Десантура., Мега вещь! Новый проект Ивакина.

Вот никогда не любил повести и истории о войне. ну вернее не особо любил.
Тут же, блин, сижу читаю, любую свободную минутку уделяю чтоб почитать. просто абалдеть ! реально сценарий для фильма ! частично напоминает Штрафбат. местами так.
автору жму руку ! огромное человеческое СПАСИБО ! Очень интересно ! с нетерпением жду продолжения !!!

Дождусь продолжения и окончания, потом заново перечитаю. Спасибо.

18.

-Значит и в разработке, и в самой операции, Вы участия не принимали, так герр подполковник?
-Так, господин обер-лейтенант. Не принимал.
-А руководил операцией...
-Майор Гринев и полковник Латыпов, господин обер-лейтенант.
Фон Вальдерзее был удивлен. Даже более того... Потрясен!
-В вермахте такое невозможно, герр Тарасов. Снимать командира подразделения во время операции это... Это, как минимум, безответственно! А чем Вы занимались все это время?
-Пил. Можете так и записать в протоколе - «Был в запое»
-Вы не шутите, Николай Ефимович?
-Да какие шутки, господин обер лейтенант. Фактически я был арестован. Сидел в отдельной землянке, под охраной четырех особистов и глушил водку.
-Вы, русские, любите этот напиток, я знаю! Кстати, не хотите коньяка? Французского! Такой вы, вряд ли пили в России.
-С удовольствием, господин обер-лейтенант!
Фон Вальдерзее встал из-за стола и подошел к двери, рявкнув по-немецки:
-... ... ...
Через минуту появился солдат с подносом, на котором стояла пузатая бутылка коньяка, нарезанный лимон, солонка и сахарница, и тонко порезанная ветчина с черным хлебом. Пожаренным, между прочим! А ведь немец ждал этого момента, психолог, мать его прусскую...
Фон Вальдерзее плеснул коньяка в бокалы. «Интересно, где он в этой деревне бокалы взял? С собой что ли таскает?» - подумал Тарасов.
-Прозит, Николай Ефимович!
-Будем здоровы, господин обер-лейтенант.
-Вы можете называть меня просто Юрген. Прозит!
После ареста Тарасов не пил вообще. До самой войны. И только здесь, в демянских снегах, вечерами иногда выпивал водки. Грамм пятьдесят. Перед сном. А коньяк он вообще терпеть не мог. Но сейчас выпил и поморщился. «Что «Двин», что «Курвуазье» этот хваленый... Однофигственно клопами воняют...»
От лимона Тарасов отказался, а вот ветчиной закусил. Не удержался. Съел аж два куска.
-Николай Ефимович, - фон Вальдерзее с удовольствием закусил посоленной долькой лимона. Даже раскраснелся... - Вернемся к Доброслям... Командование соединением было в курсе, что десантников там ждали?
-Конечно, нет, Юрген. Но я понимал, что атака будет не такой легкой, как ее рисовал Гринев. К сожалению, я был прав.
-К сожалению? - приподнял брови немец.
-Для меня — да!

**
Чувство тревоги не оставляла Мачехина. Вроде все шло по плану — батальоны четырьмя колоннами обходили Добросли — с запада и юго-запада идут первый и второй батальоны. Третий и гриневцы — с востока. Четвертый прикрывает тыл атакующих. Почти две тысячи десантников скользили по снегу в самое сердце котла.
Но смутная тревога грызла и грызла комиссара. Ссора между Гриневым и Тарасовым ни к чему хорошему привести не могла. А как примирить их — Мачехин так и не придумал. Впрочем, если операция удастся, все обиды останутся в прошлом.
Должна удастся. Должна! Непременно! Бойцы уже набрались боевого опыта. С продуктами, правда — беда. В лучшем случае, две трети нормы получают. Ничего — возьмем Добросли...
Жаль, погода ненастная. Поддержки с воздуха не будет. Как Латыпов и Степанчиков ни просили, штаб фронта ответил, что тучи разгонять не умеют. А вот фрицы летают... Над самыми деревьями транспортники туда-сюда сновали вчера весь день.
Еще один момент серьезно напрягал и Мачехина, и Шишкина, и Тарасова.
Разведгруппа вчера наткнулась на финских лыжников. Опытные звери. Хорошо, без потерь отошли. Один легкораненый не в счет. Но к Доброслям подойти не удалось. Это плохо. Плохо и то, что немцы могут предпринять меры предосторожности. А может это был просто случайный дозор? Прав Тарасов, ох прав — сила десантника в скорости.
-Товарищ комиссар, слышите? - внезапно остановился ... -Стреляют! И густо стреляют!
-Черт... - выругался Мачехин. - Был же приказ в бой до начала атаки не вступать! До Доброслей еще пять километров! Что там произошло?
Стрельба разгоралась все сильнее и сильнее, она слышалась уже и с других направлений.
Комиссар побежал вперед, ругая себя за то, что не придал вчера значения донесению разведчиков.
-Кукушки! По кукушкам, твою мать, бейте! - Мачехин узнал в суматохе ночного боя голос комбата-два — Ивана Тимошенко.
Автоматная очередь вспорола снег, комиссар рухнул плашмя, выворачивая ступни в лыжных креплениях. Потом пополз дальше.
-Комбат, комбат, Тимошенко! - заорал он дьяконским басом, перекрывая грохот боя. - Какого тут у вас!
-Немцы! Практически кругом. Кукушки на деревьях сидят, головы поднять не дают.
-Может быть, дозоры, комбат? - предположил комиссар, понимая уже, что это не так. Ответом ему были хлопки минометов.
Немцы готовились встречать десантников. «Измена?» - мелькнула мысль. Но комиссар тут же отбросил ее, как нелепую. И пополз обратно, к Тарасову. Пятясь как рак и оглядывая плюющийся огнем и смертью черный лес. Некоторые мины взрывались вверху, задевая толстые ветви и тем страшнее они были для десантников, залегших в снегу. А некоторые шлепались в сугробы и только шипели паром. Одна такая упала рядом с Мачехиным, обдав лицо снежной пылью. Он замер на несколько мгновений, крепко зажмурившись. А потом снова пополз в тыл. Выбравшись из зоны обстрела, встал и побежал, что было сил.
До Тарасова, сидевшего у радиостанции, добрался минут через пятнадцать.
-Ефимыч, что происходит? Второй батальон в засаду попал! Как у других?
-Тоже самое, первый в огневом мешке застрял на Явони, третий напоролся на линию окопов вдоль дороги. А сволочь эта опять пропал! - резко бросил Тарасов.
-Какая сволочь? - сначала не понял Мачехин. - Гринев?
-Ползет где-то как черепаха. С Большого Опуево немец тоже ударил. Считай, что в окружение попали.
-Спокойно, подполковник... Разберемся, - подошел Латыпов. - Гринев посыльного прислал, докладывает, что напоролся на танки.
-А по рации сообщить — не судьба? - зло сказал Тарасов.
-Говорит, батареи сели.
-Мозги у него сели!
-Запрашивай фронт, подполковник! Без авиации ляжем тут. А с Гриневым позже разберемся!
И в штаб фронта полетела очередная шифрограмма: «Курочкину, Ватутину. Прошу прикрыть авиацией в течение двадцать второго марта район Добросли. Бой затягивается на день. Латыпов. Тарасов»
Мимо потянулись первые раненые. Одни шли сами, других тащили на волокушах.
Вдруг двое десантников, тащивших раненого, увидев командиров, резко взяли в сторону, словно стремясь скрыться в лесу.
Тарасов побагровел от гнева и бросился за дезертирами. За ним побежал и Мачехин.
-А ну стой, стой, кому говорю!
Те прибавили шаг, тогда комбриг выхватил пистолет и выстрелил в воздух.
Десантники остановились и один из них сказал, дрожжа голосом:
-Товарищ подполковник, не подходите, прошу, не подходите...
-Ах, ты! - Тарасов вскинул пистолет, но Мачехин ударил его по руке. А потом кивнул на волокуши.
На них лежал бледный парень, так закусивший губу, что по щеке сползала струйка крови. А из правого бедра торчал хвостовик немецкой мины-пятидесятки.
-Чего бежали-то? - не понял Тарасов.
-Товарищ подполковник, не разорвалась она... Вы уж отойдите, от греха подальше.
И, не дожидаясь приказа, осторожно потащили волокуши в сторону госпиталя.
Тарасов и Мачехин долго смотрели им вслед. Молчали. Только комиссар покачал головой. Захотел что-то сказать, но передумал Потом синхронно они развернулись и пошли обратно.
Думать. И решать — что делать. Прорываться дальше сквозь заслоны или отходить на базу?
Латыпов же сообщил, что фронт не отвечает, что батальон Жука упрямо прогрызает дорогу вперед, и вот-вот пробьется на окраины Доброслей, второй батальон залег в лесу, а третий никак не может дорогу перескочить. Гринев на связь не выходит. Четвертый продолжает сдерживать атаку немцев от Большого Опуево.
Одного мощного удара не получилось. Операция распалась на несколько отдельных боев, никак не связанных друг с другом. Боев жестоких и кровопролитных...

**

Четыре переводчицы сидели у костра, дожидаясь, когда закипит вода в котелке. Хотелось спать, но сон не приходил. Бригада ушла на юг, «Добросли воевать!» - как выразился муж Наташи Довгаль — лейтенант Митя Олешко. А комендантский взвод и переводчиц оставили у бригадного госпиталя. Хотя они и рвались в бой, но комиссар бригады приказал им остаться. Пленных, мол, и потом можно допросить, а ненужный риск — ни к чему. «Глазки и ушки вы наши!»
Приятно, конечно, но обидно!
Больше всех волновалась Наташа. Быть замужем — это значит волноваться за двоих, а может и за...
-Наташ, а Наташ! Расскажи, как там...
-Где? - не поняла она, задумавшись.
-Ну... Ну, замужем!
Наташа тихонечко улыбнулась.
-Наташ, не томи! - глаза Любы Манькиной горели извечным женским любопытством.
-Ласково, Люб, нежно и ласково!
Ветки в костре уютно потрескивали.
-А как вы... Ну это...
-Любопытной Варваре нос оторвали! Замуж выйдешь — узнаешь! Заварку лучше доставай. Чаю пошвыркаем, - отмахнулась от любопытной подружки Наташа.
Манькина запустила руку в вещмешок, пошуршала там и вытащила кисет, в котором, в отличие от мужиков-курильщиков, хранила чай.
-А говорят первый раз больно, да?
-Люб, отстань от Наташки! - сказала Вера Смешнова, переводчица из третьего батальона. - Ну чего докопалась? Мужик у нее под пули ушел, а ты?
-А я чего, - сыпанула Любка заварки в кипяток. - Наташка вон счастливая какая ходит. А я, поди, мужика и не узнаю никогда. Вон и сколь поубивало уже. Я и влюбляться-то боюсь. Ну, как убьют!
-Когда любишь — самой умирать не страшно. За любимого страшно, Люб! Вот я тут сижу, а он, может быть, уже раненый где-то лежит...
-Тьфу,тьфу! Ты что говоришь-то, Наташ! Накликаешь же! - Манькина постучала по полену. - Нельзя так говорить!
-Ты, Люб, комсомолка, а чего тогда суеверная такая? - сказала Вера.
А Наташа только вздохнула:
-У меня сахар есть, держите, девчат!
Вдруг, молчавшая до этого, Зина Лаптева привстала:
-Слышите? Кажется, бой начался!
И впрямь. С юга донеслись звуки стрельбы, а потом и разрывов. Грозный грохот войны. И сон пропал совсем. Слишком уж тревожно стучали сердца в такт зловещей музыке далекого боя.
-Что-то рано начали... И слышно хорошо. Близко совсем...
Девушки замолчали, вслушиваясь в канонаду.
-А у меня парень еще летом пропал без вести , в сентябре извещение пришло, - сказала Вера. - Вот я и пошла добровольцем, в тыл просилась к немцам. В разведшколу. Думала, вдруг найду его в плену...
-Ну, вот ты и в тылу немецком...
Вера только вздохнула в ответ. Потом допила чай и сказала:
-Девочки, я в туалет. Кто со мной?
Холод, постоянный холод. Днем и ночью. В результате, как ни спасайся, цистит. Это в лучшем случае, если чего другое, женское не отморозишь. Достаточно кружки чая выпить — и все, уже прижимает внизу живота. И жжет. А бежать некуда — кругом мужики. И какими шалями не обматывай живот и поясницу...
-Я с тобой, - сказала Наташа. - Девчат, подождете?
Отошли подальше от лагеря.
-Давай подержу, - Вера взяла наташкин «ППШ». Неудобно с автоматом в кустиках присаживаться в сугроб. Да еще снимать полушубок, расстегивать комбез, вытаскивать из вещмешка вату...
-Вер, я все. Давай покараулю.
Наташка отошла чуть в сторону, по натоптанной уже девчонками тропинке. Это ее и спасло.
-Хальт! - с разлапистых елей слетел снег, обсыпав вышедших из-за деревьев немцев. В белых маскхалатах, белых касках, с оружием, обмотанным бинтами.
-Верка, немцы! Скорей! Скорей, Верка! - Завизжала от испуга Наташка и выпалила очередью из одного их автоматов. Конечно, не попала. Держа две тяжеленных железяки, с одной руки - редкий мужик бы попал. Пули ушли куда-то вверх. Но немцы попадали, заорав и открыли пальбу.
Пули свистели и шипели, взбивая снежные фонтанчики. Наташка упала тоже, ткнувшись лицом в сугроб. Потом приподнялась на локтях и дала короткую очередь. Еще одну...
-Верка! Верка!
-Наташка, беги!! Аааа!! - и крик внезапно оборвался. Довгаль встала на колено и от отчаяния выпустила сначала один диск, а потом другой в сторону фашистов, а потом побежала к лагерю. За подмогой.
Она так и не узнала, что случилось с Верой. Потому что этот немецкий взвод был не один. Лагерь раненых атаковали с трех сторон, воспользовавшись тем, что бригада вся ушла на юг.
Немцы знали об операции, как позже сделали вывод старшие командиры. Знали время, знали маршруты, знали силы. Но это будет позже, а сейчас раненые, врачи,фельдшера и комендантский взвод отбивал атаку немецких ягерей.
Раненые в руки — стреляли с одной руки.
Раненые в ноги — привалившись к деревьям.
И ведь отбились! Немцы не рассчитывали на такое сопротивление. Рассчитывали, что можно накрыть тыловую базу, пока сама бригада погибает в огневых мешках у Доброслей. Рассчитывали, но...
Но разве может немецкий ум просчитать русский характер? Разве можно учитывать при планировании операции, что ослепший от осколочного ранения в голову сержант Кокорин будет кидать гранаты на слух? Что ходячие раненые могут встать и пойти в штыковую контратаку? А неходячие — с ампутированными ступнями — поползут за ними вслед...
И егеря побежали. Слишком это страшно, видеть, как на тебя бежит — бежит? ковыляет, шатаясь! - русский десантник, обнаженный по пояс, со свежеокровавленными бинтами груди, а по подбородку стекает красная струйка из разорванного пулей рта. И блестит тесак винтовки, ходящей ходуном в ослабевших руках. Это страшно. Правда, страшно. Кажется, что прав был великий Фридрих — убей, а потом толкни. Иначе русский не упадет.
И немцы отступили.
И только после этого техник-интендант третьего ранга Наталья Довгаль бросилась туда, где осталась Вера.
Но там ее не было. Снег на поляне был истоптан, кое-где рябиной краснели капли крови.
-В плен попала... - сказал кто-то за спиной.
И напрасно Наташка кричала на бойцов, плакала, рыдала, уговаривала...
Без приказа Тарасова комендантский взвод не мог оставить базу. А комбриг вернулся только к вечеру. Усталый и подавленный. Как и вся бригада. Равнодушно выслушал Наталью и...
-Вернитесь в расположение своего батальона.
А потом отвернулся.
Наташка полночи проревела, уткнувшись в плечо Димке. Она не знала, что было еще не поздно... И это хорошо, что не знала...
...Вера не успела даже натянуть ватные штаны, когда прямо перед ней выскочил немец, и сразу прицелился ей в лицо. Но опустил ствол и заржал во всю пасть, обнажив желтые, прокуренные зубы:
-Дитрих! Тут баба русская ссыт!
-Хватай ее!
А потом началась пальба.
-Наташка, беги! - завизжала она, но тут же была сбита ударом кулака в лицо и потеряла сознание.
А пришла в себя на полу в какой-то избе. От пинка под ребра:
-Приехали, большевистская шлюха! - над най, склонившись стоял тот самый немец с лошадиными зубами. - Не люблю трахать бесчувственных девок. Надеюсь, ты горячая кобылка? Не разочаруешь нас?
Ответом ему был гогот других солдат.
Немец подхватил ее и поставил, привалил к стене. А потом достал нож.
-Юрген, не режь ее! Я мертвых баб не люблю! - крикнул кто-то из немцев.
-Заткнись, Дитрих! Я знаю, что делаю!
А потом стал срезать с нее одежду. Она дернулась было, но получила крепкую пощечину
Она закрыла глаза, тихо сходя с ума от неизбежного кошмара...
-Как капуста! Смотри, сколько одежды! - засмеялся кто-то.
-Вот черт! Она вшивая! - отшатнулся сдиравший с нее белье немец.
-А мы ее помоем, Юрген!
С девчонки стащили остатки белья и потащили ее на улицу. Голую. Прикрывавшую себя только руками. Почему-то ей не плакалось и было тепло. Как тогда, в прошлом мае, когда она целовалась с Юркой, под только расцветшей сиренью, мама тогда ругалась до полночи, а она ведь только целовалась и ни-ни...
Ведро ледяной воды обожгло нежную девичью кожу. Потом еще одно. И еще. Со всех сторон. Но она все равно не плакала. Глаза ее смерзлись, как и сердце.

...-Юр, ты меня правда любишь?
-Правда! Вот сдам экзамены, пойдем к председателю — пусть расписывает!
-Может подождем до октября? Урожай соберем...
-Быстрее хочу...
-Торопыга ты мой...

...-Мой ее тщательнее, Юрген! Я не хочу от нее тиф подхватить!
Окатив еще одним ведром ледяной, только что из колодца, воды немец удовлетворенно сказал:
-Ну вот, теперь она арийские тела не осквернит! Замерзла? Холодно? - пнул он ее по ноге.
Вера не ответила. Только упала на колени от удара.
-Какая торопливая! Потерпи! - немец схватил ее за волосы и потащил за собой в избу. Она больно ударилась лицом о дверной косяк. Но чувствовала не боль...

...Боли не было. Было так сладко, так счастливо, что... что слезы текли сами собой. Юрка, сильно испугавшись, утешал ее, гладил по мокрым щекам, целовал, шептал всякие глупости. Самая нежная ночь в году, самая короткая. Самая сумасшедшая. Русские женщины — самые целомудренные в мире. Слишком короткие ночи летом. Слишком холодные — зимой. Но только не сегодня, только не сегодня.
-Хороший мой, иди ко мне...

-Иди сюда, шлюха! - немец нагнул ее, навалив голой грудью на стол, залязгав пряжками за спиной. Потом навалился телом, прижав к клеенчатой скатерти. Она услышала табачное, зловонное дыхание, открыла глаза и... Увидела брошенный кем-то тесак, с налипшими на него кусочками тушенки. Свиной? Говяжей? Она схватила этот тесак и молча ударила себя в низ живота, пробив самую нежную свою плоть. Тесак пробил ее и воткнулся в самое вонючее немецкое место.
Убивали ее долго. Сначала просто пинали, потом вытащили на мороз, отрезали тем же тесаком груди, завернули руки за спину и так подвесили. Потом...
А она улыбалась беззубым ртом.
Она вернулась в ту ночь — с двадцать второго на двадцать третье июня. Мама утром не ругалась, когда Вера провожала Юрку на фронт. Мама плакала. Как плакала и в октябре, когда Вера ушла добровольцем. Говорила, что у войны не женское лицо.
Мама была права.
У войны не женское лицо.
У войны страшная, кровавая, жестокая харя.

вот в этом и есть, наверное, главная правда о войне, любой войне...
Ивакин
делаете большое дело, настоящее! и вообще, и находя время и силы для написания своих произведений.
Снимаю шляпу, правда.

Это уже конец произведения или будет продолжение?

Будет еще, будет. С чего взяли, что конец-то?

Две последние строчки прочитал, вот и подумал, что это концовка...

19.

-Конечно мы знали, Николай Ефимович! Ваши частоты нам были известны. Шифры тоже мы читали легко. Увы для вас, к счастью для нас!
-Это да, для вас к счастью... - ответил Тарасов.
-Что же произошло дальше, господин подполковник?
-Во время операции под Доброслями майор Гринев был легко ранен. После чего был эвакуирован в тыл.
-Вы видели его?
-Нет. Об этом на совещании Латыпову и мне доложил комиссар двести четвертой Никитин. Сам же Гринев так и не появился.
-Кстати, как вы, господин подполковник, относитесь к институту комиссаров?
-Отрицательно. В армии в основу должен быть положен принцип единоначалия. Если приказ командира может кто-то отменить — это не армия. Это балаган. Хорошо, если у командира с комиссаром — взаимопонимание. Но... Этого сложно добиться, понимаете, Юрген?
-Конечно, лично я вижу в институте комиссаров — элемент контроля коммунистами над армией, - фон Вальдерзее флегматично жевал бутерброд с ветчиной. - Насколько я понимаю, Сталин так и не доверяет Красной Армии, после процессов тридцатых?
-Это вы, герр обер-лейтенант, у Сталина и спросите...
-Еще спросим, господин подполковник, еще спросим...
Тарасов едва сдержал ухмылку:
-Юрген, но вермахт тоже находится под контролем НСДАП? Не так ли?
-Нет. Не так. Конечно, у нас есть политические руководители — они следят за поддержанием национал-социалистического духа, но моей работой из политиков никто не руководит.
-Юрген, вы уверены?
Фон Вальдерзее аж поперхнулся ветчиной:
-Интересно, кто из нас допрашиваемый? Итак, почему ваше военный совет принял решение уйти под Игожево?
Тарасов вздохнул...

**

Раздавленные неудачей в главном бою все операции, десантники разбредались по своим шалашам. А в штабе шел горячий спор. Что делать дальше?
Немцы уже обнаружили расположение лагеря — сегодняшняя атака полевого госпиталя подтвердила это. Понятно, что это была разведка боем. Но отсюда следует, что промедление подобно смерти. Необходимо сниматься и уходить. Но куда уходить, имея на руках двести раненых, из которых половина — тяжело? Тащить на себе? КУДА??
-Гринев! Тварь! Ты, где был, где был? - Тарасов вскочил с березовой чурки, заменявшей стул, когда комбриг-двести четыре вошел в штабной шалаш.
-Подполковник, успокойтесь! - крикнул на него Латыпов.
А Гринев побледнел и схватился за раненое плечо. Несколько картинно, правда, как показалось Мачехину. Гринева поддержал его комиссар — Никитин.
-Вы слова подбирайте, Тарасов, - почти крикнул Никитин. - Видите, Георгий Захарович ранен!
Гринев, поморщившись, сел за дощатый стол. Потом он погладил себя по плечу и бесцветным голосом начал:
-Бригада попала на замаскированные огневые точки — вкопанные танки. И кинжальный фланговый огонь крупнокалиберных пулеметов...
-Положить десантников за зря? Увольте! - рявкнул на Тарасова Никитин.
-Была бы моя воля — уволил бы в расход, товарищ полковой комиссар! Доклады тут не надо докладывать. Надо приказы выполнять!
-Спокойно, подполковник. Все же двести четвертая имеет боевой опыт — и Болград с Кагулом в Молдавии, и бои с белофиннами в составе Пятнадцатой армии, остановил Тарасова Латыпов.
-А эти тут причем? - презрительно кивнул в сторону Гринева и Никитина Тарасов.
-Ефимыч, спокойнее... - шепнул ему Мачехин.
А дневальный подбросил еще одну охапочку дров в печку-чугунку. Она защелкала, затрещала, и чайник снова забурлил кипятком.
-Еще раз говорю! - встал Латыпов. - Полеты будем разбирать дома. Давайте решать. Что. Делать. Дальше.
Полковник раздельно, почти по слогам, произнес последние слова:
-Шишкин, доложите обстановку.
-Южный берег реки Явонь немцами сильно укреплен. Дзоты. Закопаны танки. Окопы в полный профиль. Вдоль берега дорога Демянск-Старая Русса. По дороге курсируют бронетранспортеры. В Лесистых участках — дозоры по пять-семь солдат. Саму дорогу постоянно чистят мирные жители из Демянска, Доброслей, Игожево и других населенных пунктов. Разведка обнаружила, что в Игожево расположен штаб восемьдесят девятого полка и семьсот седьмого штрафного батальона. И какой-то генерал...
-Это когда Малеев там генерала обнаружил? - удивился Латыпов.
-Позавчера еще, товарищ полковник! - ответил майор Шишкин. - Лежали в засаде, наблюдали как старик в штанах с лампасами зарядку делал. Взяли ефрейтора из дозора, но тот помер случайно, прежде чем о генерале рассказал.
-Случайно? - засмеялись командиры.
-Перестарались, - буркнул начштаба. - Виновные наказаны.
-Как? - спросил Латыпов.
-Трое суток гауптической вахты с отсрочкой приговора до окончания операции, продолжил Шишкин. - В Демянске же, как минимум два батальона пехоты, плюс полк СС дивизии «Мертвая голова», плюс шесть батарей ПВО у аэродрома... Считаю целесообразным выступать на Игожево.
«Если идем под Игожево — это шанс Гриневу отвертеться от ответственности...» - подумал Мачехин и посмотрел на своего комбрига.
-Демянск нам сейчас не взять, - внезапно сказал Тарасов. - Моральный дух в бригаде — ниже бруствера. Голодные, истощенные, ни одного полноценного победного боя. И вот еще... Что штаб фронта скажет по поводу изменения плана?
-Самодеятельности не будет, - отрезал Латыпов.
-Это хорошо, - буркнул Тарасов и, не удержавшись, покосился на Гринева. Тот сделал вид, что не заметил намека. Только потер плечо и поморщился.
-Если штаб фронта добро не даст — атакуем Демянск всеми силами с юго-запада, Латыпов тоже сделал вид, что ничего не заметил.
Добро было получено.
Через час.
Еще через час десантники вышли из лагеря в сторону деревни Игожево. Первым шел батальон под командованием капитана Жука. Батальон должен был оседлать дорогу Демянск-Старая Русса и создать коридор для прохода всей бригады на юг. Усилили его пулеметной ротой и ротой разведки.
А с полевого аэродрома эвакуировали еще пятнадцать человек.

**

Коридор пробить удалось. Небольшой — шириной всего восемьсот метров.
И ждали подхода бригады, отбивая одну атаку за другой. На дороге уже горел немецкий танк и три бронетранспортера. Поле было усеяно фрицами. Приданные первому батальону разведчики даже умудрились взять в плен немца, оказавшегося шарфюрером из дивизии СС «Мертвая Голова». Ну или «Тотенкопф», если хотите.
Немец был здорово напуган, когда его допрашивали — злые, небритые, осунувшиеся лица русских не обещали ничего хорошего. Выяснить у шарфюрера удалось немного. Атаки здесь немцы не ожидали. Более того, надеялись, что советские десантники уйдут обратно, в болото, где их можно будет блокировать и уничтожить. А тут неожиданный бросок русских там, где их не ждали. Но теперь эсэсовцы подтягивают резервы, силами до одного полка. И ждать их нужно с минуты на минуту.
Поэтому комбат Иван Жук грязно ругался на связь и требовал от радиста вызывать и вызывать штаб бригады. Но Тарасов не отвечал.
На мат Наташа не реагировала. Уже привыкла. И когда немца расстреляли — тоже была спокойна. Просто не обратила внимание на сухой, негромкий выстрел пистолета. А может и просто не услышала, привыкла к стрельбе.
-Небо светлеет... - опять ругнулся Жук. - День ясный будет, скоро фрицы авиацию кинут.
-Кердык нам тогда, капитан, - спокойно посмотрел на восток комиссар батальона Куклин. - Но без приказа отходить не имеем права.
-Да знаю я, комиссар. Иди лучше бойцам объясни — почему они тут гибнут ни за что!
Куклин, уже пошедший было к позициям, остановился и посмотрел на Жука:
-За Родину, капитан, за Родину.
Капитан отвернулся и зло сплюнул. За Родину не погибать надо. За Родину побеждать надо.
Вдруг с западного рубежа прорыва закричали:
-Комбат! Где комбат? Связной из штаба бригады!
Капитан бросился навстречу бойцу.
Он протянул Жуку лист вырванный из блокнота, на котором неровными карандашными каракулями было начеркано:
«Батальону отходить на старую базу. Обеспечить эвакуацию раненых с аэродрома. Продолжать громить гарнизоны противника. Мачехин». Подписи Тарасова почему-то не было.
-Что там происходит, комбат, как думаешь? - спросил Жука Куклин, когда батальон стал отходить в лес. Сумерки уже таяли под первыми лучами мартовского солнца.
-А черт его знает. Начальство друг с другом дерется, а мы с врагом. Вот и весь сказ, комиссар.
Куклин попытался что-то сказать, но не успел. Пулеметная очередь разорвала воздух над головами десантников. Жук оглянулся. К месту боя подошла колонна грузовиков, из которых выпрыгивали эсесовцы в белых куртках. Затем надевали лыжи и бросались в погоню за уходившим батальоном.
«А грамотно в цепь разворачиваются, быстро!» - машинально ответил он. «Хорошо, что мы успели с поля уйти...»
-Бегом, бегом, бегом! - закричал комбат, подгоняя усталых десантников. - Олешко, оставь два пулемета, пусть задержат фрицев!
-Есть, товарищ капитан, - младший лейтенант лихо развернулся на лыжах и, отбежав чуть в сторону, прислонился к сосне. Затем достал карту, сверяясь с местностью, чтобы выбрать пулеметные позиции.
Воздух наполнился грохотом и визгом смертоносного металла. Вы слышали, как страшно стучат осколки по деревьям? Как шипят пули в снегу? А звук попадания пули в плоть человека не описать... Он какой-то глухой, тупой и хлюпающий одновременно. Страшный...
Младший лейтенант сполз по сосне на снег. И дал очередью по немцу, выскочившему из кустов. Потом еще по одному.
-Митька! - закричала Наташа, посчитав, что он ранен и бросилась к нему.
-Довгаль стой! Стой, кому говорят! - заорал ей вслед Куклин. - А ну, бойцы, на помощь! Четверо десантников бросились к младшему лейтенанту, но тут же залегли. Между сосной и густым подлесником была полянка метров пять лишь шириной. И эта полянка превратилась в кипящую смертью стену огня.
-Жив? - перекрикнула Наташа грохот стрельбы.
-А что мне будет! - улыбнлся ей муж. - Жив и даже не ранен! Прикрой со спины!
Они развернулись в разные стороны и открыли огонь, по окружающим их эсэсовцам. Да и ребята помогли, отстреливая немцев. Теперь уже залегли и фрицы. А когда в них полетели гранаты, те вообще поползли назад.
-Отбились, Наташка! Отбились! - яростно улыбнулся Олешко. - Молодец ты у меня!
-Да ну! Просто надоело эту тяжесть таскать. Вот, только одна осталась, - показала она ему ручную гранату.
-Прибереги, пригодится! - и Митя крепко-крепко поцеловал ее.
-Лейтенант, лейтенант! Отходите, мы прикроем! - закричали им бойцы.
Всего-то пять метров пробежать. И уже спокойных пять метров. Митя разогнулся, встала со снега и Наташа.
Она сделала несколько шагов и вдруг — нет, не услышала. Разве в бою услышишь выстрел снайпера? - почувствовала, что...
Младший лейтенант Олешко лежал, обагривая кровью истоптанный, грязный снег.
-Митька-а-а! - закричала она и бросилась обратно. Споткнулась, запутавшись в лыжах, встала на колени и поползла к нему...

...-Я ей кричу — уходи, мол, уходи! А они кричит, планшетку заберу только. А в глазах ни слезиночки. Сухие глаза-то. А лицо белое, белое.
-Боец, ты мне не стихи читай, а доложи, почему на помощь не пришли? - Жук сидел у костра и старался строго смотреть на бойца. А на душе у капитана скребли кошки. К мужским-то смертям на войне привыкнуть сложно, а уж к девичьим-то...
-А она маскхалат лейтенанту разорвала и кричит6 «Помогите кто-нибудь!» Мы только встали, а тут немец минами начал кидаться. Видать, развернулись как раз. И первым же разрывом... Я голову-то приподымаю — нету их. Только яма черная дымит. Ну, шапки поснимали и батальон догонять.
Жук покивал, задумчиво посмотрел на свои руки, зачем-то повертел ими...
-Вот и все, товарищ капитан.
-Иди, Александров, иди.
Потом комбат встал. Посмотрел в ночное небо. Захотелось завыть на луну. Но он пересилил себя и, скрипя мокрыми валенками по снегу, отправился обходить свои роты, вернувшиеся на старую базу, что на болоте Невий Мох.

По официальным данным:
Довгаль Екатерина Ивановна, техник-интендант второго ранга, переводчица, тысяча девятьсот двадцатого года рождения, пропала без вести 27.03.1942 в районе деревни Пекахино Демянского района Ленинградской области. Мать — Довгаль Анастасия Лукинична. Домашний адрес: Ярославская железная дорога. Станция Икша. Поселок Ртищево, дом 11.
По воспоминаниям выживших десантников ее звали Наталья. Звание — техник-интендант третьего ранга.
Олешко Дмитрий Михайлович, младший лейтенант, командир взвода первого батальона, тысяча девятьсот двадцатого года рождения, убит 27.03.1942 в районе реки Полометь. Призван Щербиновским РВК. Отец — Олешко М.Д. Домашний адрес: Краснодарский край, Щербиновский район, г. Щербиновка.

В тысяча девятьсот девяносто девятом году Митю Олешко и Наташу Довгаль нашли поисковики из Кировской области. Вместе. В одной воронке. Она так и лежала на нем сверху, прикрывая от осколков.
Перезахоронены в городе Демянске Новгородской области.
Коса у нее длинная была... Сохранилась...

Еще раз, спасибо автору! Жду продолжения!

Каждый день захожу за продолжением! Спасибо! ЖдемС!

Классно, просто дух захватывает!!!

прям аж грудь спёрло, очень трудно передать обуревающие чувства.
в общем.... жду.

Да, такие истории душу вскрывают. Как представишь себя на его месте, прям ёб твою мать!!

м-да... В 1942-м провалилось несколько локальных наступательных операций. Нехватка опыта в разработке сказывалась, наверное. И что характерно - о большинстве из них практически нигде ничего не говорится.
В частности, в ходе описания действий в операции "Марс" 6-го танкового корпуса вскольз упоминается, что командование корпуса получило приказ отыскать и обеспечить выход частей, прорвавшихся на ржевский выступ еще в августе(а операция "Марс" проводилась в ноябре-декабре 1942-го). Около тысячи человек, раненых и обмороженных, танкисты успели вывести до того, как немцы ликвидировали прорыв. Так вот если об операции "Марс" я читал в печатных источниках, то о наступательной операции в июле-августе того же года узнал только в сети. Да и о "Марсе" очень скупо писали, видимо из-за страшного провала...
Жду продолжения, уважаемый Ивакин . В каждой новой части находится то, что лично меня до костей пробирает...

- слов нет...

Абалденно ! ещё раз говорю - слов нет ! с нетерпением жду продолжения !
правильно тут выразились - это просто ёб твою мать !!!

Пока читал, напился шилом. Главу 20 читал уже в слезах. Очень жаль что ты не снимаешь кино, твое кино я бы посмотрел. Давно ничего не вызывало каких то чувств. Сейчас плачу(((. Особенно воспоминание бабки убили.Только Шукшин наверное так мог передать. Албанским не хочется выражать свои эмоции, но по другому, походу, не умею уже!!!((( Поэтому просто промолчу.

Это сообщение отредактировал astroleg - 11.11.2009 - 05:52

20.

-Перед атакой Игожево, я решил отомстить Гриневу, - продолжал Тарасов. - Он сорвал атаку на Добросли — пусть под Игожево отдувается сам. Бойцов у него было около пятисот на тот момент. Мог справиться. А мы ударили на Старое Тарасово.
-Погодите, господин подполковник, вы же говорили, что Гринев пропал под Доброслями? - наморщил лоб фон Вальдерзее.
-Да? Простите, у меня плохая память на даты. Лично я его не видел после Доброслей. Может быть, он исчез позже, а, может быть, двести четвертой под Игожево командовал комиссар Никитин. Мне не докладывали.
-Понятно... Между прочим, под Игожево ваши атаковали относительно удачно, а вот под Старым Тарасово, ваша атака опять не получилась. Почему? Объясните сей момент!
-Ну я же говорил, что был фактически отстранен от командования бригадой. Полковник Латынин...
-Фактически. А формально?
-Формально с меня никто ответственности не снимал. Я понимал, что по возвращению в советский тыл мне грозил трибунал. И расстрел, по законам военного времени. В таких случаях всегда ищут козлов отпущения.
Обер-лейтенант задумался. А потом задал неожиданный вопрос:
-Кто же, по-Вашему, господин подполковник, истинный виновник провала операции?
-Относительным провалом, герр оберлейтенант! - самолюбиво прищурился Тарасов. - Все-таки, наши бригады нанесли вам урон и урон, порой, не малый. Тридцатая пехотная дивизия была фактически заперта нами, когда мы блокировали дорогу у Малого Опуево. Уничтожены десятки гарнизонов, складов с боеприпасами, вооружением. К сожалению, мне неизвестны потери ВАШИХ войск.
-Обычные потери, господин подполковник. Неизбежные на войне, - пожал плечами обер-лейтенант.
-Неизбежные, да! То-то вы после Игожево и Тарасово как с цепи сорвались, не давая нам продыху.
-Приоткрою вам тайну. В Игожево был ранен начальник штаба двенадцатой пехотной дивизии. А командир дивизии...
-Убит? - отрывисто спросил Тарасов?
-Нет... Был эвакуирован в одном нижнем белье, - тонко усмехнулся фон Вальдерзее. - Псоле чего был сильно зол!
Тарасов юмор «эвакуации» оценил:
-Передайте ему мои искренние извинения.
-Обязательно, Николай Ефимович! - засмеялся немец.
-А что вы скажете по поводу разгрома аэродрома в Глебовщине? - вернулся к теме разговора комбриг.
-Это было неприятно, но не смертельно. Утром двадцать первого марта, когда последние ваши парашютисты заканчивали сбор у Малого Опуево, началась немецкая операция «Наведение мостов». Пять дивизий генерала Зейдлица фон Курцбаха медленно, но верно, двинулись в восточном направлении от Старой Руссы, чтобы закрыть брешь между шестнадцатой армией и окруженного второго армейского корпуса. И закрыли. Коридор был восстановлен. Вот так, Николай Ефимович.
Фон Вальдерзее разглядывал поджавшего губы Тарасова.
-Но, давайте же продолжим. Итак. Вы осознали, что вам грозит смерть от рук НКВД и?
-А? - словно очнулся Тарасов.
-Что решили Вы, после осознания факта неминуемого расстрела?
-Стал размышлять.
-О чем?
-О вариантах невозвращения...

**

На этот раз получалось как нельзя лучше. Двести четвертая ворвалась в Игожево и вела там хотя и тяжелый, но успешный бой.
Немцы бежали как тараканы в своих серо-зеленых шинелях по колхозным заснеженным полям.
Бежали они и из Старого Тарасово, куда ворвалась первая маневренная бригада. Тарасовцы вели бой в Тарасово, уничтожая фрицев.... Символично... «За командира!» - ревела бригада, рубя штык-ножами полуголых немцев.
Цепи шли одна за другой — десантники падали, вставали, снова падали. Некоторые уже не вставали...
Даже взвод танков не смог помочь гансам. Два танка уже горели, подбитые расчетами ПТР. Два еще отползали, огрызаясь пулеметными очередями и гулкими выхлопами орудий.
Вот и еще один задымил, а последний вдруг рванул, неожиданно, вперед, вздымая снежную пыль и скрылся за большой избой.
Тарасов метался среди горящих изб деревни:
-Вперед, сукины дети, орелики мои!
И бригада шла вперед, прочесывая дом за домом.
Они падали, умирая в демянских снегах, но шли вперед.
Но...
Танк выполз из-за избы, поливая свинцом залегших перед бронированной махиной бойцов.
-Противотанкисты! Противотанкисты где? - заорал Тарасов после очередного выстрела.
Особист Гриншпун рванул куда-то в сторону, матерясь на застрявших пэтеэрщиков.
Внезапно под танком рванул черно-белый — с клочьями пламени и земли — снег. Боец, кинувший связку, приподнялся, махнул рукой... И тут же осел в снег!
Десантники побежали вперед, кто-то наклонился над бойцом, подорвавшим танк...
-Комиссара убило! Комиссара! - понеслось по цепям.
Тарасов вскинулся, отбросив винтовку:
-Ильич! Ильич, скотина, ты куда полез!
Мачихин чуть приподнялся на локте. Обернулся. Чуть кивнул — хорошо, все, хо-ро-шо... И уронил руку.
Руку, которой только что подбил двумя противотанковыми гранатами «трешку», выползшую из-за избы.
А тело его дрогнуло, выбросив еще один фонтанчик крови.
-Тащите его, млять!
Старший лейтенант Миша Бурдэ перекатом рванул к телу комиссара.
-Молдаванин, тащи, ссука, комиссара!
-Есть, товарищ подполк...
Командир четвертой роты третьего батальона ткнулся в тело Мачехина.
Откуда-то бил пулеметчик.
Тарасов яростно закричал:
-Подавить ссуку! Бойцы! Вперед, ребята!
А сам бросился к Мачехину.
Комиссар попытался что-то сказать Тарасову. Получалось плохо...
-Молчи, Ильич, молчи... Сейчас мы тебе... Санитары! Санитары, мать вашу! - подполковник встал на колени и кричал, кричал в грохот боя:
-Молчи, Ильич! Тебе говорить нельзя. Хватит еще нам с тобой войны...
Комиссар молча улыбался окровавленным ртом, как-то жалобно смотря на Тарасова. А позади горела изба. Горел снег...
-Санитар! Санитар!
А Мачехин шептал что-то..
-Не слышу, комиссар, не слышу!
Близкий разрыв осыпал Тарасова кусками мерзлой земли.
-Ефимыч, слушай, что скажу... Ребята-то у нас...
-Что ребята? - Тарасов пригнулся опять — очередь из пулемета прошла совсем рядом. Он чертыхнулся, посмотрел на убитого старлея и повернул его на бок, прикрывая раненного комиссара.
-Богатыри у нас ребята...Смотри...
Ребята же шли вперед...
Падая и вставая. Падая. И не вставая.
-Он шел по болоту. Не глядя назад. Он Бога не звал на подмогу. Он просто работал как русский солдат...
-Что? Что, Ильич?
Мачехин потерял сознание.
Снег краснел под ним...
-Мачехин! Мачехин!! - орал на него Тарасов. - Это преступление! Командиров не осталось практически! Ты не имеешь права, батальонный комиссар!
-Николай Ефимович! - схватил его кто-то за плечо. - Товарищ подполковник! Жив он, жив!
Тарасов оглянулся:
-Особист? Ты? Ранен?
-Нет еще... Комиссара надо эвакуировать...
Тарасов молча посмотрел на заострившееся лицо Мачехина:
-Действуй!
Гриншпун с двумя бойцами потащил тяжелораненого Мачехина за дымящий дом, а Тарасов встал во весь рост. Достал трофейный «вальтер»... Под шквальным огнем встал. За честь и правду...
-Ребятки! Вперед!
Бригада поднялась. Воздуха не было. Был свинец с прослойками крови.
Штык на штык. Нетвердые ноги. Твердые руки. Скрип зубов. Мат-перемат. Ощеренный рот. Удар прикладом в этот рот.
Кто-то рядом упал.
Кто-то бежит.
Кто-то хрипит.
Кто-то кашляет.
Кто-то рычит.
Теряем бойцов, теряем...
Кровь.
Дым.
Свист.
Снайпер. Снял слева в лоб. Убил. Прыжок. Приклад в плечо. Убит. Сдох. Мимо. Нна гранатку! В полный рост, ребята, в полный рост! Пригнись... Японская мать...
Немцев вышибли из села, вышибли!
Бегут же, сволочи! Бегут!
Тарасов встал в полный рост, крича что-то матерное в след убегающим врагам. Матерное и нечленораздельное.
Его обгоняли десантники, продолжая вести огонь.
Русское «Ура» неслось над заснеженным Демянским котлом. Из облаков вышло солнце...
-Товарищ подполковник! Товарищ подполковник!
-А? - обернулся он разгоряченный боем.
-Гринев пропал! - радист виновато смотрел на Тарасова.
-Что??? А...
-Бригада отходит к нам. Командование принял комиссар двести четвертой Никитин. А Гринев исчез с поля боя...
-Скотина... - зашипел Тарасов. Сам на себя зашипел. Надо было Гринева выводить на чистую воду...
Он повернулся — подозвать адьютанта и дать распоряжения бригаде. Но не успел.
Плечо онемело от тупого удара.
Тарасов удивленно посмотрел на руку. Маскхалат медленно пропитывался кровью. А потом стало жутко больно....

**

В подвале мы сидели в тот день. Кругом грохочет, стучит! Боязно как было, ой матушки! Подвал-то у нас хоть и каменный, а все равно страшно. А как же? Еще — когда наши не пришли — немцы пьяные по домам стреляли. Выстроят в комнате, а сами с улицы пуляют. Ну да, через стены. Не глядючи. А потом спорят — чья, мол, пуля кого убила. Насквозь они через стенки-то стреляли...
Как они пришли в сорок первом — так мы в подвалах и жили. Скотину сразу свели. Собак поубивали. А вот кошек не тронули. Чтоб мышей таскали. Васька у нас остался... Беленький котейко такой... Мне тогда было десять лет, кажись. Вот я с ним спала все время. Он теплый, мыркает — даже кушать меньше хотелось от мырканья его. Он у них колбасы как-то украл. И притащил. Мамка у него кусок тот отобрала и нам с братиком — он совсем махонький, братик-то был. Пять, что ли лет? Совсем я стара стала... Запамятовала... Васька урчит в углу — ест, а мы враз слопали. Я уж только после войны ветчину попробовала...
А Ваську за это немец убил. Пульнул из пистолета. И братика убил... Губы у братика жирные были. Убил и его немец. Как котейку.
А десантники тогда внезапно появились. Мы с мамой так радовались тогда — наши вернулись! Наши! Я-то, дурочка, думала, что папка тоже с ними вернется...
Грохочет, значит, грохочет. А потом люк открывается и парень нам кричит — Есть кто живой? И гранатой машет. А мамка ему кричит:
-Не убивай, родненький, свои мы! Наши! Русские!
Он гранату-то прячет, улыбается так. Глаза голубые-голубые! Как небо... Помню. Потом руку в карман сует и протягивает нам по сухарю. Вкусный какой был, ой! Я таких сухарей так и не ела с тех пор. А мамка не ест — мне свой отдает и голову мою прячет у себя под мышкой. А там все грохочет, наверху-то. И капает что-то сверху. Горячее. Прямо на мамку и меня.
Потом приутихло все. Но мы все сидели. Сидели, боялись. А потом вылезли из подвала.
Печка жаркая, а окна выбиты. А на полу паренек тот лежит, лицом вниз. Из-под него лужа черная растекается, в половицы затекает. Я — дурочка — мамку спрашиваю — дядя описался? А она плачет, почему-то... Из дырок в стене ветер холодный дует.
На улицу вышли...
А там их видимо-невидимо. И немцы лежат, и наши... Штабелями. И лица синие-синие у всех. Как небо. Но это я уже потом поняла. Когда страшно стало. А тогда не страшно было. Кушать очень хотелось.
А наши уходили по полю. Как сейчас помню — солнышко глаза слепит, я прищуриваюсь - а они уходят в леса. Цепочечками. Друг за другом. А я все равно не плакала. Знала, что вернутся. Оборонялись мы на них.
На излете зимы это было. На излете... Да... Как раз теплеть начало.
Немцы тогда вернулись только на следующий день.
Орали как... Охохонюшки...
Потом взрослые мертвяков таскали.
Немцев в машины. Наших — к элеватору. Там в силосную яму их скидывали. Тетьнина упала там. Так ее тоже в яму кинули. Померла. Сердце не сдержало.
Потом идем обратно. Дом ее дымится. Да какой там дом? Пепелище. Одна печка. И бревна обгорелые кругом. Запах такой.... Горький... А в печке сидит кот. Серый. Это его так Тетьнина звала. Серый. Сидит и плачет. Вот, ей-Богу, плакал. Как человек. Лапки сложил, голову на них положил... И плачет. Рядом стеклышко лежало. Я подбежала — дурочка — и давай солнечным зайчиком с ним играть. А он все плачет. И смотрит на меня. И плачет. Я его в охапку — а он вырвался и убежал. Как раз в ту сторону, куда наши ушли. Через тело Тетьнины перепрыгнул и прям по лыжне побежал. Помню, солнце от снежного наста блестело. Глаза слепило. А у него хвост такой пушистый был. Так и не вернулся.
Горло что-то заболело...
А один десантник живым оказался. Ранетый был в руку. Видать, сознание потерял, да наши его и не забрали. Война...
Ох, и били его немцы, ох, и били...
Злые они были. Говорят, наши ихнего генерала в Игожево подстрелили. Вот и били.
А он только кряхтел, помню, да плевался кровью.
Потом затих. Убили они его, наверно. А может и нет. Его забросили в грузовик. Видать, важный был. Ангелов ему за спиной...
А яма та еще шевелилась долго. Землей шевелилась. Вишь, не всех дострелили. Дак да. Они ж каждому еще пулей в голову стреляли, помню. Богородицу им на встречу... Помню — летом уже — шла мимо. А оттуда пальцы торчат. Вот, думаю. Вылезти хотел. Недострелянный... А сейчас там цветочки растут.
Мамка ночью тогда ходила с соседками. Ну, когда еще немцы не вернулись. Собирали у покойников пенальчики. Маленькие такие, черненькие. А там записка внутри — кто таков, да откудова. Целый горшок насобирали. Куда дели потом? А закопали в каком-то доме. В подвале. Только я уж не знаю — в каком. Не видела. Мамка так мне и не успела рассказать. Убили мамку. Нет, не немцы. Финны. Когда фашисты тикать начали, тогда и убили.
За что?
А просто так.
Я сейчас думаю, за то, что навзничь не упала перед ними.
Тогда не понимала. Мала была. Глупа. И слава Богу.
Потом меня в детдом отослали. Ну, когда наши вернулись. Оттудова меня тятька уже в сорок шестом забрал. Когда с войны вернулся. Мне тогда четырнадцать было.
А в сорок девятом и он помер.
Тоже ранетый был. Чахоткой промучался и к мамке ушел.
А я вот осталася.
Одна осталася.
И за братика, и за тятьку с мамкой, и за котиков век тяну. Устала уже... Руки не гнутся, спина болит, глаза не видят, сердце дрожжит. Поди, думаю, приснилось мне все это? Одно лихо и видела в жизни-то. Беду на плечах несла да горе подмышкой подтаскивала.
Так вона там, яма-то. Рядом с элеватором. Там, касатики, лежат. Там. Ну... Много их, много... Двое суток их туда стаскивали. А немцев? Немцев больше. Вся деревня была ими усыпана. Точно немцев больше. Точно! А горшок с медальонами — не знаю где. Ищите, ребятки, ищите...
Повернись-ко на свет!
Похож-то как... Вот как тот парень с сухарями.
Ты, поди, деда своего ищешь?
Разве?
Глаза у тебя такие же, внучок. Голубые.
Как небо.
Господь с тобой, сынок. Господь с тобой...


21.

-А потом началась паника.
-В бригадах?
-Да, господин обер-лейтенант. Есть такое выражение — усталость металла. Человеческая прочность тоже имеет границы. Десантники просто вымотались. Ежедневные стычки, голод, холод, движение без конца — нервы начали сдавать. Было принято решение — эвакуировать тяжелораненых, в том числе и комиссара бригады, и начать выход к своим.
-На каком участке фронта, покажите, - фон Вальдерзее пододвинул Тарасову большую карту.
-Вот здесь, - ткнул подполковник карандашом. - Мы должны были ударить одновременно с группой генерала Ксенофонтова. Впрочем, до этих мест еще надо было добраться. А началась оттепель. Снег превратился в жидкую кашу. Шагнешь с лыж в сторону — и полные валенки воды. И. по прежнему, не хватало продуктов.
-Как осуществляли эвакуацию раненых? Вы же не могли прорваться на старую базу под Опуево?
-Господин обер-лейтенант... Честное слово, я плохо сейчас понимаю как летчикам это удавалось. «У-два» садились на поляны, просеки, разбивались некоторые, конечно. Но большинство взлетали.
-Но ведь грузоподьемность ваших «швейных машинок» очень мала! - воскликнул немец.
-Да. Один самолет поднимал двоих в кабине и двоих в грузовых люльках под крыльями. Долго ждать мы не могли, но и бросить раненых тоже не могли. Поэтому им обустроили лагерь на болоте Гладком. Там же соорудили и взлетно-посадочную полосу. Сами же двинулись на юг, в сторону линии фронта...

**

-Ильич, передай там... - Тарасов замялся, держа за руку тяжелораненого комиссара бригады.
Что передать? Разве можно передать словами то, что они здесь пережили и все еще переживают?
Курочкину и Ватутину нет дела до осунувшихся, почерневших, изголодавшихся десантников. Им главное — выполнение задачи.
-Передай, что бригада держится и продолжает выполнение боевой задачи.
Мачехин осторожно кивнул, а потом что-то прошептал. Тарасов не расслышал — рядом урчала мотором «уточка». Подполковник наклонился к комиссару, лежавшему на волокуше.
-Гринев... - расслышал он одно слово.
-Нет, Ильич. Не нашелся. Мы отправили поисковые группы, но пока безрезультатно. А найдется — лично пристрелю. И товарищ Гриншпун мне поможет. Так, особист?
Особист молча кивнул.
-Товарищи командиры! Давайте быстрее! Мне еще пару рейсов надо бы сделать! - подошел высокий усатый летчик.
Тарасов присмотрелся:
-Лейтенант? Видел тебя, вроде?
-Так точно, товарищ подполковник. Я вас на Невьем Мху нашел. Помните? Зиганшин моя фамилия. Вы меня тогда чаем угощали. Брусничным.
-Зовут-то тебя как, лейтенант?
-Сергеем, товарищ подполковник.
-Сережа... Ты уж аккуратнее комиссара доставь. Постарайся, - Тарасов положил здоровую руку на плечо лейтенанту.
-Не буду я стараться, товарищ подполковник. Когда стараешься — не получается. Надо — значит, надо. Доставлю, не волнуйтесь. А потом за вами прилечу.
-Что значит за мной? - удивился Тарасов.
-Ну, вы же тоже ранены. - показал летчик на перевязанную руку комбрига.
Тарасов отмахнулся:
-Ерунда! Пуля насквозь прошла. Кость не задета, нервы с сосудами тоже. Царапина!
Летчик замялся:
-А другой подполковник сказал, что есть приказ комфронта, что всех раненых командиров эвакуировать в первую очередь. Даже легкораненых.
Тарасов переглянулся с Гриншпуном:
-Какой подполковник?
-Да я перед вылетом его видел...
-Где?! - почти одновременно крикнули особист и командир бригады.
-На базе! Пока самолет загружали продуктами, я в курилке торчал. И тут смотрю, сверхсрочник садится...
-Кто? - не понял Гриншпун.
-Ой, простите... «Р-5», самолет такой. Мы его «сверхсрочником» называем. Сильно стар, дедушка. Но летает. Я узнать пошел у летчика — что там да как. А оттуда бойца выгружают. Он на всех матом ругается, шипит — особенно, когда рукой пошевелит. Потребовал срочно ко врачу, а потом в штаб фронта его доставить. Назвался подполковником... Как же его...
-Гриневым? - воскликнул Тарасов, играя желваками.
-Точно. Гринев. Вот он и сказал про приказ. Товарищи командиры... Мне лететь пора...
-Грузите комиссара! - приказал Тарасов своим бойцам. - А ты, лейтенант, вот что передай — я эвакуироваться не буду. Выйду, как планировалось. Вместе с бригадой.
Летчик пожал плечами:
-Настаивать не буду. Мое дело маленькое, я ведь просто извозчик...
-Ну вот, извозчик — запрягай свою кобылу и вперед!
Тарасов снова наклонился к Мачехину:
-Удачи, Ильич!
Потом осторожно пожал ему кончики пальцев.
Потом отошел в сторону, кивнув Гриншпуну:
-Дезертировал Гринев? Как думаешь, особист?
-Формально — нет, фактически... - Гриншпун почесал свой горбатый, еврейский нос.
-А меня сейчас формальности не интересуют, - отрезал командир бригады. - Тарасов сбежал? Сбежал. Какие могут быть оправдания? А давай, уполномоченный, и я дезертирую! Тьфу! Эвакуируюсь! Кто людьми командовать будет?
-Там разберутся, товарищ подполковник, - хмуро ответил особист. - Там — разберутся.
-Как бы нам с тобой не досталось от этих разборов, - вздохнул Тарасов. А потом обернулся:
-Погрузили комиссара?
-Так точно, товарищ подполковник, - крикнул лейтенант Жиганшин.
Тарасов молча махнул рукой.
Бойцы облепили фюзеляж и крылья самолета, дождались, когда урчание мотора превратится в рык, и стали его толкать.
Колеса проваливались, самолет подпрыгивал и снова цеплял брюхом мокрый снег. Десантники же пытались бежать и толкать его. Пытались, потому что сами то и дело падали и проваливались по колено.
Но все же толкали. И вот биплан чуть подпрыгнул, еще... Пацаны на бегу подталкивали его парусиновые крылья вверх...
Взлетел, смахнув крылом с разлапистой елки сугроб, шумно упавший на землю.
Взлетел и, тяжело покачивая крыльями, отправился домой. Для комиссара бригады — товарища Мачехина — война временно закончилась.
Для Тарасова и его измученных бойцов — продолжалась.

**

Старшина Василий Кокорин и ефрейтор Коля Петров лежали в подъельнике.
-Вась, я устал по самое не хочу, - вяло сказал ефрейтор, глядя равнодушными глазами в голубое — апрельское уже — небо.
-Я тоже, Коль, - так же вяло ответил рядовой.
Потом они замолчали. Берегли силы на вдох и выдох. А силам браться было уже не откуда. Последний раз они нормально поели пять дней назад, найдя в ранце убитого ими немца банку сосисок. Мясо, правда, было проморожено насквозь. Шесть сосисок, которые они выковыривали из банки ножами, сидя на еще теплом трупе фашиста. Сосиски крошились на морозе, но мясные крошки бойцы старательно подбирали со снега и отправляли в рот. Колю Кокорина, правда, скрутило, потом. С непривычки. Блевал в кустах целый час. Отвык от мяса. Все больше — сухари, овсяный отвар да кипяток. Овес они набрали в какой-то очередной деревне, на которую совершали налет.
-Вась, а Вась?
-М?
-А давай к нашим уйдем?
-В лагерь, что ли, Коль?
-Не... За линию фронта. Домой.
Кокорин приподнялся на локте и посмотрел на Колю Петрова:
-Звезданулся? Как мы линию фронта перейдем? Там фрицев туева хуча!
-А сюда мы как переходили, Вася? Немцы на дорогах сидят и на высотках. Мы лесами пройдем и все!
Старшина Кокорин сел. Осторожно почесал давно небритый подбородок. У девятнадцатилетнего пацана щетина растет долго. И очень долго колет подбородок. Особенно, если этот подбородок обморожен. Волдыри сходят, а под ними нежная, розовая кожа, через которую пробивается юношеская борода. И эта кожа снова обмерзает... А потом снова...
-А нашим, чего там скажем? - задумчиво произнес Кокорин.
-Скажем, что отбились, заблудились и вот...
-И пятьдесят восемь дробь шесть, вот чего!
-Сереж, я забыл...
-Шпионаж, придурок, - старшина матернулся на ефрейтора. - Вставай, надо обход квадрата закончить!
Ефрейтор Петров встал, кряхтя как древний старик, хватаясь за колени. Накинул тощий вещмешок. Поднял винтовку. Оперся на нее. Постоял. Вдохнул. Выдохнул. И поплелся вслед за Кокориным.
Тот, словно неустанная машина, тяжело шагал впереди, разрыхляя снег. Петров глядел с ненавистью в спину рядового. Он ненавидел сейчас все на свете — немцев, войну, зиму, снег, елки и лично старшину Кокорина. Он устал. Он просто устал жить — стрелять, думать о еде, спать на снегу — вся жизнь его состояла только из этого. Другой жизни у него не было. Он не знал другой жизни.
-Стой! - тихо крикнул вдруг Кокорин и остановился сам. - Слышишь?
Петров ничего не слышал. Кроме шума крови в ушах. Но остановился.
Кокорин показал рукой - «ложись!» Петров послушно лег на ненавистный снег.
Кокорин махнул - «за мной!» Ефрейтор напрягся и пополз за ним, неловко выворачивая ступни в мягких креплениях лыж.
Они подползли к маленькой полянке — истоптанной, как будто по ней стадо мамонтов пробежало. И испачканной кровью...
На поляне лежали тела восьми десантников.
В изорванных, грязных маскхалатах.
Без голов. Все без голов. Головы ребят были развешаны на окружающих полянку деревьях.
Кокорин привстал, пытаясь разглядеть страшный пейзаж. Привстал и неожиданно потерял сознание. Не то от ужаса, не то от истощения.
А ефрейтор Петров сглотнул слюну и пополз — как рак — обратно.
Он полз, стараясь не глядеть перед собой. Не видеть. Не смотреть. Забыть. Он цеплял пальцами, выглядывающими из дырявых рукавиц талый снег и запихивал его в рот, стараясь унять мучительную тошноту в желудке, пытающемся вырваться наружу.
Остановился он только после того, как дуло карабина ткнулось ему в спину.
-Юрген, еще один! - хрипло засмеялся чужой голос.
Петров ткнулся лицом в снег. И расцарапал свежий волдырь колючим настом. Сильная рука сдернула с ефрейтора подшлемник и схватила его за волосы.
-Еще одному конец, Дитрих!
Холодная сталь коснулась горла ефрейтора. И, в этот момент, он вдруг яростно закричал, выворачиваясь. Он зубами вцепился, рыча как волк, в руку, держащую кинжал, прокусил ее до крови и с наслаждением почуял теплую, солоноватую кровь...
Немец заорал и ударил его второй рукой по затылку.
А когда ефрейтор обмяк — резанул дрожащей рукой по горлу — раз резанул, второй, третий...
-Юрген, хватит! - смеясь, воскликнул второй эсэсовец.
-Он мне руку прокусил! - прорычал ему в ответ обер-шютце Юрген Клинсманн. А чуть позже поднял голову ефрейтора Петрова и насадил ее на сучок ближайшей березы. - Девять...
-Зато поедешь в отпуск! - ответил ему напарник. - Раненый большевистским зверем...
-Надеюсь он зубы чистил, - проворчал эсэсовец, зажимая запястье. - Мне еще заразы не хватало. Дитрих, бинт дашь или нет?
-Держи, - напарник протянул раненому пакет. - Ну если и зараза... руку отнимут и вообще на войну не вернешься. А потом как инвалиду тебе землю тут дадут...
-Не хочу я тут. Одни болота. Помнишь, на Украине какие земли? Вот я там надел возьму после войны. И тебе в аренду сдам. Ты мне поможешь или нет? - рявкнул Юрген на Дитриха.
Когда же повязка была наложена, в кустах — откуда выполз сумашедший русский — послышался стон.
-Еще один? - схватился за карабин Дитрих.
-Сейчас посмотрим... - проворчал Клинсманн.
Они подошли к кустарнику.
-Точно... Еще один... Будем резать?
Клинсманн собрался было достать свой кинжал с выгравированными рунами СС, но тут русский тяжело перевернулся и на ломаном немецком произнес:
-Нет. Не стрелять. Я есть племянник Вячеслав Молотов.
Немцы молча переглянулись. После чего Юрген сунул кинжал в ножны. А через час старшина Василий Кокорин стоял перед каким-то немецким офицером и рассказывал ему, что родная мать Васи Кокорина — Ольга Михайловна Скрябина — родная сестра наркома иностранных дел СССР Вячеслава Михайловича Молотова. А сам Кокорин — не старшина — а порученец командующего фронтом генерал-полковника Курочкина.
А еще через час офицеры штаба дивизии СС «Мертвая голова» вынесли вердикт, сравнивая физиономию старшины Кокорина с газетной фотографией наркома Молотова — похож.
После чего Василий вдохновенно рассказывал немцам о том, что военная политика Советского Союза заключается в том, чтобы оттеснить Германию к границам сорок первого года, затем заключить мир и лет через десять-пятнадцать напасть на немцев и покончить с ними.
Обер-лейтенант Юрген фон Вальдерзее потом сильно удивлялся протоколу допроса. Но — когда он повторно допрашивал племянника Молотова — пришел к выводу, что это — возможно! лишь возможно! - старшина Кокорин не врет. Вернее, говорит, что думает. И, что он действительно племянник Молотова. Ведь фотографию сына Молотова — Григория, уже год находившегося в плену — он опознал, как и опознал фотографию Якова Джугашвили...
После допроса обер-лейтенант вышел на крыльцо и закурил, вслушиваясь в звуки далекого боя. Это проклятые десантники пытались прорваться к своим. Эх, если бы взять в плен кого-нибудь из русских офицеров... Но на такое чудо обер-лейтенант Юрген фон Вальдерзее рассчитывать не мог.

Ивакин , у меня сложилось впечатление что окончания сего рассказа ты пока ещё сам не знаешь. Пишешь здорово, ждёмс !

Прекрасно знаю чем закончится.

Спасибо за написаное ! Еще бы кто фильм снял!

Придется заново перечитывать,ибо великолепно.Тока вот Юрген Клинсманн немного удивил,так и до Оливера Кана недалеко))))

Юра Клизьма......
Когда будет продолжение?

спасибо ! но мало дейтсвий в этот раз ! жду продолжения

Копирую в Word, по мере поступления.... перечитывать надо. Спасибо, Ивакин

22.

-А я откуда знаю, - удивился Тарасов. - Мне, знаете ли, о родственниках бойцов не докладывали.
-Странно, - насторожился немец. - По крайней мере, он сам мог рассказывать о таком высокопоставленном родственнике. Да и ваше ГПУ должно было следить за ним...
-НКВД.
-Ну да, энкаведе, - поправился обер-лейтенант. - Привычка, знаете ли. Так вот, ваши эн-ка-ве-де-чники...
-Энкаведешники, - снова поправил немца подполковник.
-Да... Конечно... Спасибо... Так вот, они должны были следить за племянником самого Молотова?
-Конечно, - криво улыбнулся Тарасов. - Должны его под белы ручки водить аж туда, куда царь пешком ходит. И прямо сейчас они, наверняка рядом с ним.
-Вы уверены, - немец немного напрягся.
-Конечно! - уверенность обер-лейтенанта во всесильности НКВД даже рассмешила Тарасова. Нет, конечно же особисты обладали властью, но не ограниченной, конечно же. Как-то он отчитал Гриншпуна, за то, что тот попытался оспорить приказ командира бригады. Так тот только извинился. Правда, дома бы Тарасов, наверное бы не рискнул, да... Но уж опасения фон Вальдерзее отдают паранойей:
-Точно так же НКВД следит и за Яковом Джугашвили.
Фон Вальдерзее аж привстал:
-Ваши сведения...
-Да шучу я, господин обер-лейтенант! - перебил его ухмыляющийся Тарасов. - неужели вы думаете, что лапы НКВД действительно так вездесущи?
-Но, они же должны следить за детьми высокопоставленных чиновников? Я вот, честно говоря, не понимаю — как Сталин отпустил своего сына на фронт!
-А дети ваших партийных чиновников воюют?
-Военных — конечно. А у партийных... По-моему, у них нет детей. Вот, кажется, у Геббельса есть — но они еще маленькие, - ответил фон Вальдерзее.
-При социализме все равны — когда речь идет о Родине. И сын Сталина, и сын последнего колхозника. Может быть, это звучит пафосно, но это так. А что там у вас при национал-социализме я не знаю.
-Я беспартийный, герр Тарасов! - гордо ответил обер-лейтенант. - Мы, военные, стараемся быть вне политики! Конечно, на войне неизбежны страдания, но вермахт всеми путями старается эти страдания минимизировать, если вы об этом...
-Я тоже беспартийный, господин фон Вальдерзее. - прервал его подполковник. - И что это меняет? Германия, ведомая национал-социализмом напала на Россию, ведомую большевиками. Я уважаю немцев, вы знаете, у меня жена — немка...
-Вы говорили...
-Но я не уважаю политиков, развязавших эту войну, - Тарасов пристально смотрел в глаза немцу. Тот прищурился, помолчал, подумал о чем-то своем. А потом продолжил:
-Итак, комиссара Мачехина ранили и эвакуировали, майор Гринев дезертировал, как вы выразились. Фактически, вы остались единственным командиром соединения. Каковы были ваши действия?

**

После того, как тяжелораненые были отправлены на болото Гладкий Мох, бригада — вернее то, что осталось от соединения первой маневренной и двести четвертой — снова двинулась в свой крестный путь к линии фронта.
То, что осталось...
Около полутора тысяч десантников...
Из запланированных шести тысяч.
Кто-то полег на Поломети, кто-то в Малом Опуево, кто-то смотрел замерзшими глазами из снегов Доброслей, Игожева, Старого Тарасова... Батальон Жука, так и не пробившийся через дорогу Демянск-Старая Русса ждал эвакуации с Невьего Мха... Три четверти двести четвертой, рассеянные еще при переходе линии фронта...
Ни подполковник Тарасов, ни комфронта Курочкин, ни, тем более, рядовые десантники не знали — насколько успешен их рейд по тылам окруженной немецкой группировки.
Они не знали — и знать не могли, - как тридцатая пехотная дивизия вермахта оказалась отрезанная от базы в Демянске, когда десантники оседлали единственную дорогу подвоза боеприпасов и продовольствия.
Они не знали, что благодаря их совместным действиям, вскрывшим тайные аэродромы в котле, - транспортный флот люфтваффе потерял уже семьдесят процентов своего состава. И этих, разбитых нашими Илами, Яками, Мигами «Тетушек» Ю-полсотни два, так отчаянно будет не хватать немцам совсем в другом котле. В далеком отсюда Сталинграде. Но до того котла будет еще долгих и страшных восемь месяцев весны, лета и осени сорок второго года.
И всего через несколько недель в Берлин пойдет панический доклад обергруппенфюрера Теодора Эйке, командира той самой дивизии СС «Мертвая Голова», которая сейчас по пятам следует за группой подполковника Тарасова, словно охотничий пес, вцепляющийся в спину раненого, измученного волка, доклад о том, что от дивизии осталось лишь сто семьдесят человек. Из десяти тысяч.
Из десяти тысяч в живых останется лишь сто семьдесят. Вдумайтесь в эти числа.
Сколько из этих эсэсовцев уничтожили голодные, обмороженные, измотанные восемнадцатилетние пацаны во главе с подполковником Тарасовым?
Этого не узнает никто и никогда.
Потому что десантники не считают — сколько перед ними живых врагов. А мертвых им считать некогда.
Они шли и не знали, что своим отчаянным походом, разрезавшим Демянский котел с севера на юг — они выиграли великую войну.
Но они этого не знали. А многие так и не узнают...
-Воздух!
Колонна, двигавшаяся по просеке, почти моментально рассыпалась по лесу и замерла. Это уже были не те мальчики, три недели назад вошедшие в котел. «Это уже настоящие бойцы!» - с удовлетворением отметил про себя Тарасов.
Немецкий самолет на бреющем пронесся над просекой.
Командиры отчаянно кричали:
-Не стрелять, не стрелять!
А десантники молча смотрели в небо, приподняв винтовки. Команды им уже были не нужны. Они знали — что делать.
Но немец заметил их. Он развернулся, сделав петлю и снова пошел на снижение.
Бригада замерла, выжидая...
И...
Бомболюки раскрылись.
Вместо бомб посыпались какие-то бумажные листочки.
Он закружились снегопадом в апрельском небе, а самолет сделал еще один вираж, зачем-то помахал крыльями и умчался, скрывшись за лесом.
Бумажки весело падали на лес.
Одна из них упала перед Тарасовым.
Он поднял ее.
Там было отпечатано только два слова на русском:
«Тарасов! Сдавайся!»
Подполковник громко засмеялся:
-Фрицы бумажки на самокрутки подкинули!
Засмеялся слишком громко. Чтобы услышали.
Бригада молчала. А потом кто-то сказал:
-Ссуки, а табачка пожалели...
Десантники заржали в ответ командиру:
-Придется по второму назначению использовать!
-Васька, для второго назначения пожрать надо! Ты попроси фрица, чтобы жрачки подкинул. Глядишь и бумажка в пользу пойдет!
-А я к снежку привык! Только надо с елок брать, он там мягче!
-Конечно, снегом воду вытирать — самое то!
-Га-га-га!
А еще через минуту бригада снова шла вперед, ориентируясь по компасам и апрельскому солнцу.
Шла, развеселенная немцами.
А просека, тем временем, вышла к полю, которое пересекала наезженная — немцами, а кем же еще-то? - дорога.
Комбриг с начштабом думали недолго.
Судя по карте надо было преодолеть всего сто метров до дороги, потом двести от нее — и снова в спасительном лесу.
Всего триста метров. Но немцы те еще хитрюги. Наверняка, ждут. Тем более рядом деревня.
Было принято выслать передовой дозор в сторону дороги.
Если там немцы — дозор должен успеть предупредить, прежде чем погибнуть. Если мины — опять же гибелью своей предупредить. Смертники, говорите? Это война...
Здесь все смертники.
Тарасов смотрел в спину уходящим через открытое пространство десантникам и верил Богу. Что вот сейчас — хотя бы сейчас! - все обойдется.
Трудно не верить Богу, когда отправляешь людей на смерть...
Трудно...
И пусть там Гриншпун что хочет, то и докладывает. Тарасов открыто перекрестился. И почему-то вспомнил отца... «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога небесного водворится».
А особист шептал про себя: «Шма Исраэль, Адонай Элоhейну, Адонай эхад...»
И тот и другой не видели, как напряженно шептал, вытирая пот со лба, Ильяс Шарафутдинов, рядовой из двести четвертой — «Алла Акбар...» Шептал и снайпер Вардан Степанян: «hАйр мэр, вор hэпкинс ес...»

**

Младший лейтенант Юрчик шел со своей группой первым. Он и увидел первым человека, странно стоящего на дороге.
Не шевелясь.
Словно привязанный к чему-то.
Да к чему?
К столбу, блин.
-Заборских, глянь, посмотри!
Былые подшучивания и пререкания с Юрчиком остались где-то под Малым Опуево, когда млалей в одиночку ножом зарезал двух здоровенных фрицев.
Сержант подозвал жестом бойца из прибившейся гриневской бригады — имя его Юрчик так еще и не запомнил. Рядовой и рядовой.
Заборских с рядовым сноровисто поползли к дороге.
Буквально через минуту они перемахнули через подтаявший снежный вал.
-Жарко, блин, - шепнул кто-то рядом с Юрчиком. Млалей не оглянулся. Он напряженно смотрел на сержанта с напарником.
Те подошли к человеку у столба. И вдруг замерли. Стянули ушанки... Через мгновение рядовой бросился к дозору, нечленораздельно крича и махая бойцам шапкой.
А еще через несколько мгновений лейтенант сам смотрел на труп женщины, примотанной колючей проволокой к вкопанному столбу. На груди ее висела картонка с надписью:
«Тарасов! Сдавайся!»
Волосы ее свисали на грудь, слипшимися от крови сосульками. А на дороге кровью была нарисована большая стрела в сторону чернеющих невдалеке труб.
Юрчик снял мокрую двупалую рукавицу и приподнял ее голову за подбородок.
Веки отрезаны. На щеках вырезаны звезды. На лбу ножом - «СССР»
Внезапно губы ее шевельнулись.
-Жива, лейтенант, жива... - каким-то рыдающим голосом сказал Заборских.
-Воды! - тонким голосом закричал Юрчик.
Он пытался отвести взгляд от этих карих глаз, но почему-то не мог.
-Мы свои, слышишь, бабушка! Мы свои! Мы — советские люди! Да развяжите ее, мать вашу! - закричал он на бойцов, оцепеневших рядом с ним.
Те словно проснулись и начали разматывать колючку, густо завязанную на спине.
-На... Пей, пей! - Юрчик осторожно прислонил фляжку с водой к губам женщины.
Она судорожно сглотнула несколько раз. Вода обмыла ее подбородок, скатываясь за ворот телогрейки, накинутой немцами на голое ее тело. Одной телогрейки. Штанов не было. И валенок не было. Она стояла босая, голоногая. На ногах спеклась кровь.
Она что-то прошептала. Юрчик не понял. Он наклонился поближе к ее страшному лицу%
-Спаси... Опозд... Спасиб... Дждлася... Пришли. В деревню идите...
Последние слова она выдохнула с силой. Так, что услышали ее все бойцы.
Потом она заплакала.
И перестала дышать.
Умерла.
Дотерпела.
Словно пьяный, младший лейтенант Юрчик повернулся к полузнакомому бойцу:
-До бригады... Дуй... Быстро...
А потом заорал на тех, кто мучался, рвя рукавицы и руки о колючку, пытаясь разогнуть железный узел.
-Быстрее!
-Сейчас, сейчас товарищ лейтенант!
Юрчика затрясло. Он отвернулся. И повернулся лишь тогда, когда бойцы распутали, наконец, колючку и опустили женщину на мокрый снег. Телогрейка распахнулась.
И Юрчик потерял сознание, когда увидел, что у нее вырезаны...
Они видел уже многое. Многое из того, что человек не должен видеть. Не имеет права видеть. Он видел обмороженные ноги и руки, он видел смерть товарищей, он видел больше, чем можно выдержать. Но сейчас...
Темнота перед глазами рассялась. Младший лейтенант сидел, качаясь на обочине дороги и мычал, мычал во весь голос. А потом схватил автомат и, бросив лыжи и вещмешок, побежал, крича, в сторону деревни.
Бойцы, онемевшие вокруг трупа женщины, бросились за ним.
Но, как оказалось, она была права.
Они опоздали.
О том, что здесь была, когда-то, деревня, напоминали только большие полуразрушенные печи, с широко разинутыми ртами и глазницами. А из этих ртов и глазниц торчали обгорелые человеческие ноги. А на боках печек — сквозь копоть — смешные рисунки:
Вот подсолнухи.
Вот котятки с мячом.
Вот хохлятки с цыплятами.
Вот паренек со своей девчоночкой.
А в центре деревни — журавель с высоко поднятым пустым деревянным ведром. Кто-то из бойцов опускает бадью вниз. Она ударяется о что-то твердой. Боец поднимает ведро. Оно полно крови.
В яме лежит женщина. Одна. С младенчиком. У обоих расколоты ударом приклада головы.
-Робеночка не пожалели, - шепчет кто-то. - Робеночка...
Один дом уцелел.
На правой стене дома прибит большой деревянный крест. На нем распят старик. Раздет догола. Руки, ноги и голова прибиты к доскам железными штырями. Грудь изрезана. Лица почти нет. Кровавое месиво вместо лица.
На левой стене повешена старуха. За волосы. Ноги и руки подрублены. Чтобы дольше вытекала кровь?
К двери прибита собачонка.
Смотреть на все это не было сил. Но десантники шли мимо этого смотрели. Запоминая...
Бочку, в которую свалены были отрезанные головы стариков.
Трупы женщин, исколотые штыками.
Все еще чадящие останки детей...
Десантникам повезло. Они не видели процесса. Они видели только результат.
Они не слышали крик пятилетнего ребенка, сбрасываемого в колодец. Не детский крик. И даже не человеческий.
Они не видели, как распиливают двуручной пилой тело пятнадцатилетнего мальчика. Как бревно...
Они так и не узнали, что той старухе, которую они нашли, примотанной колючкой к столбу у дороги, было всего семнадцать лет.
Семнадцать лет.
СЕМНАДЦАТЬ!
Семнадцать зольдат ее насиловали поочередно, пока шла экзекуция деревни. Первым был, естественно, гауптшарфюрер. А потом шарфюрер и прочие шютцеэсэс.
Десантники не видели других деревень. А таких деревень было — тысячи. Десантники прошли только через одну. Не имея ни сил, не времени хоронить, они оставили все как есть. Шли. Смотрели. Матерились. Молились. Запоминали.
Простите их, если сможете.
Они прошли через эту деревню и больше не брали пленных.
Никогда.