"Потерянный бог" - рассказ

Рассказ написан как начало повести про своеобразную религию вуду. Может быть, когда-нибудь главная героиня и вырастет в статную и роскошную Эзили (Эрзули) Фреда – единственную белую женщину в пантеоне чернокожих Лоа.

Мышка никогда не любила ярмарки.

Ярмарка – толпа людей, громкое многоголовое чудовище, что легко поглотит тебя и переварит. Ярмарка – удушливое облако запахов, смрадный калейдоскоп человеческих грехов и страстей. Запах утреннего перегара от Бруно и Кальво, застарелый запах немытого тела от грязных попрошаек, ядреный запах пота от крестьян, переживающих за свои тощие кошельки. Все это обильно сдобрено дымом от открытых жаровен, где тает и горит жир от лоснящихся толстых свиных ломтей. И десятки людей и вьючных животных уже пару дней подряд гадят неподалеку, кто за пределами ярмарки, а кто и почитай что прямо под ноги.

Мышка, хоть и не отличалась излишней брезгливостью, но все равно непроизвольно сморщила нос, когда их фургончик дотянул до окраины галдящего торгового поля. Сколько бы не продлилась ярмарка, Бруно будет тут стоять до последнего, каждый день выжимая из многочисленных зевак их скудные монеты.

Мышка невысокая, тонкая, тело ее легко гнется во все стороны. Акробатические номера, которые она исполняет, незамысловатые, совсем простенькие, но, тем не менее, стабильно имеют успех у непритязательных зрителей. Недавно Бруно справил ей костюм мыши из серой мешковины с облезлыми меховыми вставками. Тело в костюме чешется, потеет, и день тянется невыносимо долго – они начинают выступать еще до полудня, как только ярмарка оживает, и работают почти без перерыва до позднего вечера.

Мышке Бруно кажется совсем старым, но он все равно способен целый день ловко жонглировать многочисленными раскрашенными деревянными шариками. А когда темнеет – зажженными факелами. Это выглядит волшебно, завораживает зрителей, и те охотно кидают монетки в тарелку, которую проносит перед ними Мышка в своем потрепанном мышином костюме.

Она не помнила детства, не помнила своей семьи, она знала лишь, что Бруно то ли купил ее, то ли попросту украл. Об этом он проболтался спьяну, когда они изрядно набрались с Кальво после выступления в какой-то захолустной деревеньке. Впрочем, Мышка относилась к этому спокойно, единственное, что осталось в памяти с того времени – постоянное ощущение голода, все остальные воспоминания уже были связаны с их маленьким фургончиком.

Им нужно встать где-нибудь у окраины, нет смысла лезть в самую гущу. Полдень уже минул, Бруно и Кальво будут устанавливать хлипкий помост для выступления и точно провозятся до самого вечера. Значит, сегодня относительно свободный день, главное, суметь ловко слинять с глаз Бруно, иначе он точно найдет, куда пристроить пару свободных рук.

И уж с чем, с чем, а с незаметностью у Мышки был полный порядок. Даже Кальво, что показывал несложные фокусы на их выступлениях, одобрительно отзывался о способности Мышки не привлекать излишнего внимания. А он-то знал в этом толк. В то время как выступали Бруно и Мышка, Кальво частенько толкался среди толпы, в результате чего несколько зазевавшихся зрителей лишались своих кошельков. «Налог на внимательность» – так он в шутку называл эти дополнительные деньги. Бруно всегда хмурился, но молчал – временами Кальво приносил не меньше, чем они зарабатывали все вместе за день выступления.

Где толпа – там и самое интересное. Этот закон никогда не подводил Мышку. Вот и сейчас, стянув по дороге сладкое яблоко, она безошибочно направилась к большому расписному фургону, вокруг которого толпились люди.

И посмотреть действительно было на что.

За небольшим столиком-прилавком стояла абсолютная черная женщина, высокая, страшная, зубы ее выделялись ослепительным белым пятном на лице, и непонятно было, то ли это усмешка, то ли пугающий оскал. «Колдунья», «эликсиры», «заклятья» – до Мышки доносились шепотки людей, заставляя ее сердце сладостно сжиматься в предвкушении чего-то необычного. Все было совсем как в старых и страшных сказках, что рассказывал Бруно у костра, если у него было подходящее настроение.

Мышка никогда в жизни не видала таких людей. Волосы у женщины были заплетены во множество косичек, и, когда та кивала головой, казалось, что вокруг ее лица извивается десяток черных змей. Одежды белые, непонятные, не то платье, не то странный плащ, складками спадающий до самых ног. Голос глубокий, низкий, слишком грубый для женщины, но и на мужской не похож.

Женщина говорила отрывисто, рублеными фразами. Что-то про защиту от зла, про порчу и про болезни, через раз используя какие-то мудреные слова, каких Мышка и не слыхала ни разу до этого. Время от времени колдунья указывала на стол, где в лучах солнца сверкали странные, очень высокие и тонкие стеклянные стаканчики с ярко-синей жидкостью внутри, закрытые белыми пробками.

Все это было необычно, почему-то даже немного пугало, и от этого становилось еще интереснее. Мышка аж рот приоткрыла, стараясь не упустить ни малейшей детали. Будет о чем рассказать вечером!

Черная женщина вдруг замолчала, вцепилась взглядом в Мышкино лицо и резко выбросила руку вперед, указывая пальцем прямо на нее. Толпа выдохнула и тут же расступилась, оставив Мышку в кольце, и та, от страха и неожиданности, застыла на месте.

– Девочка! Иди сюда, рядом стой! – Мышка даже не сразу поняла, что от нее хотят. В таких ситуациях нужно бежать, так учил ее Кальво, «ловкие руки и быстрые ноги – лучшие друзья вора». Но ноги предали, словно приросли в этот раз к земле.

– Быстро иди! – черный палец, что указывает на нее, дрожит, и не понять, от нетерпения или от злости. Колдунья издала резкий, гортанный звук, словно выругалась на незнакомом языке, и второй рукой достала откуда-то из складок одежды золотую монету. Люди, что стояли вокруг, притихли.

На золотой можно месяц втроем жить, не особо сытно, правда, но тем не менее. Это Мышка помнила отлично, Бруно крепко-накрепко вколотил в нее азы ведения их нехитрого передвижного хозяйства. Ноги предали во второй раз, и Мышка, словно зачарованная, медленно двинулась прямо к женщине, не отрывая взгляда от руки с монетой.

Колдунья нетерпеливо схватила ее за плечо, развернула лицом к толпе. Золотой она положила на стол, и снова неуловимым для взгляда движением откуда-то достала блестящий длинный нож с белой ручкой. Таких ножей Мышка тоже никогда не видела, тонкое железное лезвие без единого изъяна, отполированное до зеркального блеска, так и притягивало взгляд. За такой нож, при определенной удаче, можно выручить и побольше, чем лежащий на столе золотой.

Мышка попыталась вырваться, но колдунья крепко перехватила ее за руку, сжала запястье пальцами так, что на глазах навернулись слезы, и быстрым, точным движением полоснула ножом прямо по руке. Толпа выдохнула, Мышка в страхе зажмурилась, услышав лишь, как колдунья опять что-то крикнула на своем языке. Звякнул упавший на стол нож, и на руку ей потекло что-то обжигающе холодное.

Мышка охнула, открыла глаза. Колдунья, достав один из длинных стаканчиков, один в один как на столе, щедро лила синюю жидкость прямо на рану, отчего кровь на месте разреза пузырилась и выцветала. Люди вокруг жадно следили за происходящим: точно так же, как будто бы вместо колдуньи Кальво показывал свои фокусы, и, странное дело, от этих привычных взглядов Мышка внезапно успокоилась и расслабилась. Рука заживет, а золотой… это золотой. Месяц жизни без проклятого мышиного костюма, от которого все тело нестерпимо зудит. Как будто после ночевки на постоялом дворе, на тюфяке, полном клопов.

Колдунья одобрительно хмыкнула и протерла какой-то тряпкой ее руку. Мышка удивилась – на месте недавнего пореза виднелся лишь красный выпуклый шрамик. Черная женщина резко подняла ее руку вверх, отчего Мышка снова непроизвольно поморщилась, и показала толпе. Люди послушно ахнули и придвинулись, чтобы не пропустить ничего из творящегося прямо на их глазах колдовства.

– Исцеление! – гордо выкрикнула женщина, вскинув голову, и волосы-змеи в очередной раз резко взметнулись к небу.

Горящие глаза, руки, нащупывающие кошельки – Мышка видела такое не раз и не два. Она снова встретилась взглядом с колдуньей, дождалась кивка, схватила золотой и сунула за щеку, в самое надежное место. Непроизвольно почесав свежий шрам, она шустро начала выбираться из толпы.

Хватит с нее на сегодня колдовства.


***


Ночью Мышка спала плохо, часто просыпалась в поту. Ей снилась страшная черная женщина с блестящим ножом, что раз за разом пыталась убить ее, преследуя сквозь мешанину ярмарочных палаток.

Вчера вечером Бруно внимательно выслушал ее, и даже одобрительно хлопнул по плечу, как взрослую. А неутешительные новости заключались в том, что от работы все равно отвертеться не получится. «Зимой ко двору придётся», – так сказал Бруно, проверив золотой на зуб и спрятав его где-то внутри своего сапога.

Мышка потянулась на тюфяке. Голова была какая-то тяжелая, и звуки с улицы доносились как будто сквозь одеяло. Кальво вчера ночевать не пришел, опять утащился по местным гулящим девкам, он всегда так делал в первую ночь на ярмарке.

Мышка знала, что Бруно будет ругаться, если она задержится в постели, сам он вставал с рассветом, ночуя обычно прямо под помостом для выступления. Нужно принести воды, сварить похлебку к обеду, чтобы плотно поесть перед выступлением – потом времени на это не будет. Она как обычно вскочила на ноги, но голова вдруг закружилась, и Мышку ощутимо повело в сторону.

В стенку фургона пару раз ударили кулаком. Это Бруно, он уже проснулся, недовольно будит ее.

Она сделала шаг к выходу, держась за стенку, но в глазах потемнело, и Мышка тяжело опустилась на колени. Как она будет работать?

Бруно просунул голову вовнутрь, явно хотел было сказать что-то едкое, но, увидев согнувшуюся в уголке Мышку, резво залез в фургон. Его грубая рука легла ей на лоб, он нахмурился и молча мотнул головой в сторону тюфяка. Мышка что-то невнятно промычала, но послушно вытянулась на постели. Стало чуть-чуть полегче, захотелось спать.

И тут же пришла темнота.


***


Бывает так, что проснешься и не понимаешь, утро сейчас, ночь или вообще только вечер, как раз самое время ложиться. Так и сейчас, Мышка открыла глаза и долго не могла сориентироваться во времени. Бруно уложил ее утром, и, наверное, она провалялась весь день, пока он с Кальво в поте лица зарабатывал денежки. Ну и пусть, вчерашний золотой вполне может послужить извинением сегодняшнему безделью.

Мышка поморгала, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в полумраке. У фургона было окошечко, совсем крохотное, под потолком, и свет в нем говорил о том, что сейчас, по крайней мере, солнце еще не село.

Голова была легкая, и вообще Мышка чувствовала себя на удивление отдохнувшей. Лишь легкая слабость напоминала об утреннем недомогании.

Тут она окончательно проснулась и принюхалась. Вонь стояла на весь фургон; Мышка сморщилась и откинула одеяло, тупо уставившись на грязный тюфяк. Ткань была в засохших испражнениях, штанов не было, ноги перемазаны. Такого с ней уж точно никогда не случалось.

И запах. Несло просто ужасно.

Мышка вскочила на ноги, преодолевая навалившуюся слабость. Ноги задрожали, словно она вернулась в то время, когда целыми днями под руководством Бруно тренировалась делать несложные акробатические трюки. Подол длинной рубахи тоже был выпачкан, и Мышка быстро скинула ее через голову, оставшись в чем мать родила. Где штаны, где ее мягкие стоптанные сапожки, что Бруно выменял ей на вырост в какой-то деревеньке?

Сундуки с вещами закрыты во избежание кражи: ярмарка место такое, не один Кальво тут умеет помогать вещам сменить хозяина. Ключи у Бруно, надо его срочно найти.

На стенке лишь ее мышиный костюм, подготовленный к выступлению. Точно, на такое уж точно никто не позарится. Мышка натянула его, ругаясь вполголоса – ко всему прочему он сейчас ещё и вонять будет. Нужно раздобыть воды, постирать вещи, найти для тюфяка нового сена. Бруно всегда пытался приучить их к чистоте.

При мысли о воде она поняла, что ужасно, прямо до дрожи в руках хочет пить.

Мышка машинально поправила воротник, и рука ее неожиданно нащупала на шее сзади какой-то нарост, уплотнение, прямо там, где шея соединяется со спиной. Как будто большая шишка от ушиба, уж сколько их было получено во время тренировок, не счесть. Но шишка не болит, просто плотная, круглая, словно половинка от шарика для жонглирования каким-то образом попала под кожу, да и приросла накрепко.

Нужно будет, чтобы Кальво или Бруно глянули, что там такое. Мышка убрала руку, и вылезла наружу, щурясь на солнце.

Странно. Сейчас явно не вечер, солнце не с той стороны. Утро. Неужели она провалялась целые сутки?

Около помоста, на приступочке сидит Бруно. Руки сложены на помосте, голова на руках, неужели все еще спит? Видать, набрались вчера с Кальво крепко, того вообще не видать.

– Бруно! – Мышка окликает его. Голос как у вороны, хрип один. Воды, найти воды, хоть бы пару глоточков.

Она подходит и довольно ощутимо толкает кулаком Бруно в бок. Тот не шевелится, и Мышка пару раз чуть ли не изо всех сил бьет его по спине.

Что-то не так. Мышка еще не понимает этого, но уже инстинктивно чувствует неправильность в полной неподвижности сидящего человека. Она холодеет и пытается поднять его голову. У нее не получается, тяжело, а слабость в руках никуда не делась, и у нее выходит лишь повернуть голову набок.

Бруно не дышит. Рот приоткрыт, виден распухший язык, глаза полностью красные. Кальво как-то сильно избили, так у него один глаз на опухшем лице был именно таким целую неделю. Страшным и красным, Мышка тогда еще была совсем маленькой и очень пугалась, когда он подмигивал ей, улыбаясь и морщась от боли.

Мышка прекрасно знала, что за жизнь бродячего артиста не выручить и медяка, да и сами мертвецы для нее были не в новинку, на дороге чего только не встретишь. Но увидеть вот так, внезапно, мертвого Бруно, что еще вчера улыбался и разговаривал…

И где же Кальво?

Мышка внезапно понимает, что вокруг тихо, очень тихо, слышны лишь только звуки ездовых и вьючных животных. Не бывает так на ярмарке, тут даже ночью никуда не деться от пьяных криков, брани и визгливых женских голосов. А днем вообще стоит постоянный назойливый гул человеческой речи.

Мышка, сама не зная зачем, поворачивает голову Бруно так, чтобы не было видно красных глаз. Почему-то ей кажется это правильным. Она осторожно, стараясь не шуметь, обходит помост, фургон и тут же натыкается на лежащего человека.

Он тоже мертв, это она понимает уже сразу. Лицо как у Бруно, та же неподвижная усмешка, покрасневшие глаза. Какой-то крестьянин, судя по одежде, из зажиточных, застывший взгляд устремлен к небу, словно человек прилег на спину и изо всех сил старается разглядеть что-то там, в вышине.

Легкий порыв ветерка доносит запах, знакомый сладковатый запах, как от падали – и Мышку начинает мутить. Она поднимает руки, ладони грязные, вспотевшие, мелко дрожат. Неожиданно начинает нестерпимо чесаться шея. Мышка вспоминает про обнаруженный нарост, тянется туда рукой и тут же слышит звук за спиной, словно смешок или одобрительное хмыканье.

Мышка резко оборачивается. Чуть поодаль, у повозки, стоит та самая черная женщина, смотрит прямо на нее, скалится, чем-то явно довольная. Сердце у Мышки пропускает удар, и она испуганной птицей срывается с места, позволяя ногам нести ее сквозь ярмарочный лабиринт из фургонов, палаток и прилавков. Куда угодно, лишь бы подальше от страшной черной колдуньи.

Точь-в-точь как во сне.


***


Чёрная женщина быстрая и сильная, от такой не убежать. Она легко, без видимых усилий вытащила Мышку за ногу из-под телеги, куда та забилась в панике, так же легко поставила перед собой и развернула спиной. Мышка почувствовала, как быстрые пальцы ощупали уплотнение на шее, но аккуратно, не грубо.

После женщина отвела ее к своему фургону, крепко держа за плечо. По пути Мышка старалась не смотреть по сторонам, хотя взгляд так и норовил уцепиться за лежащие тут и там тела.

– Я – Бокор, – до Мышки не сразу дошло, что колдунья назвала свое имя. – Неплохо, белая девочка. Три дня и ты снова живешь.

Тут колдунья похлопала свободной рукой себя по шее:

– Мне понадобилось пять раз по столько. Ты крепкая, оунси. Это хорошо.

Мышка ничего не поняла. В голове все еще гулко стучала кровь, словно после изнурительной тренировки, и мысли путались.

Колдунья посмотрела на нее, хмыкнула, а после достала и застегнула на левой руке Мышки широкий черный браслет. Она знаком приказала ей залезть на облучок фургона, приложила руку с браслетом к железной полосе, что шла по краю сиденья, и еле слышно шепнула какое-то слово. На браслете появилось красное пятнышко, и он накрепко прилип к сиденью.

– Сиди смирно, жди, – а Мышка и так сидела ни жива ни мертва, сжавшись от страха.

Бокор схватила ее за волосы, подняла голову вверх. Она приблизила свое лицо, жадно втянула воздух через широкие ноздри, отпустила Мышку и полезла в фургон.

Тяжело колыхнулись занавески на входе, и взгляд Мышки невольно выхватил пару обнаженных тел, лежащих внутри на полу. Женщина средних лет, и парень, по виду немного старше самой Мышки.

Она отвела глаза. Живые так не лежат.

Колдунья выбралась наружу и дала Мышке необычную большую бутылку, как стеклянную, прозрачную, только мягкую. Покрутив странную белую пробку, она открыла ее, сказала:

– Вода. Пей всё, – и тяжело спрыгнула на землю, отчего фургон ощутимо качнулся. Запряжённый осел вздрогнул и пару раз переступил ногами.

Получив бутылку с водой, Мышка выпила ее жадно, чуть ли не залпом, давясь и захлебываясь. Почти сразу же полегчало, туман в голове немного разошелся, и она аккуратно положила пустую бутылку и пробку рядом с собой. Небось уйму денег стоит такая диковина, не повредить бы.

Она подергала рукой, браслет держался крепко, не оторвать. И ладонь не просунуть, узко. Жив ли Кальво? Мышка невольно представила, как он тоже лежит где-нибудь неподалеку, уставившись в одну точку налитыми кровью глазами.

Она поежилась и затихла.


***


До полудня Бокор появлялась еще несколько раз, каждый раз таская туда и обратно яркие синие сундучки с белыми крышками, подолгу копалась в фургоне, явно ругаясь на своем грубом языке. Некогда белое одеяние ее теперь было покрыто грязью и кровавыми пятнами. Мышка все это время послушно сидела на облучке, стараясь даже дышать через раз, когда колдунья приближалась к фургону.

А после полудня Бокор залезла и села рядом с Мышкой, как-то хитро цокнула языком, и ослик понуро потащил их в сторону дороги.

На ближайшем перекрестке женщина достала небольшую черную коробочку, что-то потерла на ней, отчего та пару раз пискнула, словно крыса под половицей. Бокор нахмурилась и грубо рявкнула:

– Глаза закрой!

Мышка изо всех сил зажмурилась. Главное, не сердить колдунью.

Запахло грозой, хлопнуло, словно простыня на сильном ветру, фургон сильно тряхнуло. Бокор зашипела, страшно, недовольно, и Мышка еще сильнее сжала веки, втянув голову и вцепившись свободной рукой в сиденье. Пахнуло жаром, словно воздух разом нагрелся.

– Смотри, оунси. Можно. Дом.

Мышка открыла глаза и обомлела. Вокруг, куда ни глянь, ровное белое поле, лишь вдалеке, в конце мощеной дороги, виднеются какие-то хлипкие хижины. И, она даже не сразу сообразила, вроде только что было немного за полдень, а сейчас огромное красное солнце уже клонится к земле. Как будто четверть дня разом вычеркнуло из жизни.

Она моргнула. Песок. Белое поле – вплоть до горизонта – светлый песок.

Они неспешно добрались до деревеньки, до крайнего домика, покосившегося, кривого. Людей не видно, да и вся деревня похожа на заброшенную. Перед домом небольшая приподнятая крыша на песке, прямо над большой дырой, видны уходящие вниз деревянные ступеньки.

– Жди.

Бокор опять начинает таскать синие сундучки вниз, прямо в дыру, не обращая внимания на вжавшуюся в угол облучка Мышку. Последние две ходки она переносит поочередно тела из фургона, равнодушно закидывая мертвеца на плечо. Мышка в очередной раз дивится силе рослой колдуньи – та явно не испытывает никакого напряжения от своей ноши, вышагивает спокойно и размеренно.

Доходит черед и до Мышки. Бокор берет ее за левую руку, и браслет послушно отлипает от отполированной железной полосы, красный кружок на нем исчезает. Колдунья держит Мышку не очень крепко, скорее просто подталкивает в сторону дыры. Вывернуться не составит труда, да вот только Мышка помнит, как легко колдунья поймала ее на ярмарке.

Спуск неожиданно долгий, лестница все никак не заканчивается. Еще и темно, колдунья наверняка видит во тьме, а Мышке приходится нащупывать каждую ступеньку.

Наконец они добираются до самого низа. Бокор что-то бормочет, и толстая стена внезапно разъезжается перед ними, словно занавески у фургона.

Мышка моргает. Бокор вталкивает ее в белую комнату, там светло, ярко, аж глаза режет. Слышен постоянный гул, как будто кто-то басом тянет одну и ту же ноту. На полу, у стены лежат два тела. Колдунья снова хватает её за волосы и заставляет посмотреть вверх. На белом потолке горит множество слепящих кругов, небольших, свет из них заливает комнату. Свет белый, белый почти до синевы, неживой.

– Глаза Папы Легба, – в грубом голосе Бокор слышится неожиданная почтительность. – Теперь он знает тебя, оунси.

«Что ещё за Папа Легба?» – вертится в голове у Мышки.

Колдунья легко читает ее мысли:

– Папа Легба – хозяин мертвых. Мертвый дух. Бог. Бог мертвых.

Она говорит медленно, словно подбирая слова, что будут понятны Мышке.

Да только ей всё равно ничего не понятно. Бог? На шее у Мышки, сколько она себя помнит, висит веревочка, на веревочке – дешевый медный крестик. Она никогда не была в церкви, Бруно не жаловал церковников и всегда говорил, что это взаимно. «Держись от них подальше» – вот и все, что знает Мышка о боге и его слугах.

Бокор снова прилепляет Мышкин браслет к белой стене.

– Скоро ты тоже услышишь Папу Легба, – она поворачивается, наклоняет голову и поднимает змеиные волосы. Мышка видит на шее у колдуньи выпуклость, видимо, такую же, как у нее, только побольше.

– Ты как я, оунси. Папа Легба говорит, что мы переносим, – она запинается, морщится, и продолжает, – мы носильщики. Носильщики крови. Моя – другая. Твоя другая. Не такая как у них, – она кивает на тела на полу.

– Теперь ты будешь жить здесь, оунси. Папе Легба нужно много… разного, – она берет мертвую женщину за волосы и без особых усилий приподнимает ее. На стене, рядом с Бокор, откуда ни возьмись появляется небольшой, похожий на куклу синий рисунок человеческого тела. Рисунок простой, словно детский, но в то же время линии удивительно ровные.

Колдунья прямо из стены достает длинную прозрачную змею, вместо головы у змеи – здоровая хищная игла, размером со спицу. На рисунке верхняя левая часть человека начинает моргать, и Бокор, встав так, чтобы Мышке было хорошо видно, втыкает иглу чуть выше левой груди женщины. Прозрачная змея шипит и окрашивается в темно-красный цвет.

– Папа Легба знает все языки, и тебя научит, – продолжает Бокор. – И если он попросит что-то, принеси. Белого петуха. Сердце человека. Песок. Еду. Он покажет, где взять это. Направит туда, где это. Все перекрестки мира – его.

Мышка не слушает. Она тупо смотрит на красную змею, что впилась в мертвую женщину. Ровный гул переходит в ритмичный звук, сначала высокий, нарастающий – «вуу-у-у», а потом резко обрывающийся, как будто какой-то гигант выдыхает – «ду-у».

– А раз в шесть лун ты должна будешь возлечь с ним на его тесном ложе в стене, – продолжает своим гулким голосом Бокор. – Он возьмёт тебя, ты умрешь и проснешься новая, станешь сильной и здоровой, проживешь долго-долго, пока твоя душа не станет мертвой. Тогда ты станешь… – колдунья снова запинается, подбирает слова, – станешь нзамби. И умрёшь в последний раз.

Она замолкает. Подходит к Мышке, разочарованно смотрит в ее пустые непонимающие глаза, качает головой. Садится на корточки, приближает лицо близко-близко.

– Моя душа почти мертва. Жди. Он заговорит. Всё покажет. Когда это будет – я стану нзамби. Умру. Скоро. Понятно, оунси?

Папа Легба, хозяин мёртвых, злобно воет за стенами. Нужно ответить; Мышка послушно кивает головой, поняв только самое важное.

Страшная колдунья скоро умрет.

А когда это произойдет – Мышка сбежит.

Кому лень гуглить:

Бокор – колдун, колдунья, жрец в религии вуду.
Оунси – ученик, помощник колдуна или жреца.
Нзамби – существует версия, что от этого слова и произошло современное, широко растиражированное в масскультуре слово «зомби».
Легба, Папа Легба – привратник между миром живых и миром Лоа, посредник, одна из центральных фигур в религии вуду.

из бонусов:
…для связи с носителем автономный комплекс «LEGBA» формирует у реципиента специальный интерфейс в виде церебрального органоида из стволовых клеток реципиента в области шестого шейного позвонка. Скорость формирования органоида зависит от степени совпадения генной последовательности реципиента с определяющей изначальной последовательностью, при высоком уровне несоответствия возможна гибель реципиента от множественных внутренних кровоизлияний. Органоид прорастает через позвоночный канал до продолговатого мозга и частично дублирует его функции, одновременно получая доступ к пирамидным путям. После полного формирования данного органоида рекомендована установка защитного имплантата для предупреждения возможных повреждений интерфейса…