Экскурс в прошлое

Знаете, какую самую короткую и гениальную рецензию на всю советскую плановую экономику выдал артист Олег Даль на Байкало-Амурской магистрали?

Когда его, мрачного и изрядно поддатого, вывели на дощатую сцену перед тысячной толпой комсомольцев, он долго пел под гитару, а потом вдруг поднял глаза, обвел взглядом изуродованные до горизонта сопки, где вековую тайгу под корень свели в унылые пеньки, наклонился к микрофону и задумчиво спросил на весь лес: «Ребята... а н..уя вы всё это строите?!».
Перепуганный инструктор райкома тут же в ужасе стащил артиста за кулисы и залил литром казенной водки, чтобы тот больше не задавал строителям коммунизма экзистенциальных вопросов.
Вся советская индустриализация — от первых пятилеток до самого издыхания империи — держалась на одном простом бухгалтерском фокусе: когда у государства заканчивались деньги, экскаваторы и мозги, оно включало комсомольский энтузиазм.
Зачем тратиться на нормальную технику, строить теплые дома для рабочих, прокладывать дороги и платить людям человеческую зарплату, если можно вывесить кумачовую тряпку «Партия сказала: надо! Комсомол ответил: есть!», подогнать к вокзалу эшелон теплушек и забросить в глухую тайгу, в донецкую степь или казахстанский буран сто тысяч двадцатилетних пацанов и девчонок?
Им не нужно платить.
Им достаточно выдать брезентовую палатку на двадцать коек, железную печку-буржуйку, мешок перловки и баян. А если кто-то начнет скулить, что в палатке зимой примерзают волосы к железной спинке кровати, — ему тут же ткнут в нос роман Николая Островского «Как закалялась сталь».
Культ комсомольского мазохизма в СССР возвели в абсолют. Бессмысленное физическое страдание на рабочем месте считалось высшей доблестью.

Ирония судьбы: главную библию этого государственного садомазохизма — узкоколейку Павки Корчагина — ковали и экранизировали именно в Украине, под Киевом, на станции Боярка.
И если вы думаете, что в знаменитом фильме семьдесят третьего года комсомольцы в кадре таскали бутафорские пенопластовые шпалы под искусственным дождиком из пожарного брандспойта, то вы плохо знаете советский гуманизм.
Режиссер Мащенко на киностудии Довженко решил, что страдать в кадре нужно по-настоящему, в лучших традициях ГУЛАГа.
Тощего, весившего пятьдесят килограммов Владимира Конкина и сотни киевских студентов из массовки загнали по колено в реальную ноябрьскую ледяную жижу и заставили на собственных плечах таскать настоящие, пропитанные ядовитым креозотом дубовые шпалы весом под сотню килограммов.
Когда на плечи актера для крупного плана взвалили третью шпалу, у него в буквальном смысле хрустнули позвонки, а кожа на ключицах слезла кровавыми лохмотьями.
Зато в кадре были неподдельные слезы, синие от холода губы и дикий ужас в глазах — именно то, что требовалось Госкино для воспитания нового поколения бесплатной рабсилы.

К середине семидесятых главной всесоюзной черной дырой, куда миллионами тонн закапывали сталь, бетон и человеческую молодость со всех республик, стал БАМ — Байкало-Амурская магистраль.
Четыре тысячи триста километров железной дороги через вечную мерзлоту, болота, сейсмические разломы и глухую тайгу, где летом гнус и мошка сжирали человека заживо вместе с энцефалитными клещами, а зимой морозы давили за пятьдесят градусов так, что стальные рельсы лопались от удара кувалдой, как стеклянные сосульки.
В телевизоре эта стройка века выглядела как бесконечный праздник песни и пляски.
В реальности это был филиал каторги, растянутый на пятнадцать лет.
Правда, даже в тайге мгновенно проявилась фундаментальная разница между тем, как обустраивались посланцы разных республик.
Каждой союзной республике ЦК поручил построить на БАМе свой «подшефный» поселок и вокзал.
И вот посреди сибирской глуши вырос поселок Новый Ургал, который строил отряд «Донбасс» и строители из Украины. Сибиряки и командированные из российских областей ходили туда как на экскурсию в заграницу!
Пока соседние леспромхозовские поселки утопали по уши в непролазной грязи среди гор пустых водочных ящиков и покосившихся бараков, украинские работяги даже в вечной мерзлоте умудрились выстроить капитальные, ровные дома с мозаикой, разбили клумбы, завели теплицы с зеленым луком и укропом, сколотили сараи для поросят и наладили такую образцовую торговлю и быт, что местные партийные начальники ездили в украинский сектор отъедаться домашними варениками и копченым салом.
Потому что для российского шабашника времянка в тайге была привычным состоянием души, а для украинца жить в свинарнике без забора и огорода было физически невыносимо даже за пять тысяч километров от родной Полтавы.

Папа, награжденый медалями За освоение целинных земель и За трудовую доблесть, рассказывал, именно в посёлке Новый Ургал снимали пропагандисткие фильмы как прекрасно живут счастливые комсомольцы, правда счастливыми комсомольцами в кадре была переодетая сьемочная группа....

Но всё это не отменяло главного вопроса Олега Даля: «Нахуя вы всё это строите?!». Уже через десять лет выяснилось, что гигантская магистраль, стоившая стране четыре годовых бюджета, экономически абсолютно мертва: возить по ней в таких объемах было тупо нечего, а половина поселков после развала Союза превратилась в декорации для фильмов про ядерную зиму.
Впрочем, на БАМ ехали все-таки добровольно — за «длинным северным рублем» и целевыми чеками на покупку «Жигулей».

А вот существовала другая комсомольская повинность, от которой не мог отвертеться ни один студент, инженер или научный сотрудник от Москвы до Ужгорода.
Ежегодная осенняя сельскохозяйственная барщина.
В просторечии — «на картошку».
В любой нормальной стране мира фермер сам сажает свой урожай, сам его убирает и сам продает.
В стране победившего колхозного строя сельское хозяйство к первому сентября впадало в клиническую кому.
И тогда обкомы партии нажимали красную кнопку тотальной мобилизации.
Первого сентября первокурсники лучших вузов — будь то МВТУ имени Баумана в Москве, КПИ в Киеве или ХАИ в Харькове — приходили на лекции в белых рубашках, предвкушая погружение в квантовую физику или сопромат.
Вместо этого в аудиторию входил мрачный декан с комсоргом и зачитывал приговор: «Товарищи студенты! Учебный процесс откладывается на месяц. Завтра в шесть утра сбор у главного корпуса с резиновыми сапогами, телогрейкой и алюминиевой миской. Едем спасать урожай!».
Попытка откосить без справки из морга каралась мгновенным исключением из комсомола и отчислением из института.
И вот тут география делила советское студенчество на два совершенно разных аграрных круга ада.

В России — под Москвой, Ленинградом, Свердловском или Костромой — студенческая «картошка» представляла собой декорации к романам Достоевского про каторгу.
Бескрайнее раскисшее глиняное поле Нечерноземья, уходящее в свинцовое небо.
С утра до ночи моросит ледяной дождь со снегом.
Жилой фонд — заброшенный деревянный барак без отопления или холодный сельский клуб, где на панцирных сетках вповалку спят тридцать человек, укрывшись поверх одеял мокрыми шинелями и ватниками. Местная деревня вокруг вымерла или беспробудно пьет «бормотуху» еще с майских праздников, в сельпо из еды — только каменные пряники, соль и папиросы «Север».
Будущие светила советской науки ползают на четвереньках в ледяной жиже, выковыривая посиневшими, негнущимися пальцами мелкую, с куриное яйцо, картошку.
Эту мокрую глиняную кашу ссыпают в кузова машин, отвозят на городские овощебазы, где она к ноябрю благополучно сгнивает до состояния черной слизи.
И всю зиму тех же самых студентов и кандидатов наук из столичных НИИ по комсомольской разнарядке гоняют в зловонные подвалы этих овощебаз — в респираторах и резиновых фартуках лопатами перебирать сгнившую картошку и грузить ее на помойку!
Абсолютный, эталонный сизифов труд, придуманный исключительно для того, чтобы интеллигент не зазнавался и помнил свое место в пищевой цепочке.

А в это время в Украине...

В Украине осенний аграрный фронт имел свой неповторимый, черноземный колорит и делился на две стратегические кампании: северно-центральную «битву за буряк» и южный «помидорно-виноградный рай».

Если твой институт находился в Киеве, Виннице, Черкассах или Полтаве, тебя в сентябре бросали на главный стратегический ресурс республики — сахарную свеклу (цукровий буряк) или на кукурузу.
О, этот проклятый колхозный буряк на раскисшем украинском черноземе! Украинский чернозем после осеннего дождя — это не просто грязь, это пластилин космической вязкости: ступил два шага в кирзовых сапогах, и на каждой ноге висит по пудовой гире жирной черной земли, которую не сбить даже ломом.
Сахарная свекла сидела в этой земле намертво, как противотанковая мина.
Ее нужно было подкопать специальным железным копачом, выдернуть за ботву обеими руками (от чего к вечеру позвоночник высыпался в трусы), а потом тупым свекловичным ножом с размаху отрубить хвост и зеленую верхушку, стараясь в сумерках не оттяпать себе собственные пальцы!
Но стоило смене закончиться, как начиналась совсем другая жизнь, немыслимая в голодном Нечерноземье.
Украинское село семидесятых и восьмидесятых годов, при всем колхозном идиотизме, стояло на мощном крестьянском инстинкте.. Вокруг студенческого лагеря дымили трубами добротные беленые и кирпичные хаты, ломились от яблок и груш сады, а в погребах у местных хозяек стояли рядами бутыли со сметаной, квашеными огурцами и домашней тушенкой.
Голодать на сборе урожая в Украине мог только клинический идиот.
Студенты мгновенно налаживали с местным населением взаимовыгодный бартер: мы помогали бабкам перекопать огород или напилить дров (или просто по-братски отсыпали с колхозного грузовика пару мешков того же буряка и кукурузы для их домашней свиньи!), а взамен нас кормили так, что через две недели казенные брюки не сходились на пузе.
Борщ в чугунке, в котором ложка стояла перпендикулярно дну, вареники с творогом и шкварками, парное молоко и, конечно же, он — чистый, как слеза комсомолки, пятидесятиградусный бурячиха или фруктовый первак, которым местные деды щедро расплачивались со студентами за мелкий ремонт радиоприемников и телевизоров!
А уж если твой вуз отправляли на юг — в Херсонскую, Николаевскую, Одесскую область или в Крым на сбор помидоров, яблок и винограда, — это вообще превращалось в филиал курорта за казенный счет.
В сентябре под Херсоном или Мелитополем стояла тридцатиградусная жара.
Днем ты в одних плавках и панаме из газеты «Комсомольское знамя» собирал в ведра огромные, горячие от солнца красные помидоры в совхозе «Городній велетень» или резал секатором янтарные гроздья «Ркацители» и «Муската» под Судаком и Бахчисараем. Вечером на костре в оцинкованном ведре варились ведрами черноморские рачки и мидии, жарилась на углях спертая с колхозной бахчи кукуруза, в кружках плескалось молодое сухое вино, сшибавшее с ног быстрее пули, а в теплых стогах люцерны под южным звездным небом кипела такая интернациональная комсомольская дружба между факультетами, что к маю месяцу в студенческих поликлиниках случался демографический взрыв.

И только одна форма комсомольского труда в СССР не была повинностью, а наоборот, была очень популярной.
Студенческие строительные отряды — ССО.

Сразу сниму лапшу с ушей про «романтику зеленых курток-целинок» и бескорыстную помощь пятилетке.
В стройотряды рвались с боем и по блату по одной-единственной причине: там на два летних месяца советская власть официально отменяла социалистическую уравниловку и разрешала зарабатывать настоящие, бешеные деньги.

Попасть в хороший выездной стройотряд — от КПИ, ДИИТа, ХПИ или московского МИСИ — куда-нибудь на газопроводы в Тюмень, в Якутию, в Казахстан или на строительство коровников и элеваторов в богатых колхозах-миллионерах степной Украины было сложнее, чем защитить диссертацию.
Комитет комсомола проводил жесткий кастинг: брали только физически здоровых бугаев, умеющих держать в руках мастерок, топор, сварочный аппарат и лопату, плюс двух симпатичных девчонок на кухню (которые по неписаному уставу автоматически становились полевыми женами командира и комиссара отряда).
Почему в стройотрядах платили столько, сколько не снилось кадровому рабочему на заводе?
Потому что там работал священный «аккордный наряд» и дикая, первобытная сдельщина без оглядки на КЗоТ.
Забудьте про восьмичасовой рабочий день и технику безопасности.
Двадцать молодых лбов приезжали на объект.
Подъем в пять утра, отбой в час ночи. Шестнадцать часов непрерывного впахивания на солнцепеке и в цементном угаре!
Мы вручную, совковыми лопатами разгружали железнодорожные хопперы с горячим цементом, от которого разъедало в кровь кожу на шее и забивало бронхи каменной коркой.
Мы месили бетон, таскали бегом на третий этаж носилки с раствором, валили лес и крыли шифером крыши свинарников, сбивая ладони в сплошные кровавые мозоли.
Но главная магия творилась вечером в вагончике прораба.
Местным строительным трестам и председателям колхозов нужно было кровь из носу закрыть годовой план и освоить выделенные государством фонды.
Поэтому командир стройотряда и комсомольский комиссар садились с местным начальством за стол, выставляли привезенный из Киева или Москвы дефицитный коньяк и начинали «закрывать наряды».
Бумага терпела всё!
В ведомостях рисовались фантастические объемы работ: траншеи, вырытые в скальном грунте пятой категории (который на деле был мягким песком), тысячи кубометров перемещенного вручную щебня и двойные коэффициенты за срочность. Часть этих нарисованных денег потом тихо, в конверте, откатывалась налом самому прорабу и в районный штаб студенческих отрядов при обкоме комсомола.

Зато в конце августа, когда отряд, черный от загара, худой, злой и пропахший потом с махоркой, высаживался на перроне Киевского или Казанского вокзала, у каждого бойца за пазухой под застиранной «целинкой» лежала котлета пятидесятирублевых и сторублевых купюр.
За два месяца каторги студент получал на руки от восьмисот до полутора тысяч рублей чистыми!
Десять годовых стипендий!
Восемь месячных зарплат советского инженера!

С этими деньгами ты чувствовал себя Ротшильдом.
В первый же день на толкучке у фарцовщиков за двести двадцать рублей покупались настоящие американские джинсы «Ливайс» или «Вранглер», за четыреста, кто-то покупал давнюю мечту двухкассетный японский магнитофон «Шарп» в коммиссионке или отечественный высший класс «Маяк-231», матери покупались золотые сережки или импортные сапоги, а вечером вся компания заваливалась в ресторан «Лыбедь», «Днепр» или «Прага», сдвигала столы и заказывала шампанское ящиками под цыплят табака!

Именно там, в бухгалтериях студенческих стройотрядов, будущие комсомольские олигархи впервые поняли главный секрет советской экономики: физически таскать бетон на носилках — это удел лохов.
Настоящие деньги делаются тогда, когда ты сидишь в чистом кабинете штаба ССО с круглой комсомольской печатью, распределяешь выгодные объекты, списываешь фонды и берешь свои законные десять процентов за правильную подпись в ведомости.

А для рядовых работяг первого сентября праздник заканчивался.
Заработанные на бетоне рубли стремительно таяли, и начинались суровые будни общаги, где за право зацепиться в столице шла тихая война между приезжей «лимитой» и кастой неприкасаемых мажоров.


Размещено через приложение ЯПлакалъ