3 дня на Оби, октябрь 2013 г.

Это очерк по путешествии по Оби и обским селам. Думаю, он будет любопытен всем, кто интересуется жизнью Сибири. Очерк не маленький, в четырёх частях, все их выложу в этой теме.

Обь. Часть I. Приобье — Октябрьское

Обь редко балует красками и разноцветьем, ее красота скупа и сурова.
Беря начало в горах Алтая, она тянется почти на 4 000 вёрст, принимая в себя все реки Западной Сибири, включая таких гигантов, как Иртыш и Северная Сосьва. На берегах Оби стоит куча городов: Бийск, Барнаул, Новоалтайск, Камень-на-Оби, Новосибирск, Колпашево, Нижневартовск, Сургут, Нефтеюганск, Мегион, Салехард, Лангепас, и несчетное количество поселков и сёл. В ней водятся 50 видов рыбы, половина из которых промысловая.
Левый берег Оби — затоны, соры, старицы, болота — сплошная пойма, и летом в разлив западный берег стирается, сливается с горизонтом. Ширина Оби в это время может достигать 100 вёрст, а общая площадь всей реки — почти 3 000 000 квадратных километров. Вы только вдумайтесь в это число, оно сопоставимо с территорией Европы. Обь — самая крупная река России, хоть и не самая длинная.

Обь лениво и безразлично несёт свои жирные воды на север, меж скованных вечными льдами берегов Обской губы, и дальше — в студёное Карское море, в царство айсбергов и касаток. Я — случайная соринка на её огромных холодных ладонях. Она никогда меня не услышит, не увидит, не ощутит — я призрак здесь. Да, Обь, укрытая мрачным сибирским небом, редко балует красками, но в ней масштаб, простор и стихия. Я влюблён в эту реку безнадёжной болезненной любовью.

Наше путешествие профессиональное в плане работы. Тружусь я в структуре связи, по Оби у нас много участков с вышками, антеннами и прочим "железом", так что работы хватает. В данный момент нас четверо: я (IT-шник), два кабельщика и шеф (главный инженер). Плюс капитан катера и его помощник.

Мы выходим из Приобья по Алёшкинской протоке в сторону Октябрьского, это вверх по реке, на юг. Наш катер — КС 100 «Константин Антипин», компактное речное судно с тесной каютой на 2 лежачих места, оснащенное кразовским двигателем, который разгоняет судно до 24 км/ч, что для реки очень даже нормально.

Еще один ракурс.

Обь активно судоходна уже много веков. Еще до того, как сюда пришли русские, китайские и персидские купцы сплавлялись по Иртышу и Оби до самой тундры, в земли селькупов им ненцев, везли золотые и серебряные блюда, которые по всей реке аборигены охотно выменивали на пушнину и использовали в религиозных обрядах. Персидское золото до сих пор находят в могильных курганах. Шли из Искера Иртышом, потом Обью и казаки Ермака, воевать ватаги Кучумовских татар, и сочувствующих им остяцкие княжества. Обь — древнейшая транспортная магистраль, актуальность которой не умалилась и ныне.

Чайки высматривают у берегов малька, атакуют стремительно, падают в воду, как стрелы, и тут же взмывают. На людей внимания не обращают. А если заприметят удачливого рыбака, могут попытаться стащить улов. Если вы поклонник творчества Ричарда Баха, и думаете, что все чайки похожи на Джонатана Ливингстона, знайте: Бах врал. Чайки симпатичные птицы с нагловатым, сварливым, если не сказать агрессивным характером.

Два часа пути и вот Октябрьское.

Посёлок Октябрьский — районный центр, но в силу своего географического положения, его административное влияние распространяется только на близлежащие сёла, сам же он зависим от Нягани целиком и полностью. За последние 15 лет Нягань превратился в полноценный город, что не удивительно, ведь в него ведут авиа-, авто- и железная дороги, в то время, как в Октябрьский только водный путь (зимой еще зимник). В Октябрьском заметно движение, строят огромный детско-юношеский комплекс, почти восстановили Свято-Троицкий храм, но с масштабами строительства в Нягани это сравнить нельзя. Большая часть населения Октябрьского работает на рыбзаводе и в муниципальных структурах. Никакой другой работы тут нет.

Кстати, о Свято-Троицком храме.
Октябрьский стоит на месте резиденции Кодского княжества (ханты), звавшееся в то время Кода. В 1600 году местная княгиня из рода Алачевых принимает крещение, получает имя Анастасия и просит березовских воевод построить в Коде православную церковь. Надо сказать, что в те времена ханты был народ хитрый, православие если и принимали, то только чтобы русские отвязались (а попы наши были очень навязчивы, иногда крещение язычникам так рьяно несли, что пермяки и зыряне аж из Перми великой и Урала на Обь драпали), а то и чтобы свою лояльность к новой власти выказать. На деле же, православия аборигены не понимали и не хотели, продолжая держаться языческих обрядов и внимать наставлениям шаманов. На Оби тайные капища Обских угров существовали до конца XIX-го века. Но это отдельная тема.
В 1653-ем году в Кодском городке грамотой царя Алексея Михайловича учреждается Троицкий мужской монастырь — один из старейших в Сибири. За 100 лет главная церковь монастыря обветшала, и рядом с ней в 1731 году была заложена каменная пятиглавая церковь во имя Святой Троицы с колокольней и двумя приделами. Эта церковь имела необычную архитектуру. Если смотреть сверху, она имела вид креста, в концах лучей которого стояли колокольня и башни, плюс одна башенка тулилась к главному лучу ниже перекрестия. За последующее время много чего переделывалось, а во время советской власти, точнее к 1930-му году, монастырь уже был давно заброшен, разграблен и разгромлен. Но уцелела одна единственная башня. Сработанная из красного кирпича и склеена каким-то диким цементом, видимо замешанным на яйцах, эта башня без особых потерь дожила до наших дней, и я застал еще время (2003-ий год) когда в ней располагалась наша АТС. Затем АТС перенесли в новое здание, а Ханты-мансийская епархия выделила средства на восстановление храма. Так вот рабочие хотели башню снести, и не смогли. Так на её основе и стали возводить храм. На фотографии это левая башня, правая колокольня и соединяющее их центральное здание построены с нуля.

Нужно понимать, что почти 3 столетия назад, Кодский монастырь был оплотом русской культуры в этих тогда ещё диких местах. Монахи учили грамоте детей русских поселенцев и местных, кто соглашался. Русские садили репу, капусту, а в удачные теплые лета и рожь, давили из семян конопли масло, из стеблей мочалили веревки, катали свечи, строили крепкие срубы, разводили коней, коров, домашнюю птицу, копали руду и плавили металлы. Мало кто знает, что среди монахов Кодского монастыря были рудознатцы, которые нашли медную руду прямо под землёй монастырских строений. На протяжении многих лет монахи, как кроты, ковыряли холм, добывая руду, лили медь, выплавляли церковную утварь для собственных нужд, включая колокола, а излишки по-тихому сдавали купцам и местным. И даже начальству своему в Тобольскую епархию ни словом об этом не заикались, потому что знали — приедут и отберут. То есть теперь, под новой белоснежной Свято-Троицкой церковью возможно до сих пор еще в пыльном мраке ждут своих археологов древние штольни.

Для местных, живших в юртах, и промышлявших охотой и рыбалкой, деятельность русских была в диковинку, но новые технологии, в отличие от религии, они перенимали охотно. В первую очередь начали строить бревенчатые дома. К сожалению, вместе с культурой, русские привезли им и свои пороки. Победив татар, сделав Сибирь русской, у наших предков не было причин для агрессии к местным, мало того сохранились многочисленные указы как царя, так и воевод, где предписывается ласковое обращение с аборигенами. Но водка и незнакомые местным болезни, против которых у местных не было иммунитета, косили их как залпы мушкетов. Не зря же в советское время спохватились и придумали программу сбережения малочисленных народов. Кстати, если бы не эта программа, Ханты-Мансийск, возможно, не был бы теперь жемчужиной Югры, деньги в него ведь начали вливать ещё во времена СССР.

Бывший Кодский городок, ныне Октябрьский, стоит на высоком берегу, крутоярью сбегающий к подножью Оби, по малой воде, отступившей от берега на десяток сажень.

Это сообщение отредактировал nemetss - 7.01.2014 - 08:51

Мы разгружаемся в Октябрьском, проводим запланированные работы и двигаем дальше — в Большой Атлым.

В каюте давим на четверых бутылку водки, закусываем походной закуской, запиваем горячим чаем. Я выбираюсь на свежий воздух.
У КС'ки за рубкой в ряд три больших люка, первые два для обслуживания двигателя, третий закрывает багажное отделение. Когда двигатель работает, все люки теплые, сидеть на них комфортно, если одежда надежно защищает спину и голову от ветра. Я сижу, глядя, как за кормой тело реки неторопливо мнётся волной, оставляя затухающую синусоиду белоснежной пены, и мне кажется, что могу смотреть на это вечно.

Мы идём мимо Большого Камня. Последний ледник притащил в Сибирь много камней, некоторые просто громадны. В тайге они скрыты торфами, мхами, нанесённой почвой, но в долинах рек вода следит за их чистотой, омывает и выставляет напоказ. По той же причине в реках намного чаще, чем в тайге находят бивни мамонтов.
Вот и тут огромный шаровидный валун когда-то давно скатился по долине ручья и, выдохшись, замер у самой воды. Спустя много веков, там поселились люди, и своё поселение так и назвали — Большой Камень. Мы идёт далеко от берега, и камень едва видно, поэтому я не фотографирую.
Час спустя по левую руку появляется Сотниково. Нежилое брошенное село, чьё название отсылает к походам Ермаковских казаков. Кто знает, может быть, они разбивали тут лагерь, а может и станицу поставили. Пылали костры, тюкали топоры, покачивались на волнах струги. Суровые бородатые мужики в казачьих папахах вгрызались в неподатливую сибирскую землю, завоёвывая право называть её своей — русской. Три сотни лет минуло, ничего не осталось от казачьей станицы, а от русского села Сотниково — пара скелетов сгнивших избушек. Только Обь все также, как и в старину, нализывает волнами-поцелуями гальку прибрежного шлейфа, да так же кружат над ней горластые чайки.


Добавлено в 08:53
Я всё еще любуюсь Обью. Справа тянется остров, по его хребту разбежались тонконогие берёзы. В бесстыжих рыжих ночнушках неопавшей листвы, они зябнут в лапах октярьского ветра, льнут друг к другу. Остров обрывается изгибом турецкой сабли и белокостной занозой втыкается в тело реки. Рассечённая волна там бурлит, шипит и буравится. Слева стадом мамонтов, покрытых шерстью пегой тайги, плетутся цугом исполинские холмы. А посредине Обь, застывшая в вечном движении, мудрая и безумная, ласковая и безразличная.
Я смотрю на неё и понимаю, что моё путешествие уже удалось, хотя впереди у нас еще трое суток водных путей.

Продолжение следует..

Обь. Часть II. Большой Атлым

Мы входим в протоку, ведущую к устью реки Батлымка. Навстречу нам буксир тащит баржу плавмагазина. В глухих посёлках есть магазины, но продают там только самое необходимое, так что плавмагазин актуален, в его ассортименте могут быть лодочные моторы, бензопилы, скутеры, стройматериалы. Хотя обычно такой товар возят под заказ.

Это сообщение отредактировал nemetss - 7.01.2014 - 08:55

Плавмагазин вблизи.

Мы пропускаем плавмагазин и идём к берегу. Нынче воды совсем мало. Капитан говорит, что в полноводье на КС'ке можно войти в устье Батлымки, но сейчас мы вынуждены причалить за пару километров от неё.
От лесистого холма по отлогу обнажившегося дна тянется к протоке чёткий медвежий след. В мелкозернистом мучном песке глубокие отпечатки когтей размером с указательный палец. Хозяин постоял у берега, видимо напился, и вернулся домой — в тайгу. Я спрашиваю об этом капитана, он говорит:
— До поселка далековато, мишка привык, что людей тут нет, сейчас Обь как-то уж сильно опала, а он по старой памяти шастает.
У капитана с собой ружьё и патроны, но это на глухаря. На Оби опасаются медведя, как должно опасаться хозяина леса, но без паники и истерии. Медведь далеко не глуп, сотни лет эволюции втолковали ему, что человек опаснее любого хищника, а потому для нападения на человека ему нужные очень веские причины. Если ты явно не угрожаешь медведю, или тем более, медвежатам (если это медведица), мишка обойдёт тебя стороной.
Я не буду сочинять о том, что встречал здесь медведя, не доводилось. Но я встречал его в детстве в Коми. Мои родители в молодости подались на какую-то комсомольскую стройку. Мы жили в маленьком рабочем поселке на Печоре. У этого поселка даже имени не было, только аббревиатура: СП-3 (строительный поселок №3). Там не было ни одного жилого бревенчатого дома, квадратом стояли вагончики, огражденные периметром теплотрассы, за ней — глухая тайга. Однажды отец взял меня в лес собирать малину. Собираем мы себе спокойно ягоду, и тут хруст и треск, и сквозь кусты на поляну вываливается медведь. Метрах в трех от нас, лицом к лицу. Он на нас уставился, мы на него, все трое в оторопи. Несколько секунд немой сцены, потом мишка спокойно развернулся и полез назад сквозь кусты, а отец схватил меня на руки и чёсу в противоположную сторону. Я не успел испугаться, да и не знал еще, что медведя надо бояться, было то мне всего три, или четыре года. Зато на следующий день, когда мама забирала меня из детского сада, воспитательница говорила ей, что полдня я рассказывал про встречу с медведем, да так ярко и красочно, что и дети и воспитатели слушали меня затаив дыхание.
— Наверное, он станет писателем, — закончила пророчеством воспитательница, но мама сомневалась, в том возрасте я собирался стать министром.

В Батлыме у нас есть свой человек — электромонтёр Саша. У него трицикл с кузовом. Мы грузимся в тесный железный короб и выдвигаемся в сторону посёлка. Нам навстречу друг за другом плетётся вереница коров. Обь — амортизатор, ингибитор климатической нервозности, она сглаживает её буйства. На дворе почти середина октября, тайга давно побледнела, усохла, избавилась от зелени, но по долине реки ещё много сочной травы, за которой и охотится домашний скот.

Песчаная дорога изрыта копытами, нас швыряет из стороны в сторону, приходится ерпко держаться, чтобы не вывалиться за борт. Ехать крайне не удобно, но смешно. Мотоцикл у Саши китайский, имеет один цилиндр, он тащит пятерых мужиков и три пуда оборудования не жалуясь. Хотя у подошвы холма, на котором расположился посёлок, мы выгружаемся — взять с таким весом крутой подъем машина не в силах.

Лента ржавых ступеней, прутья которой тревожно прогибаются под ногами, пьяными зигзагами бежит меж кондовых сосен вверх. По стволам снуют непуганые белки. Они уже одели зимние шубки серебряно-голубого меха, их пушистые хвосты словно припорошены снегом, но на лапках остались рыжие сапожки. Потрясающая раскраска.

С цивилизацией Батлым соединяет только река и наши радиоволны. Сюда не доходят даже линии электромагистралей. В поселке своя электростанция, генераторы работают на солярке, которую заготавливают все лето, чтобы хватило до весны. Рассказывают, что как-то им не хватило топлива и зимой они трактором тащили цистерну, за неимением стальных лыж или саней — волоком; убили весь зимник.
Повсюду брошенные срубы, хилые, гнилые, перекошенные, покалеченные, застывшие в неизбежном умирании.

Еще местная архитектура.

и еще...

На часах 18:30, на улицах ни души. В одном конце поселка тяжело и протяжно мычит корова, словно жалуясь на свою горемычную долю, с противоположного конца деревни ей отвечает такой же безрадостный коровий стон. И собаки. Много, и все поголовно волкодавы — лохматые, мордатые, огромные. Я бы не удивился, узнав, что хозяева их не кормят, а они сами добывают себе пропитание, благо в окрестностях полно белок, бурундуков, зайцев, лис. У меня закрадывается тревожная мысль: может они не прочь закусить и незваными гостями? Но собаки ведут себя мирно, тревожиться нет причины.

Нам нужно купить воды и хлеба. Магазин рядом, но в 18:45 на его двери уже висит тяжелый замок. Спрашиваю Сашу, он пожимает плечами, говорит:
— Я там ни разу не был.
Мы смотрим на него удивлённо. Человек всю жизнь прожил в деревне, где на 4 сотни жителей 2 магазина, и в один из них он никогда не заходил. Даже если тебя кормит тайга и река, и в магазине тебе ничего не нужно, неужели не любопытно взглянуть на прилавки? Но я не вдаюсь в расспросы, понимая, что жизнь здесь иная, кардинально иная. Люди замкнуты в тесном мирке, живут в какой-то другой реальности, где значение имеет только лес и река. И алкоголь.

Наши кабельщики грузятся в кузов трицикла, и Саша везет их в другой магазин. У обочины дороги рыжий пес с лисьей мордой, прижав к земле лапами старый сапог, сосредоточено рвет подкладку. Быстро темнеет, в сотне метров от периметра нашего участка горит уличный фонарь. Вдалеке, у самой тайги — еще одни. В сером сумраке вечера их желтые глаза смотрят слепо, одиноко и покинуто. Поселок, и днем не избавившийся от дрёмы, погружается в глухой сон. Я пытаюсь представить себе стены крепости, которая стояла тут 4 века назад, и не могу.

В первой части я писал, что зыряне и пермяки бежали на Обь от русских священников. Это не вымысел. В устье Батлымки испокон веков жили остяки, разбивали свои летние юрты, но поселением это назвать было трудно. В конце XIV-го века зырянский князёк (по некоторым данным шаман) Пам-Сотник со своими людьми, спасаясь от крещения, навсегда покинул Урал, сплавился по притокам в Обь и осел тут, на высоком холме в устье Батлымки. Они построили крепость, обнесенную высоким массивным заплотом. Со сторожевых башен караульные неустанно следили за Обью, по реке ходили зыряно-остяцкие дозоры. Батлым стал очагом сопротивления православию, вокруг него сплачивались татары и остяки, противившиеся приходу русских. У подножия этого холма не редко свистели остяцкие стрелы и харкали картечью казачьи фузеи. Но движение истории не остановить, и теперь большая часть населения Батлыма — русские, хотя и по сей день в поселке нет, и никогда не было церкви, или даже часовни.

Кабельщики вернулись с хлебом и водой. Я отдаю Саше термос с просьбой привезти завтра с утра кипятка, он уезжает, а мы в тесноте блок-контейнера, мешая друг другу, накрываем на стол.
Блок-контейнер гостиницей не является, его задача обеспечить функционирование оборудования связи, он забит аппаратурой, и свободного места остается 4-5 квадратных метров. Мы не жалуемся, едим и пьем стоя. Двери открыты, и блеклый свет далекого фонаря тускло освещает часть улицы за периметром нашего участка. Там идет человек. Он сгорблен, и при каждом шаге высоко поднимает ноги, словно переступает невидимые препятствия. Уже уйдя в тень, вдруг понимает, что в привычной картине неосвещенного и тихого участка связи что-то изменилось — гогот наших подвыпивших кабельщиков и яркий свет из открытой двери. Он возвращается, теряя равновесие, хватается рукой за решетку ограждения, кричит:
— Мужики! Есть чего?
— Чего? — не сразу понимаем мы.
— У меня закуска есть! — его голос так же не тверд, как и его походка.
Он поднимает над головой свободную руку, в кулаке зажат пакет. Что в нем не ясно, но что бы там ни было, его не очень много. До нас доходит. Водка есть, и ее не так уж что б было жалко, но если налить ему, он не отстанет, а то еще и товарищей на халявную выпивку притащит. Мы его заверяем, что выпить у нас нет. Мужик еще некоторое время мнется, потом уходит. Но двадцать минут спустя, его физиономия вдруг появляется в проеме дверей.
— Ну мужики, есть чего?
Он едва стоит на ногах, глаза слипаются, и я опасаюсь, что он сейчас рухнет и уснет в предбаннике нашего блок-контейнера. Кое-как выпроваживаем настырного любителя алкоголя, раскатываем спальные мешки и заваливаемся спать.

В 6 утра над Батлымом все еще густая, как деготь, ночь. На востоке в мутном небе зыбится одинокая звезда. Мимо ограждения нашего участка неторопливо идет мужчина в броднях и охотничьем камуфляже, на его плече ружье. Рядом с ним семенит пес, размером с телёнка. В предутренней тишине я отчетливо слышу шорох резиновых подошв о гравий. Его шаги скоро смолкают. Под тяжестью сибирского неба тишина спрессована в стекло, малейший звук пулей разлетается по ней во всех направлениях, и только черный частокол тайги способен его погасить. Я слышу, как воркуют генераторы электростанции, а до нее три километра.

В 8 утра появляется Саша и вручает мне термос с кипятком. Пока мои товарищи недовольно ворочаются в спальниках, пытаясь расшевелить в себе необходимость проснуться, я завариваю чай. С кружкой горячего пахучего отвара, вкус которому придает студеное утро, сидя на ступенях блок-контейнера, я жду рассвет. С запада ветерок, лизнув спину Оби, карабкается на холм и, выдохшись, стелется по улице, путаясь в сухой щетине травы. Он пахнет Обью, сеном и навозом — чем-то древним, не проходящим. Я пью чай и щеками чувствую, что улыбаюсь бессознательной и бессмысленной улыбкой.

Обь. Часть III. Поснакорт — Малый Атлым

Работы в Большом Атлыме мы заканчиваем к обеду. Саша отвозит нас к катеру, мы прощаемся с ним и отдаем швартовые. По протоке выходим в Обь, идем к острову Половинный. Вдоль берега рыбак в лодке затягивает на стрежень конец сети, к берегу от него коромыслом изгибается пунктир поплавков — на нельму. Кабельщик стучит меня по плечу, привлекая внимание, я оборачиваюсь, он указывает рукой на берег. На старой березе в самой верхушке сидит пернатый хищник. Перекрикивая рокот двигателя, кабельщик кричит мне в ухо:
— Орёл. Их тут много. Я видел как-то одного вблизи — красавец!

Это сообщение отредактировал nemetss - 7.01.2014 - 09:03

На самом деле это не орёл, а белохвостый орлан. Действительно красивая птица. Хвост белеет у них к пятому году жизни, из-за этого молодых орланов часто путают с беркутами. Это самый крупный воздушный хищник в наших краях. Сфотографировать вблизи его сложно, они стараются держаться подальше от людей. К тому же мы идем далеко от берега, а моя мобильный не способен к телесъемкам. Поэтому привожу фотографию, найденную в интернете.

В лисьей шубе берез и верб идет нам на встречу остров Половинный. У берега, видно заприметив косяк рыбы, беснуются чайки. Над островом в перстнях радиорелейных тарелок торчит красно-белый палец нашей мачты. Поснакорт. Наш участок здесь не раздает фиксированную связь, в ней нет тут нуждающихся, но он — узел магистрали между другими деревнями и время от времени его приходится обслуживать.
КС'ка причаливает, я с главным инженером схожу на берег. У кабельщиков тут работы нет, они остаются, разматывают удочки.

Поснакорт не жилой, вернее, живет тут один единственный человек рыбак Валера. И еще чуть поодаль стоит база отдыха, но там тихо; туристический сезон закончился. Место тут рыбное и мужики часто приезжают рыбачить, иногда на несколько дней, но только Валера живет здесь постоянно уже много лет. Я спрашиваю о нем шефа, он пожимает плечами, говорит:
— Мы с ним пили как-то. Причалили, он нам навстречу: «Мужики, дайте похмелиться». Мы пузырь взяли, он нас к себе привел, на стол полную миску копченной стерляди на закусь поставил... Выпить может, но на вид нормальный мужик, не алкаш, работящий. Хозяйство у него, собаки... Ну а что? Жил себе человек, лямку тянул, пока не достало его все до самой печенки. Тогда плюнул, построил себе на острове избушку и живет, горя не знает. Я спрашивал, говорит, что возвращаться не собирается. Может горе какое его от людей оттолкнуло, может еще что, кто его знает. Я в чужие души лезть не любитель.
— А муниципалы его не достают? За самострой же оштрафовать могут, — спрашиваю я, понимая, что говорю глупость, ну раз начал, заканчиваю. — Ну и потом налоги на жилье и землю?
Шеф смеется:
— Женя, ну о чем ты говоришь? Кому он тут нужен?

На работу у нас уходит полтора часа, мы возвращаемся к катеру. Мне хочется заглянуть к Валере, посмотреть на него, поговорить, узнать, как живется ему в одиночестве на Оби, но у нас нет на это времени — вечером мы должны быть в Комсомольском. С вершины высокого берега сквозь паутину тальника я вижу крыши его построек. Тянется к небу белесая струйка дыма — может рыбу коптит, или избу топит.

Подходя к катеру, видим, как наши кабельщики с катера таскают щурогайку.

Времени они не теряли и наловили щучек почти полное ведро, даже ершик попался.

— Что с рыбой собираетесь делать, рыбаки? — спрашиваю их.
— Уху сварим.
Какая уха из сухой, как деревяшка, щурогайки? Да и готовить нам ее не на чем. Наверное, просто отпустят.

Я сажусь на багажный люк и смотрю, как откалывается от катера и уходит на север массивное тело острова Половинный. Я думаю о старых православных скитах, о раскольниках, бежавших от Никоновских реформ, о схимниках и отшельниках всех мастей, без которых Русь была бы неполной. Убегали от мира духовные странники, не единожды с почитанием описанные Достоевским, чтобы в объятьях природы обрести просветление.

Много ли надо человеку? Живет вот отшельник посреди Оби, избушку себе поставил, сарайчик, баньку, коптильню, пара лохматых лаек в вольере. Купит раз в году на плавмагазине по мешку муки, гречихи и макарон, чай, спички, соль, коробку патронов, сапоги и одежду, если прохудились, лесу для сетей, а всем остальным природа одарит. А может даже не покупает, а меняет на рыбу — нельма, муксун и стерлядь всегда в цене, а стерляжья икра и вовсе на вес золота. Ни от кого не ждет подмоги, и сам никому ничего не должен. Сам себе и правительство, и государство, и народ. Чего он лишен? Телевиденья, сотовой связи, интернета? Но посреди бескрайней реки эти слова истлевают, как туман в утреннем солнце. Зато нет тут политики, преступлений, муравьиного существования мегаполисов, где необходимо каждый день ходить на работу, где подлость, вранье, лицемерие, измена ломают психику, доводят до депрессий. Тут нет того, что в цивилизации считается самым важным — необходимости доказывать окружающим, что ты лучше, богаче, успешнее. Здесь человек тот, кем он является, а не тот, кем нужно казаться.
И кажется мне, что вдали от благ цивилизации, чьи выгоды и добродетели на самом деле сомнительны, обретает этот отшельник здесь ту суровую свободу, за которой "на вольну землицу" шли на Урал, а потом и в Сибирь наши предки. Свободу, которую мы уже крепко забыли.

Погода делает нам одолжение. Серая пелена разрывается ватой облаков, за которыми сияет чистейшая глазурь неба. В щетине тайги блестят белопесочные щёки холмов. Красит молочной пеной волну повеселевшая река.

и еще...