Рыбалка

Это была необычная ночь. Где-то около четырёх вдруг стало светло, как днём — ненадолго, всего на пару секунд. А потом труба завода затряслась, хрустнула — и из её излома хлынул густой чёрный дым. Он перевалил через пустырь, смешался с туманом и пополз по окрестностям, забивая проходы между бараками, оседая на кладбищенских оградах мутной пеленой. Звуки доходили глухо, будто из-под воды; сквозь завесу пробивался лишь еле слышный стон сирены — она силилась прорваться, но вязкая мгла глушила её.

— Все, бать, мне хватит. Ты себе лучше наливай. И закусывай, закусывай.

Отец усмехнулся, но послушался — плеснул себе в стакан ещё на два пальца, сморщился, зажевал куском чёрного хлеба с солью, который сын протянул через железный стол. Хлеб был мягким, будто только из печи. Отец ссутулился, сунул руки в карманы тулупа и прижал его к себе поплотнее. Медицинская маска на его лице, обвисшая и посеревшая от бесконечной носки, сползла на щетинистый подбородок. Он то и дело поправлял резинку за ухом — привычным, механическим движением.

— Закусывай, — повторил сын и подмигнул, — а то мать по шее даст, что я тебя не кормлю.

Отец не ответил — только усмехнулся уголком рта. Его нога в стоптанном тапочке выбивала по замерзшей земле мелкую, беспокойную дробь.

Осень подходила к концу — промозглая и унылая. На деревьях колыхались последние листья, редкие и скрученные непрекращающимися дождями. Где-то поблизости металось вороньё — срывалось всей стаей с резким карком, ныряло обратно в серую толщу, и было не разобрать, что их тревожит.

Раздался глухой, влажный хлопок, точно вдалеке кто-то встряхивает отсыревшее полотенце перед тем, как повесить его на нитку. Звук был таким обыденным, что отец даже не сразу обратил на него внимание — просто дёрнул плечом, как от сквозняка, и забыл, глядя на сына.

— Ты про Мостки помнишь? — спросил отец, разливая. — Там за поворотом, где ольха такая корявая растёт.

— Помню, — сын подвинулся ближе. — Там мы рыбину не поймали. Здоровая была, леща с таким брюхом я никогда потом не видал.

— Ушла в яму, — кивнул отец, и голос его сделался тише. — Я тебе говорил тогда: там дно с провалом. С виду обычная заводь, а копни — там трещина, будто кто-то ножом разрезал. Рыба чувствует, уходит туда, и её уже не достать. И с человеком то же самое — не знаешь про яму, полезешь по мелководью, а там вдруг ухнет — и с головой. Такие места опасные, сынок, запомни. Тихие с виду, а внутри — пропасть.

Хлопок повторился — двойной, чуть громче. Отец покосился в сторону оград — туман шевельнулся, показал на миг что-то тёмное, прямое, и тут же сомкнулся снова, — и он отвернулся к сыну.

Сын слушал внимательно, подперев щёку кулаком, — крепкий, широкоплечий, в самом расцвете мужских лет, с той спокойной ухмылкой, что появляется у людей, никогда не знавших сомнений в собственной силе.

— Мы её поймаем, — сказал сын с упрямой уверенностью. — В этот раз поймаем. Я чувствую.

Отец смотрел на него, и в груди у старика поднималось что-то тёплое, почти нестерпимое.

Он отпил ещё, крякнул. Спирт был крепкий, разведённый на глаз — водой из фляги, которую отец прижимал к боку, будто боялся, что кто-то отнимет.

— Ты как сюда вырвался? — спросил сын. — Справку дали?

— Вырвался, — отец махнул рукой и тронул маску на подбородке, как трогают амулет. — Врачи говорят, разгар второй волны, весь госпиталь в ковидных, коек не хватает. Восемь месяцев уже, а конца и края не видно. А я что — крепкий, чего мне на койке лежать, пока старики задыхаются. Сам себе отпуск оформил, без бумажек. Считай самоволка — только теперь из госпиталя. Там сейчас какой-то кипишь по всему посёлку, сирены воют, видать случилось что. Я как был, так и убёг — в казённых штиблетах и пижаме. Только тулуп у сторожа прихватил да спирту два пузыря из процедурной. Всё для тебя.

Сын кивнул.

— Молодец, батя, — сказал он и подтолкнул к нему свой стакан. — Пей, я подожду.

Хлопки теперь шли один за другим, почти без пауз. Отцу вспомнилось, как в детстве мать точно так же выбивала во дворе простыни после стирки — тот же удар ткани по воздуху. Только сейчас рядом не было ни матери, ни двора — только туман, вороньё и этот звук, идущий будто отовсюду сразу.

— Слышишь? — спросил отец.

— Что, батя? — сын улыбнулся, подкладывая хлеб. — Ветер балуется. Осень же.

Отец кивнул, соглашаясь, и выпил ещё, сморщив изможденное лицо. В его прозрачных, будто выцветших глазах читалась отрешённость.

Ветер дохнул сильнее, и туман качнулся, разошёлся клочьями. Там, где секунду назад была серая пустота, проступили две чёрные плиты — стояли рядом, пугающе симметричные. На одной — молодой мужчина в военной форме, с тем же волевым подбородком и прямым взглядом, что и у сына, который сейчас ждал его за столом, прислонившись к ограде. На другой — женщина, уже немолодая, с спокойным лицом, навсегда застывшим в граните.

Отец медленно опустился на колени. Снял маску и отёр ею холодный камень. Гравировки проступали чётко, как ни старался туман их спрятать. Этого просто не могло быть. Цифры не складывались ни в один год из тех, что он помнил, — они шли откуда-то из будущего, куда он ещё не добрался.

Хлопок раздался опять, только уже над самой головой — тяжёлый и влажный, как пощёчина, вырывая отца из оцепенения. Он вздрогнул и поднял голову. Над ним, на тяжёлом древке, вкопанном у плиты сына, висел флаг — насквозь мокрый, отяжелевший от сырости, и медленно колыхался, снова и снова издавая тот самый звук.

Отец схватился за виски. Этого не может быть. Столько лет — не могло пройти столько лет.

— Батя, ну пошли уже, — донёсся голос сына из-за спины, мрачный и глухой. — Рыба ждать не будет.

Отец поднялся с колен, пошатываясь, и пошёл за сыном — сквозь ряды плит, сквозь мокрые флаги, которые теперь хлопали со всех сторон, будто аплодировали чему-то. Он спотыкался, тулуп путался в ногах. Сын шёл впереди, широко и уверенно, не оборачиваясь, и отцу приходилось почти бежать, чтобы не отстать. Голова гудела, перед глазами плыли пятна, а надгробья по обеим сторонам сливались в сплошную чёрную стену, на которой бегущей строкой проносились даты, звёзды, ордена и лица — много лиц, слишком молодых для кладбища.

— Сынок, погоди, — прохрипел отец. — Дай отдышаться.

Сын не ответил. Только раз обернулся — и на секунду отцу показалось, что лицо у него совсем не то, серое и холодное, как гранит. Потом сын улыбнулся привычной своей улыбкой, и наваждение схлынуло.

Мостки показались из тумана внезапно, — те же самые, со скрипучей корявой ольхой над водой. Река здесь была тихая, чёрная, без единого всплеска, и туман лежал на ней плотным одеялом, будто она давно спала и не хотела просыпаться.

— Вот здесь, — сказал сын, останавливаясь у самого края. — Здесь она и ждёт.

— А как ловить-то? — спросил отец, оглядываясь по сторонам растерянно, как ребёнок. — Снастей же нет никаких.

— Рубашкой лови, — сказал сын серьёзно, будто это было самое обычное дело на свете. — Она такая рыба, что на руки сама идёт. Ты только зайди, батя. Зайди и увидишь.

Отец помедлил — но что-то в голосе сына было такое, что нельзя перечить, будто он всю жизнь знал, что рано или поздно придёт сюда и разденется. Он стянул тулуп, повесил его на корягу, снял рубашку и медленно, кряхтя, шагнул в воду.

Вода оказалась тёплая, как парное молоко. Он зашёл по колено, по пояс, держа рубашку в вытянутых руках. Туман над рекой начал редеть, и сквозь него проступило солнце — низкое, тяжёлое. Отец задрал голову, посмотрел на этот свет, и губы его сами собой задвигались в старой, забытой молитве, которую он не читал с полвека. Отче наш...

И в этот миг дно ушло из-под ног — под неистовый собачий лай и нечеловеческий гогот.

Пропасть открылась не постепенно, а сразу, вся, будто река давно ждала этого момента. Отца утянуло с головой, закрутило, потащило вниз мимо тёмных скользких стен, которых не могло быть в обычной заводи. Последнее, что он видел, — яркий свет над поверхностью, сжимающийся в точку. Последнее, что почувствовал, — холод, жуткий и нестерпимый.

Туман сошёл окончательно, и стало видно, что река гладкая, как зеркало, и пустая — ни всплеска, ни круга на воде, будто ничего и не случилось. Обычное утро. За пустырём, там, где стоял завод, из надломленной трубы всё так же неспешно валил густой чёрный дым, полз через бараки и ограды — туда, где на железном столе стояли два стакана: один пустой, другой наполовину полный, прикрытый ломтем чёрного хлеба, мягкого будто только из печи.