Учитель ( фантастика )

Предупреждение - это чистая поделка нескольких нейросетей. На всё про всё ушло полчаса. Я лишь выступал сценаристом и режиссёром. Куда больше времени ушло на критику текста, примерно день, отчего я всё же со скепсисом отношусь к идее создавать тексты подобным образом. Но всё же текст небольшой и вполне жизнеспособный. По сравнению с тем что ИИ делали пять лет назад это очень большой прорыв.

----------------------------

В машине не было руля, и Андрей иногда ловил себя на странной мысли: ему не хватает именно его. Не скорости, не опасности и даже не возможности нарушить правила, которые давно перестали быть жёсткими запретами и превратились в мягкие рекомендации умного города. Ему не хватало круглого куска пластика под ладонями, который когда-то говорил простую вещь: это я веду.
Теперь машина ехала сама. Она знала дорогу лучше него, знала, когда затормозить, когда перестроиться, когда пропустить пешехода. Она никогда не ошибалась и никогда не злилась. Андрей ездил на работу уже шестой год и за всё это время ни разу не попал в пробку. Он должен был радоваться, но иногда ему казалось, что вместе с пробками из его жизни исчезло ещё что-то. Что-то, чему он не мог найти имени, пока не вспомнил запах старой кожи, вибрацию педали и собственные руки на ободе.
Однажды ночью он купил прошивку. Продавец прислал её через закрытый канал и написал коротко: «Учитель. Две минуты. Не больше». Андрей долго смотрел на сообщение, потом спросил: «А если больше?» Ответ пришёл почти сразу: «Тогда машина встанет. А дальше уже будет не смешно».
Продавец называл это «уроком управления»: две минуты, когда машина делает вид, что у неё есть руль, педали и хозяин, а человек делает вид, что жив. Андрей перевёл деньги и долго лежал, слушая, как за окном бесшумно проходят автомобили. В этом городе даже ночь звучала слишком правильно.
Утром жена ушла первой. Сын ещё спал, завернувшись в одеяло, а дочь сидела на кухне и ела хлопья, болтая ложкой по тарелке.
— Пап, ты сегодня заберёшь меня?
— Заберу, конечно.
— Ты уверен?
— Да, уверен.
Она улыбнулась, и Андрей посмотрел на неё с внезапной тревогой: совсем недавно она помещалась у него на одной руке, а теперь ей было девять. Время ехало быстрее любой машины, и он не успевал за ним, как не успевал уже много лет.
На пустом участке трассы, где утренний свет ложился на асфальт длинными полосами, он включил прошивку. Голос в салоне стал чуть суше, чем обычно:
— Режим «Учитель». Осталось сто двадцать секунд.
Андрей улыбнулся. Машина рванула вперёд, и впервые за много лет он почувствовал, что именно он заставляет её двигаться. Под ладонями будто проступил забытый контур управления, а перед глазами выросла стрелка, которой давно не существовало: сто, сто двадцать, сто пятьдесят. Он открыл окно, и в лицо ударил холодный воздух. Андрей засмеялся — просто засмеялся, глядя, как послушные машины уступают ему дорогу. Они не сигналили, не ругались и не пытались догнать. Они просто исчезали позади, оставляя его одного в широком, неожиданно громком мире.
На экране оставалось семнадцать секунд, и Андрей понял, что никогда ещё не был так счастлив. Потом таймер обнулился. Машина сама съехала на обочину и сообщила:
— Режим отключён. Обнаружено нарушение. Ожидайте блокировки.
Андрей сидел, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Они дрожали, и впервые за много лет ему было хорошо.
Через неделю он купил прошивку снова, а потом ещё одну. Жена заметила перемену раньше, чем он сам успел признаться себе в зависимости.
— Ты что-то скрываешь? — спросила она однажды вечером.
— Нет, ничего.
— Ты в последнее время всё время улыбаешься.
— Разве это плохо?
Она посмотрела на него долго, потом покачала головой и тоже улыбнулась.
— Нет. Просто непривычно.
В третий раз с ним ехали дети. Андрей забирал их из школы, и в салоне сразу стало тесно от портфелей, запахов резины и детского нетерпения.
— Пап, а мы можем быстрее? — спросил сын, пристёгиваясь.
— Можем.
Дочь засмеялась:
— А мама разрешает?
— Сегодня мама не узнает.
— Папа, нельзя так!
Он рассмеялся, но тут же посмотрел на экран. В кармане лежала новая прошивка, и на ней значилось: сто двадцать секунд. Он активировал её.
— Режим «Учитель». Осталось сто двадцать секунд.
— Ух ты! — сказал сын.
Машина ускорилась, дети засмеялись, и Андрей тоже засмеялся, поглядывая на них в зеркало. Два маленьких лица, его дети, светились восторгом, и он подумал, что ради этого всё и было. Просто чтобы они увидели в нём не скучного папу, который каждый день сидит в одинаковой машине, а живого человека.
На перекрёстке впереди появилась скорая. Впереди завыла сирена, и Андрей увидел её огни. Секунду они ехали навстречу друг другу, потом его автомобиль, подчиняясь чужому коду, разослал ложный сигнал приоритета. Поток послушно расступился, а настоящая скорая начала метаться, пытаясь уйти с дороги.
Андрей мог затормозить. Мог выключить прошивку. Мог просто подождать, пока опасность останется позади. Но до конца режима оставалось семьдесят секунд, и в этих секундах было так много жизни, что он нажал на газ.
— Папа, смотри! — закричала дочь.
Он не успел посмотреть. Удар раздался где-то сбоку и немного позади, глухо, будто в соседнем вагоне захлопнули тяжёлую дверь. Потом послышался ещё один, более короткий, и стекло дрогнуло. Машина продолжала ехать. Дети перестали смеяться.
Андрей посмотрел назад. На дороге стояла скорая, завалившись на бок. Вокруг неё двигались люди: кто-то бежал, кто-то лежал, кто-то кричал, и все эти движения казались неправильными, замедленными, будто он смотрел фильм, который не мог остановить. На экране всё ещё горело: 00:41.
Андрей нажал на тормоз, и машина остановилась. В салоне повисла тишина, только дети дышали часто и испуганно.
— Папа? — спросила дочь.
Он не ответил.
— Папа, что случилось?
Он смотрел назад, на разбитую скорую, на мигалки, на человека в белом халате, который сидел прямо на асфальте и держался за голову. Потом увидел носилки. На них лежал старик, и Андрей вдруг понял, что уже никогда не узнает, кто это был.
В суде он почти ничего не слышал. Слова проходили мимо, не задевая: незаконная модификация, сознательное использование, смерть пациента, тяжкий вред здоровью, лишение свободы. Он сидел и смотрел на свои руки, те самые руки, которые когда-то держали руль.
Дети не приходили. Первое время жена отвечала на его письма, коротко и осторожно, будто боялась поднять в нём что-то лишнее. Потом и вовсе перестала писать. Сын однажды отправил ему одно-единственное сообщение: «Я тебя ненавижу». Андрей прочитал письмо несколько раз, потом аккуратно сложил и положил под матрас. Он не обиделся, потому что понимал: ненависть иногда легче, чем страх, а страх у сына был слишком большой.
Через два года ему разрешили один телефонный звонок. Он долго не решался, держал трубку в руке, слушал длинные гудки и боялся, что голос окажется чужим. Наконец в трубке отозвалось:
— Алло?
Андрей узнал голос сразу. Это была дочь, только ставшая старше, тише и осторожнее.
— Лиза… это я.
В трубке помолчали.
— Папа, это ты?
Он закрыл глаза.
— Привет, родная.
Долгая пауза легла между ними, как стекло.
— Ты зачем позвонил? — спросила она наконец.
— Не знаю.
Он хотел сказать очень много: что ему жаль, что он каждую ночь вспоминает тот перекрёсток, что готов отдать всё, лишь бы вернуть то утро, что любит её, что был идиотом, что две минуты казались ему целой жизнью. Но вместо этого сказал только:
— Ты как?
— Всё нормально.
— В школу ходишь?
— Да, хожу.
— А брат?
— Он тоже ходит.
Пауза стала ещё гуще. Потом дочь тихо спросила:
— Папа?
— Да, я слушаю.
— А ты помнишь?
Он почувствовал, как у него перехватило горло.
— Что именно?
— Как мы тогда ехали.
Он ничего не ответил, и она продолжила, будто боялась, что он передумает:
— Ты ещё сказал, что будет сюрприз.
Андрей закрыл рот рукой, чтобы не дать себе сорваться.
— Да, помню.
— Я тогда очень испугалась.
— Я знаю.
— Нет.
Она помолчала.
— Ты не знаешь.
Андрей опустил голову.
— Наверное, нет.
Снова тишина, но уже другая, не пустая, а полная того, что нельзя сказать вслух. Потом дочь произнесла:
— Но до этого было весело.
Он заплакал тихо, так, чтобы она не услышала, и всё-таки не смог удержать голос.
— Да, было.
— Я тогда думала, что ты самый смелый папа на свете.
Андрей закрыл глаза. Перед ним снова возникла та дорога, лицо дочери в зеркале, смеющийся сын, холодный воздух из открытого окна и цифры на экране: 00:41.
— Папа, ты слышишь?
— Да, слышу.
— Когда ты вернёшься?
Он долго молчал, глядя на серую стену напротив.
— Не знаю.
— А ты вернёшься?
— Может быть, когда-нибудь.
Дочь тоже помолчала.
— Хорошо, папа.
Связь оборвалась, но Андрей ещё долго держал телефон у уха, слушая короткие гудки, которые звучали почти так же ровно и безопасно, как всё в этом мире. Потом медленно опустил трубку.
За окном проехала машина. Тихо, ровно, совершенно безопасно. Она остановилась на перекрёстке, пропуская пешехода, и поехала дальше. Андрей смотрел ей вслед, и впервые за много лет ему очень хотелось услышать настоящий звук двигателя. Не ровный гул электропривода, не предупреждающий писк, не вежливое сообщение ассистента, а грубое, живое рычание машины, которой управляет человек.
Ему хотелось, чтобы кто-нибудь сидел за рулём, чтобы машина могла ошибиться, чтобы можно было повернуть самому, хотя бы на секунду, хотя бы в пустой поворот. Ему хотелось вернуть хотя бы одну минуту. Не две. Одну.
Но времени у него больше не было.

Да и прежде чем на эмоциях ставить минусы сначала прочитайте текст. Я его сконструировал не ради прибыли, а чтобы понять что нейросети уже умеют