пулеметная очередь прогрохотала осколками речного льда, плеснув фонтаном воды Тарасову в лицо. А споткнувшися и вставший было боец оплеснул кровью реку. И умер.
Дьявольский визг мин разрывал раны полыней. Кто-то подскальзывался и падал в эти раны, кого-то вытаскивали, кто-то уходил под тяжелый лед.
Тарасов, все же, добежал до крутого берега. Остановился. Оглядел реку, усеянную телами бойцов. Его бойцов. И стал карабкаться наверх.
-Держите, товарищ подполковник, - закричал ему сверху какой-то десантник. Лицо знакомое, а вот на имена у Тарасова всегда была плохая память. Как и на даты. Боец протянул ему винтовки со свисающим вниз ремнем. Подполковник схватился за него. Еще мгновение и... Тарасов выбрался на верх обрыва.
-Бежимте, товарищ подполковник, - неистребимым вятским акцентом проорал через грохот боя — почти лицом к лицу — боец.
-Ага... - выдохнул Тарасов.
И рядом вдруг рявкнул разрыв немецкой минометки. Парень ойкнул и стал заваливаться на снег, схватившись за бок.
Тарасов подхватил его подмышки и потащил было в сторону наших позиций, но вдруг упал, схваченный кем-то за ногу.
-Товарищ, командир, товарищ командир! Там, кажись, Латыпова убило!
Полыгалов махал руками подполковнику, наполовину вылезши на берег.
Тарасов матюгнулся и рявкнул на адьютанта:
-Тащи бойца! Я сейчас!
-Не могу, не могу, товарищ подполковник, я вас бросить, - испуганно замотал головой Полыгалов.
-Млять... - подполковник обернулся. - Эй, живой?
Лежащий рядом десантник не шевелился.
-Ммать... А ну, стой! - Тарасов рявкнул на пробегавшего мимо бойца. Тот незамедлительно рухнул наземь.
-Тащи парня, - коротко приказал комбриг и стал спускаться обратно к реке.
А у обрыва столпилась небольшая кучка уцелевших командиров и комиссаров бригады. Во главе с Гриншпуном. Они жались под разрывами и очередями над бездыханным телом полковника Латыпова.
-Что стоим, кого ждем? Вытаскивайте его к чертовой матери отсюда! - заорал на растерявшихся командиров Тарасов. - Гриншпун, обеспечивай!
Особист тут же неразборчиво что-то крикнул, и его бойцы — из особого отдела — принялись снимать с себя ремни и обвязывать ими тело координатора фронта.
-Да быстрее, быстрее! Шевелитесь!
Тарасов видел, как Латыпова затаскивают на обрывистый берег, дождался, когда оттуда сверху кивнет ему Гриншпун, а потом уже стал сам, с помощью Полыгалова, снова карабкаться наверх.
Почему-то он запомнил коричневую, всю в дырочках землю, пахнущую весной. И маленькую зеленую травиночку, пережившую первую военную зиму. Удара по голове он не заметил, он в этот момент, почему-то, захотел коснуться это травиночки губами. Почему-то эта травиночка вдруг улыбнулась ему Надиной улыбкой и замахала пухленькой ручкой дочери, потом все закружилось, потерялось, небо поменялось местами с заснеженной землей, потом опять поменялось, потом еще раз, потом все это куда-то поехало, мелькнуло лицо Полыгаева с широко раззявленным ртом, потом исчезло и оно и все потемнело. Но Тарасов не сдавался темноте. Он помнил, что его ждет жена и дочка, что ему надо вернуться. Надо и все. Он приподнялся, стирая рукой кровь с правой щеки, и пополз на четвереньках домой. Полз долго, пока не уткнулся страшно болящей головой в какую-то стену. Изо рта текла густая слюна, стена кружилась, превращая мир в тюрьму, но он пополз по этой стене куда-то вверх, на встречу удаляющемуся куда-то грохоту. Он хватался за мороженые комья кладбищем пахнущей земли и полз, полз наверх из могилы домой. Он сползал вниз — стена не пускала — но снова полз. А вот и травинка. Здравствуй, Надя. Я вернулся...
А потом его вдруг швырнуло, перевернуло, ощупало, а потом понесло, разламывая седое небо чужими голосами...

**

Во главе стаи бежал крупный серый волк. Рядом с ним неслась волчица. Неслась уверенно, как будто это место было предназначено для нее. Вожак не рычал и не огрызался на нее.ю когда случайный прыжок выносил ее вперед. Более того, он был очень расположен к ней и, потому, старался бежать с ней рядом. Волчице, напротив, это не нравилось. Она рычала и скалила зубы, когда он слишком близко приближался к ней. Иногда даже кусала его за плечо. Но вожак не показывал злобы, а только неуклюже отскакивал в сторону, прижимая уши. Начинался древний танец волков. И волк, и волчица знали, что скоро их брачная песня взлетит к небу. Но прежде, вожаку надо доказать, что он дерзок и смел, что готов ради волчицы порвать глотку любому, кто покуситься на самку. Судьба такая у самцов — быть в почете, когда ты можешь для своей самки все.
А в этом году потомство будет сильное. Зима была хоть и холодная, но сытная. Даже охотиться не надо было. Мясо было везде. Разве только когда надоедала падаль, тогда сытые ленивые волки гоняли зайцев. Просто из забавы. Правда, приходилось быть настороже. Небо и земля порой грохотали так, что волки неслись прочь, скуля как щенки. Но потом вожак выучил урок — там где грохочет сильнее всего, потом много свежего мяса. Порой еще теплого, парящего кровью.
Внезапно вожак резко остановился. Волчица не удержалась и сама на него налетела, заодно куснув его за бедро. Просто так. Чтобы знал. Но вожак не обратил внимание на клыки волчицы. Он напрягся всем телом, жадно внюхиваясь в весенний воздух. Вчера здесь грохотало. И опять пахнет мясом. Но еще пахнет дымом, железом и людьми. А это плохо. Вожак помнил, что так пахнет смерть. Прошлой зимой он чудом выскочил из облавы. И навсегда запомнил этот запах. Иногда от мяса тоже пахнет дымом и железом. Но это не страшно. Страшны живые люди.
Стая, тоже почуяв запах, бесшумно улеглась, а вожак сделал несколько шагов вперед. Так и есть. Люди. Пятеро людей. И страшный огонь, к которому люди протягивают руки. Огонь их тоже боится и вытягивается вверх. Людей меньше чем волков. Но у людей железо. Волк бесшумно развернулся и повел свою стаю прочь. Не зачем нападать на людей, от которых пахнет твоей смертью. Приходит пора волчьих свадеб. Время разбиваться на пары. Время делать волчат. В этом году много нор в земле. Волчица выберет сама себе логово. Волк не знал, что эти ямы называются окопы. Ему важно, чтобы в этих ямах волчата заскулили.
А люди у огня не заметили, как на них смотрел волк. Им было не до этого, они сидели и обсуждали — куда идти.
Можно было идти на юг, но как прорваться впятером сквозь немецкие позиции, когда один из этих пятерых — тяжелораненый. Можно попробовать идти на запад, к санитарному лагерю, но никто из них не представлял — где этот лагерь находится. Знали только, что где-то на Гладком Мху, но это болото огромное — несколько десятков квадратных километров. Где там искать своих?
Был еще вариант — бросить оружие и, подняв руки, уйти туда, где тепло и сытно, как обещали на листовках немцы. Но почему-то этот вариант не то что не обсуждался, но даже не всплывал в головах десантников.
Они спорили долго и все же пошли к лагерю раненых, сделав из ветвей и ремней самодельные волокуши, на которые положили тяжелораненого. И потащили его, кровавя снег горячими солеными каплями.
Им не повезло. Все они не смогли дойти. Раненый умер через несколько часов. Зазуьренный осколок, вспоровший ему живот, не оставил ему шансов на долгую жизнь, подарив лишь семь длинных часов лихорадочного забытья.
Оставшиеся четверо не сразу заметили, что раненый затих. Они и сами были измучены до потери сознания. А когда заметили его, то закопали в снегу, забрав смертный медальон и оружие. И побрели дальше, то и дело проваливаясь в мокрый снег, оставляя глубокие следы. Следы... Был человек — и нету. Остались только следы... Пока они не растают...
А дальше им везло. Идя наугад, почти не разговаривая, они удачно проскочили мимо немецких патрулей, отлавливающих рассеявшихся по котлу десантников. И, точно так же, на интуиции они, все же, вышли на санитарный лагерь тяжелораненых.
Их встретил сердитый окрик:
-Стой, кто идет?
-Свои, браток, свои!
-Ружья на землю, руки в гору! По быстрому!
Десантники послушно опустили винтовки на снег и подняли руки. Из ельника вышли трое — такие же чумазые, в прожженых маскхалатах и измызганных полушубках.
-Эй ты, а ну-ка... Матюгнись, - ткнул винтовкой в сторону самого высокого один из часовых.
Высокий устало ругнулся. Остальные молчали. Сил на проявления радости у них не было. Хотя в душе радовались, да.
-За мной, - двое вернулись в ельник. Третий повел новичков в лагерь. Вел долго. Наконец вывел на большую поляну, на которой ровными рядами стояли небольшие шалаши. Около каждого шалаша горел маленький костерок и сидели такие же бойцы — с перебинтованными руками, ногами, головами. Из каждого же шалаша торчали валенки, как правило, дырявые. Боец подвел их к старшему:
-Военврач третьего ранга Живаго. Кто такие?
-Рядовой Норицын, разведрота.
-Рядовой Карпов, третий батальон.
-Рядовой Накоряков Леонид, третий батальон, вторая рота.
-Рядовой Федор Ардашев. Двести четвертая бригада.
-Все целы? - устало спросил вонврач. Красные глаза его слезились.
-Целы, товарищ военврач третьего ранга. К несению службы готовы, - ответил за всех разведчик Иван Норицын.
-Тогда стройте себе шалаш и подойдете потом к лейтенанту Юрчику, - Живаго показал кивком на стоявшего рядом хмурого лейтенанта с рукой на перевязи и забинтованной головой.
-Есть, товарищ военврач третьего ранга. Разрешите идти? - парни вытянулись в струнку. Как их когда-то учили командиры в далекой-далекой тыловой Зуевке.
-Шагайте, - кивнул военврач.
Сам же снова сел. Рядом сел и лейтенант.
Живаго достал свою тетрадь и карандаш. Подточил его финкой. И продолжил писать.
-Ты чего там карябаешь, Коль? - подал голос Юрчик. - Стихи, что ли?
-Почти, Жень. Дневник веду.
-О чем? - засмеялся лейтенант.
-О нас. О том как мы тут воевали, - военврач задумчиво посмотрел в небо, по которому плыли перья облаков.
-Как все воевали. Ничего особенного. О чем тут писать-то?
-Для истории, Жень. Чтобы помнили.
-Думаешь, забудут? - недоверчиво посмотрел на Юрчик на врача.
Живаго помолчал, поджав губы. И лишь через несколько минут ответил:
-Если не напишу — забудут.
-Ну пиши, пиши, летописец. Про меня там не забудь, - лейтенант откинулся на снег, закинув руки под голову. У него были более насущные думы — будут ли еще самолеты. Связи-то с Большой Землей нет...
Военврач же снова начал черкать карандашом по бумаге.
А облака все плыли и плыли. И тишина была такая, что закладывало уши.
Юрчик, гревшийся на апрельском солнышке, вдруг подал голос, не открывая глаз:
-Да какая, в сущности разница — узнают или не узнают? Главное, что мы дело свое сделали.
Живаго кивнул и продолжил писать.
Облака же все плыли и плыли. Плыли... И жили...

29.

-Ну что же, - сказал обер-лейтенант Юрген фон Вальдерзее. - Показания я ваши запротоколировал. Допрос закончен. Сейчас, Николай Ефимович, отдыхайте. Завтра отправим Вас в Демянск, в штаб корпуса. Туда, куда вы так стремились!
Немец ехидно улыбнулся, завязывая шнурки картонной папки.
Тарасов согласно кивнул: «Де, стремился, да попаду. А ведь могло случиться и по-другому...»
И подполковник вдруг вспомнил, как совсем недавно допрашивал таких вот... Нет, не таких — щеголеватых, уверенных в себе, немного надменных. А других — испуганных, трясущихся, ободранных немцев. И этого мог бы допросить. А потом в расход.
В комнату вошли двое немецких солдат.
-Фельдфебель, проводите господина подполковника. И выставьте двойной караул.
-Яволь! - фельдфебель рявкнул так, что у Тарасова опять заболела раненая голова.
-И приготовьте пленному легкий ужин.
Тарасова отвели в соседний дом, где ему выделили отдельную комнату, в которой был только стул и узкая кровать, заправленная с армейской, помноженную на немецкую, педантичностью.
Потом принесли еду. Котелок с жидким супом, несколько ломтей хлеба и кувшин с молоком. Тарасов старался есть не спеша, помня о том, что организм отвык от еды. Но все равно сметал все быстро. И не наелся. Хотя желудок был полон, все тело требовало еще и еще. Он вздохнул и лег на кровать, прикрыв глаза.
За окном было уже темно, но сон не шел. Тарасов думал. Думал о том, как там бригада, смогли ли прорваться те кто шел с ним, те, кто вырывался из котла самостоятельно? Как там комиссар двести четвертой Никитин? Как там эта еврейская морда — Гриншпун? Смог ли он заменить командира на последних сотнях метров до своих? «Прости меня, Борь, что я тебя таким гадом перед немцем выставил... Пожелай мне там удачи!»
А удача Тарасову была нужна... Кто знает, как там повернется жизнь?
Подполковник привстал на локте, выглянув в единственное в комнате оконце. Там маячила каска охранника. Мелькнула шальная мысль о попытке побега.
А что? Выбить стекло, прыгнуть сверху на фрица, свернуть ему шею и рвануть, пока не опомнились!
Гогот немцев из второй кухни перебил его мысли. Далеко Тарасову не уйти. Наверняка, еще несколько часовых вокруг избы. Ну и что? Хотя бы еще парочку с собой забрать! Какая разница, как ты умрешь? Важно то — для чего ты жил. А для чего я жил? Не для того же, чтобы лежать под серым суконным одеялом и слушать смех врага?Тарасов уже спустил ноги на прохладный пол и вдруг занавеска распахнулась. На пороге стоял давешний фельдфебель.
-Герр подполковник!. Это вам от обер-лейтенанта! - он протянул Тарасову бутылку коньяка, пачку сигарет и яблоко.
-Данке шен, герр фельдфебель! Передайте обер-лейтенанту мою благодарность.
Тарасов поставил бутылку на стол. Распечатал пачку сигарет. Достал одну. Понюхал. Пошарил по карманам. Спичек не было. Подошел, шлепая ступнями, к лампадке, тихо светящей у иконы Казанской Божьей Матери. Долго смотрел на нее, растирая сигарету в труху. Долго смотрел. Очень долго. В глаза ее смотрел. Она же смотрела в его сердце. Крест по себе — вдруг вспомнил он слова отца. Неси крест по себе. А если перед тобой два креста — спросил он тогда батю. Отец долго улыбался, глядя на Коленьку, а потом ответил:
-Выбирай тот, что тяжелее. И пусть, что хотят другие, то и говорят. Ты-то знаешь, что тяжелее.
Тарасов перекрестил себя перед иконой и пошел спать, отряхнув ладони от немецкой табачной трухи. Коньяк он так и не открыл. Просто уснул. Без снов.
Он спал. Звезды кололи демянскую ночь острыми лучами. Над весенней землей тлела пелена апрельского дня.
Спал и уполномоченный Борис Гриншпун, выведший из прорыва четыре сотни бойцов. Спали и эти бойцы в теплых домах, спали и красноармейцы — с ужасом провожавших призраков демянских лесов — черных, измученных, истощавших но выполнивших свой долг. Спали и те, кто еще не вышел из котла, но еще выйдут — последняя сотня десантников прорвется лишь в конце мая. Спал и лагерь раненых на Гладком Мху, вытсавив боевое охранение.
Спали и сотни бойцов в воронках Глебовщины, Опуева, Доброслей, Игожева, Старого Тарасова, в полях и лесах Демянска.
Спали вечным сном.
И вечная им память!

Однако. Книжку надо будет прикупить. Хвалить не буду, все сказано ранее. Автору хочется пожелать новых интересных материалов, по которым хочется восстанавливать историю по крупицам, делая это так, что бы потомки запомнили.

моё мнение - в золото.

Да он это, он, А.Г. Ивакин. Одну треть прочитал, а потом понял - надо читать от начала и до конца без перерывов... уж больно бьёт... теперь собираю по частям. ИВАКИН, скажи, когда конец, ОК?

Эпилог

На болотами вставал рассветный туман.
Поисковики собирали палатки, упаковывали свои вещи, дежурный у костра доваривал гречневую кашу с мясом. Хороший такой поисковый завтрак. Последний на этой вахте. Удачной вахте. Двенадцать лет мы искали лагерь десантников. Двенадцать лет. Мы исползали весь Демянский котел, а вот нашли только этой весной.
Да, впрочем, что эти двенадцать лет для них?
Лежат сто пятьдесят два бойца в мешках под древней елью, на которую мы приспособили иконку Богородицы.
От большинства осталось немного косточек. Ноги, руки, ребрышки, ключицы. Сейчас придет ГТТ — загрузим его под тентованную крышу мешками с бойцами и свои рюкзаки. Сами пойдем пешком. По этим жутким болотам. Даже по следу ГТТ идти очень тяжело. То и дело ноги уходят по самые колени.
Как они тут воевали? Уму непостижимо.
Без еды, без тепла, в тридцатиградусные морозы, по пояс в снегу? Как?
Почему они смогли свой долг выполнить, а мы не можем? Почему они свою страну, своих близких спасли, а мы не можем? Ведь им было-то по восемнадцать! Они в два раза младше меня. Или в в три раза старше?
Не знаю я...
До трассы Демянск-Старая Русса идем часа четыре. Вокруг — воронки, воронки, воронки. До сих пор не затянуло. Странно. Болота, вроде... Каждую бы проверить, наверняка еще бойцы в них есть. Может на следующий год подымем их, чтобы они свой последний приют нашли?
Может быть, может быть...
На трассе стоит «Урал». Ребята из местного отряда нас встречают. Сами они работали в другом месте. Карабкаемся в кузов. Едем. Я сажусь у заднего борта, смотря на закат. Смотрю и помню войну. Вдоль этой дороги лежат мои друзья, мои боевые товарищи. Они здесь прорастают на полях. Тянутся лесами. До сих пор. Я с вами, ребята, я с вами. Я вернусь. Я еще вернусь в сорок второй, чтобы вытащить с поля боя еще одного бойца. Других дедов у меня нет. Только эти.
Потянулись деревянные домишки Демянска. Приехали. Выпрыгиваем. Стянуть, наконец-то, болотники. Переодеться. Натянуть сухие носки. Послать гонца в магазин. Дежурные — на кухню, готовить ужин. Последний на этой Вахте. А пока суть да дело, садимся вдоль дощатого стола.
Я не говорил?
Я в тот день работал в другой стороне лагеря — поднимал бойца на самом краю леса. Из его спины выросла березка. Пришлось подкапываться под корни, чтобы поднять его. Закопался как крот. Слышу мужики кричат. Говорю парню — потерпи, я сейчас... Иду к своим. Подняли какого-то бойца, а у него планшетка. А в планшетке тетрадка. Листы склеились. Надо разворачивать очень осторожно. И не в полевых условиях. Укутали в пакеты ее. Придержали до базы. Вот и пришло время. Поужинали, косясь на пакет с тетрадью. Поставили тазик с теплой водой на стол. Развернули пакеты прямо в воде. И булавочками, булавочками стали разворачивать слипшиеся страницы.
Один разворачивает, другой сразу читает, третий записывает. Записывает...
К сожалению, первые страницы не сохранились. Сгнили. Записи начинаются...

...Восьмое апреля тысяча девятьсот сорок второго года.
Сегодня вышли на лагерь еще четверо. Норицын, Карпов, На <неразборчиво», Ардашев. Целые. Это хорошо. Бинтов осталось две упаковки. Из лекарств только пила для ампутаций. Больше нет. Отправили их с лейтенантом к караульным.
...Девятое апреля тысяча девятьсот сорок второго года.
Ночью был самолет. Удалось эвакуировать троих. Привезли мешок сухарей, мешок горохового концентрата, мешок чая, ящик патронов и гранаты. Боеприпасы Юрчик <?> распределил сразу. Продукты выделяем по норме. Пачка концентрата на пятерых на день. Сухарь здоровым и легкораненым. Тяжелораненым — по два. Раненым в живот ничего не выдаю. Нельзя. Запросил медикаментов. Особенно нужен стрептоцид. Заражения.
...Десятое апреля тысяча девятьсот сорок второго года.
Умерло четверо. Мог бы спасти, но нечем. Немцы не тревожат, и то хорошо. Самолетов не было.
...Одиннадцатое апреля тысяча девятьсот сорок второго года.
Умерло еще пятеро. Все тяжелые с проникающими ранениями в живот и грудь. Начала вытаивать брусника. Сформировали команду для ее сбора. Единственное подспорье. Впрочем, нет. Еще сфагнум. Перекладываю им раны. Самолетов не было. Из леса больше не выходят.
...Двенадцатое апреля тысяча девятьсот сорок второго года.
Оттаскивали умерших в воронки. Одну уже заполнили. Немцы не беспокоят. Видимо, не знают о нас. Еда заканчивается. Самолетов не было.
...Тринадцатое апреля тысяча девятьсот сорок второго года.
Ночью был один самолет. «У-2». Снова есть сухари, мешок гречневой крупы и двадцать банок тушенки. Есть бинт, зеленка, стрептоцид и спирт. Уже хорошо. Делал весь день делал операции. Жаль, не догадались прислать кежгут. Бойцы распускают на нитки маскхалаты. Умер только один. Хороший день. Эвакуировали троих. Самых тяжелых.
...<Неразборчиво, вероятнее всего - четырнадцатое> апреля тысяча девятьсот сорок второго года
Был самолет. Еще плюсом тушенка в том же количестве, опять сухари, наконец-то — чай и махорка. Можно было бы жить. Пытались эвакуировать еще троих. Но самолет на взлете зацепил колесами деревья и рухнул. После чего загорелся. Спасли только летчика. Ожоги третьей, местами четвертой степени. Обгорело лицо, кисти рук. Зазыпал стрептоцидом. Больше нечем помочь.
...пятнадцатое апреля тысяча девятьсот сорок второго года.
Летчик умер. Фамилия неизвестна.
<Страница не читаема. Бумага расползлась. Отдельные слова — нет, бойцы, Юрчик, кончилось>
...двадцать первое апреля тысяча девятьсот сорок второго года.
Сегодня было ЧП. Вышло двое бойцов. Назвались Белоусовым и Топилиным. Белоусова я помню. Баянист. Интересная сцена произошла. Пришли довольные. Сытые. Сказали, что их послали немцы. Что там кормят и поят. И что знакомые привет передают — назвали фамилии тех бойцов, которые к нам последними пришли — Карпова, Норицына, Ардашева, Накорякина <?>. Эти бойцы услышали свои фамилии и вышли. Предателей казнили. Бросили в болото. Снег уже почти сошел. Кругом грязь. Самолетов не было уже неделю.
...двадцать первое апреля тысяча девятьсот сорок второго года.
Думаю, что самолетов больше не будет. Им просто некуда сесть. Только на водных лыжах. Закончилась последняя еда. Мирают и умирают. Сил больше нет. Оставшихся в строю Юрчик послал в прорыв. Может быть дойдут. Остались только лежачие и мы с лейтенантом.
<Страница не читаема. Бумага расползлась. Отдельные слова — ...нмы... ...бой... пхорнли ещ... ...умер...>
...двадцать шестое апреля тысяча девятьсот сорок второго года.
<...>продолжают минометный обстрел. Ранены все. В том числе и я. Но легко. Осколком порвало ахиллово сухожилие на левой ноге. Это не страшно. Уходить я отсюда не собираюсь. Лишь бы в руки не попало. Надо стрелять. Пытаемся стрелять. Не знаю, попал ли я в кого-нибудь. Опять идут.
...двадцать седьмое апреля тысяча девятьсот сорок второго года.
Затишье. Немцы что-то кричат в громкоговорители. После вчерашнего не лезут пока. Я видел как безногий вцепился зубами в пах фрицу. Не повезло фрицу. Зубы мы не чистили уже давно. Инфекций накопилось много.
...Двадцать восьмое апреля тысяча девятьсот сорок второго года.
Лейтенант Юрчик ослеп. Дистрофия последней степени. Я чувствую ее по себе. Очень тяжело держать винтовку. Пока еще держу карандаш.
<Страница не читаема. Бумага расползлась. Отдельные слова — ...конч... ...ср...>
...Первое мая.
Праздник. Нас осталось пятеро. Сил больше нет. Умер летчик.
...Третье мая.
Я последний. Передайте привет по адресу, город Черкасск, Ставропольского края... <Далее неразборчиво> Живаго. У меня еще есть граната. Прощайте.

Мы долго молчали. Очень долго. Потом налили водки. Встали. Выпили. Молча. Так нужно. Не знаю почему, но так нужно.
Потом пошли курить.
Я затягивался дымом и смотрел-то то на острые звезды, то на белеющие в темноте мешки под навесом. Где-то в этих мешках лежал человек, который писал эти строчки. Врач с пастернаковской фамилией Живаго. Виноват, военврач. Откуда-то со Ставрополья.
Завтра мы тебя похороним, доктор Живаго. Завтра...
Потерпи еще ночь, солдат.
-Он не подорвался.
-Что? - не понял я.
-Он не подорвался, - повторил Виталик. - Когда мы его поднимали, в руке у него была лимонка.
-Аааа... А какая разница? - ответил я.
-Да никакой, - пожал плечами Виталик.
И мы пошли спать. Потому что завтра предстоял тяжелый день.
Нам надо похоронить военврача Живаго и бойцов первой маневренной воздушно-десантной бригады.
Похоронить — победителей.
Поколение победителей.
Простят ли они меня, меня — слабака из поколения проигравших?
Я — родился в семьдесят третьем году, потому что они умерли в сорок втором.
Под маленьким городом Демянском они отстояли страну. Голодные, разутые, обессилившие.
Я — сытый, довольный, красивый — спустил в сортир все, что они для меня сделали.
Они ломали сталь, а я только и умею — жрать в три горла.
Они вложили в меня сокровенные мечты, а я что сделал, чтобы эти мечты воплотить?
Поколение победителей — наши предки, наши отцы, деды, прадеды. Уже прадеды, да...
Как я позволил разорить дом своих родителей?
Простите нас, деды.
Пожалуйста.


Добавлено1 в 01:52
Все.

Впечатлило!!!

Да. Тут можно только Бородино процитировать: "... Вот были люди в наше время, не то что нынешнее племя, богатыри ..."