Мыши, крысы и Боги в кашемировых носках. Мрачная антиутопия. Часть 3

Часть 3: Кэп и Сайра

Глава 13. Кладбище

Запах жженого пластика. Для тех, кто жил наверху, это был запах решенной проблемы. Для меня это навсегда останется запахом братской могилы.

Плотный, маслянистый дым стелился по низинам, под огромным давлением заполняя каждую щель. Он убивал не сразу. Сначала он выжигал носоглотку, превращая каждый вдох в огонь, а затем просто выключал нервную систему.

Я выжил только благодаря чужому милосердию. И это милосердие стало моей самой страшной тайной.

Тяжелая туша Старого Крыса рухнула на меня сверху, вдавив в строительную пыль. Огромный вес расплющил меня по бетону. Задыхаясь от паники, я пытался вырваться. Я царапал его жесткую, пахнущую сыростью и старой кровью шерсть, уверенный, что враг решил добить меня под шумок.

Но потом я понял: он не атаковал. Его тело стало живым куполом. Я оказался зажат в горячем кармане между его животом и полом. Я дышал тем скудным запасом воздуха, который он отфильтровал для меня своей шкурой.

Я чувствовал, как тяжело ходят его ребра. Я слушал, как бьется его сердце — гулко, с надрывом, словно старый компрессор, которому перекрыли воздух. А потом едкий, химический смрад всё-таки просочился сквозь его защиту. Удары сбились, захрипели и остановились. Живой купол превратился в мертвый груз. Враг отдал за меня жизнь. Никто в Трухе не поверил бы в это, поэтому я навсегда запер эту правду в себе.

Когда маслянистый дым рассеялся и воздух перестал резать горло, я с трудом выкарабкался из-под остывшего тела.
Труха была усеяна мертвецами. Огромный, серый склеп. Я брел среди неподвижных тел, спотыкаясь о чужие хвосты, пока не услышал тихий, монотонный шорох.

Она сидела в самом дальнем углу, за куском отколовшегося бетона. Тощий, перепачканный в саже комок шерсти. Она не плакала. Просто сидела и остервенело, с механическим упорством грызла кусок сухого гипса, уставившись в одну точку.
Я проследил за ее взглядом. В паре шагов лежала взрослая мышь. На левом ухе мертвой самки выделялось характерное белое пятно. Я посмотрел на дрожащего мышонка — точно такое же пятно проступало на ее ухе сквозь слой пыли.
Мой собственный ужас рвался наружу. Хотелось лечь рядом с мертвыми и просто закрыть глаза. Но глядя на ее остекленевший взгляд, я осознал нечто еще более страшное: если она сейчас сойдет с ума, я останусь здесь абсолютно один.

Я шагнул к ней не из благородства. Мной двигало эгоистичное, животное желание почувствовать рядом чужое дыхание.
Я встал прямо между ней и мертвой мышью, перекрывая обзор.

— Эй, — мой голос сорвался на жалкий писк. Я дернул ее за плечо. — Сюда смотри.

Она вздрогнула, выронила гипс и подняла на меня пустые, черные глаза.

Я оглянулся. В метре от нас лежал мертвый разведчик из авангарда. Его лапа намертво сжалась вокруг крошечного, чудом уцелевшего осколка крекера. Я подошел к телу, с силой разжал окоченевшие пальцы и вытащил крошку. Вернулся и сунул крекер ей под нос.

— Ешь. Я Кэп. А ты?
— Сайра, — хрипло выдохнула она, не сводя глаз с еды.
— Жуй, Сайра. И пошли отсюда. У труб должна остаться вода.

Мы шли через кладбище, по очереди откусывая от украденного крекера. В тот день мы вцепились друг в друга намертво.
Взросление под плинтусом измеряется не временем, а количеством пережитого голода. Проходили месяцы. Мы с Сайрой, тощие и злые, учились выживать, обгладывая жесткий картон и деля каждую каплю конденсата.

А в это время наши уцелевшие взрослые учились прятаться.

Генерал Восс, который и до зачистки не отличался храбростью, теперь собирал вокруг себя целые толпы. Он устраивал собрания в самых глубоких, глухих норах Трухи, куда не доходил даже сквозняк.

Мы сидели на задних рядах во время одного из таких сборищ. Нора была забита исхудавшими мышами. Восс возвышался над толпой, стоя на старой, потекшей батарейке. Его бока, в отличие от наших, лоснились — страх оказался отличной диетой для тех, кто распределял остатки припасов.

— Боги гневаются! — вещал Восс, трусливо поджимая хвост при каждом скрипе паркета наверху. — Желтый дым был их дыханием! Наш удел — тишина. Мы должны стать пылью. Тот, кто выйдет за периметр, навлечет на нас новую смерть!

Сайра сидела рядом со мной и меланхолично жевала кусок пожелтевшего поролона, пытаясь обмануть пустой желудок.

— Желтый дым — это обычная отрава, а не дыхание, — прошептала она, выплевывая горькую крошку. — Какой же он идиот.
— Посмотри на его загривок, — так же тихо ответил я, не сводя глаз с генерала. — Он не пропустил ни одного обеда с тех пор, как начал пугать остальных.

Толпа вокруг нас завороженно внимала каждому слову Восса. Мой живот сводило от голода, а детский испуг давно переплавился в глухую, ядовитую злобу. Они прятались не ради выживания. Они были готовы медленно сгнить заживо в этой темноте, лишь бы никогда больше не выходить на свет.

Сайра толкнула меня в бок.

— Они сдохнут здесь, Кэп. Высохнут до костей.
Я посмотрел наверх, на деревянные доски перекрытия. Я вспомнил тяжесть мертвого крыса, который оказался смелее всех этих сытых говорунов.
— Пусть дохнут, — ответил я сквозь стиснутые зубы, поднимаясь на лапы. — Бросай этот поролон. Мы идем искать воду.

Глава 14. Медный оазис

Вода — это не просто жизнь. В условиях подпольной войны вода — это боеприпасы, логистика и власть.

Стык двух труб мы называли Медным Оазисом. Металл там вечно «потел», собирая на своей зеленоватой поверхности ледяные, тяжелые капли чистого конденсата. Эту нишу жестко контролировали крысы. Их матерые патрули не подпускали нас даже на расстояние запаха, заставляя мышиный гарнизон лакать техническую, ржавую жижу из-под подтекающих батарей отопления.

Их было больше, и они были крупнее. Но мы были моложе, злее и отчаяннее.

Я не собирал никаких официальных «ударных групп». Я просто прошел по темным углам Трухи и кликнул за собой самый голодный молодняк — тех, кто вырос вместе со мной в эру Желтого Дыма и кого так же тошнило от пораженческих лекций Восса.

Сайра, ставшая гибкой и бесшумной, как тень, шла по правому флангу, цепляясь когтями за пористую монтажную пену.
Атака была стихийной и грязной, как и вся эта война. Мы не стали строить сложных схем. Пока трое наших парней внизу создавали шум, скребя когтями по бетону и вытягивая крысиный авангард на себя, мы с Сайрой подобрались по слою стекловаты прямо над их головами.

Под нами сидели трое крыс-охранников. Они лениво скалили зубы, глядя на нашу отвлекающую группу внизу.

Я коротко кивнул Сайре.

Мы навалились всем весом на огромный, отслоившийся кусок цементной стяжки. С глухим хрустом глыба оторвалась от перекрытия и рухнула вниз.

Удар был страшным. Цемент разлетелся в пыль, накрыв крысиный дозор. Один из них истошно завизжал, придавленный обломком. Паника в узком пространстве сделала свое дело. Крысы, привыкшие к позиционной войне, дрогнули перед ударом с воздуха. Они брызнули в стороны, бросив раненого, и отступили вглубь канализационных шахт.

Они оставили за собой мокрый, пахнущий холодной медью бетон.

Мы спрыгнули вниз. Я стоял прямо под трубой. С нее сорвалась тяжелая капля и с громким стуком разбилась о пол, обдав мою морду ледяными брызгами. Молодняк, забыв о дисциплине, жадно припал к лужам, отталкивая друг друга боками и жадно лакая чистую воду.

Сайра подошла ко мне. Она слизывала влагу прямо с зеленоватого металла, и ее глаза лихорадочно блестели в полумраке.

— Мы взяли его, Кэп, — тяжело дыша, произнесла она. — Оазис наш.

Когда к Медному Оазису спустился Восс со своей свитой, они замерли поодаль. Генерал смотрел на лужи чистой воды, нервно переминаясь с лапы на лапу. Он смотрел на меня. Вчера я был просто обозленным сиротой с галерки, а сегодня у меня была вода, и его авторитет рассыпался на глазах.

Но наша эйфория прервалась внезапно.

Небо над нами содрогнулось. Тяжелые, гулкие шаги Богов ударили по деревянным перекрытиям, заставив вековую пыль посыпаться нам на головы. Шаги были сбивчивыми, торопливыми. Они вели в зону Белого Кафеля.

Затем раздался звук, который эхом прокатился по всем трубам, заглушая звон капель Оазиса. Громкий, надрывный спазм. Богиню тошнило.

Восс, всё еще стоящий на почтительном расстоянии, радостно задергал усами.

— Слышите?! — пропищал он, суетливо оборачиваясь к толпе, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. — Бог болен! Они слабы! Наше терпение вознаграждено, братья! Скоро они падут сами!

Богиня исторгла пищу не из-за болезни. Сквозь вентиляцию потянуло новым запахом. Она ждала детеныша.

Для нас это значило только одно: скоро они начнут зачистку. Вытравят всё живое.

Сайра подошла ко мне вплотную. С ее мокрых усов срывались капли.
— Они пустят газ, Кэп, — прошептала она, не отрывая взгляда от потолка.
— Нет.

Я смотрел на деревянные доски над головой. Внутри меня появился привычный страх, но я тут же задавил его, до скрипа стиснув резцы. У меня не было плана или холодного расчета. Только слепая злость. Злость крысы, которой больше некуда отступать. Я просто устал бояться желтого дыма.

— Мы не будем сидеть здесь и ждать, пока они нас отравят, — хрипло сказал я, поворачиваясь к своему отряду. — Мы идем наверх.

Сайра замерла. Восс на заднем плане истерично взвизгнул, попятившись от нас, как от прокаженных.

— Наверх?! Ты безумец! — заверещал генерал, брызгая слюной. — Ты навлечешь на нас их гнев! Ты погубишь нас всех!

Я проигнорировал его. Я смотрел только на тех, кто сегодня пошел за мной в бой. На тощих, злых подростков, которые только что отвоевали свою первую воду.

— Я хочу вцепиться в них, — сказал я, чувствуя, как дрожат от напряжения мои лапы. — Прежде чем мы сдохнем.

Глава 15. Гнев Бога

Ночью человеческая спальня перестает быть просто комнатой. Она превращается в бескрайний, враждебный полигон.
Мы сидели за чугунной решеткой вентиляционной шахты, глядя на белую синтетическую степь ковра. Тишина здесь имела свой собственный вес — она давила на барабанные перепонки, прерываемая лишь мерным, тяжелым гулом. Это дышал Бог. Звук его легких напоминал работу огромного компрессора где-то в недосягаемой вышине.

Рядом со мной сидел один из парней, увязавшихся за нами от Медного Оазиса. Он непрерывно, маниакально тер морду передними лапками, счищая с усов несуществующую пыль. Бессмысленный рефлекс перед лицом чего-то непостижимо огромного.

Его когти громко скребли по шерсти. Это начинало действовать на нервы.

Я протянул лапу и жестко прижал его к полу.

— Хватит, — прошептал я. — Ты сдираешь себе кожу.
— Я... я просто хочу быть чистым, Кэп, — его голос дрожал. — Если мы не вернемся...
— Если мы не вернемся, нас выкинут в мусорное ведро вместе с грязью, — отрезал я, глядя ему в глаза. — Оставь усы в покое. Мне нужны твои зубы, а не твоя чистота. Понял?

Парень судорожно сглотнул и замер. Я отпустил его и посмотрел на Сайру. Она принюхалась к потоку прохладного воздуха, идущему из комнаты, и коротко дернула ушами в знак готовности.

Мы начали спуск.

Ворс ковра поглощал шаги, превращая нас в беззвучные тени. Подъем по сброшенному на пол одеялу занял целую вечность. Мы карабкались по отвесной скале из ткани, цепляясь когтями за толстые нити. Ткань пахла резким, химическим порошком, от которого слезились глаза и полностью пропадало обоняние. Мы поднимались вслепую.

Наконец мы перевалили через край и вышли на гладкое плато матраса.

Бог лежал на спине. Одна его гигантская рука свешивалась с края. В бледном свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь жалюзи, эта рука казалась теплой, пульсирующей глыбой.

Никаких команд не было. Мы просто замерли на краю простыни, парализованные собственным безумием. Мое сердце билось так сильно, что, казалось, сейчас сломает ребра. Во мне не было плана. Я просто хотел, чтобы эта огромная, дышащая гора почувствовала хотя бы каплю той боли, которой мы давились каждый день.

Я бросился вперед, открыл пасть и, не глядя, сомкнул челюсти на мягкой плоти возле гигантского ногтя.

Я не знал, что должно произойти. Кожа оказалась толстой и упругой. Мои резцы скользнули, но я сжал челюсти сильнее, с трудом прорывая неподатливую плоть. На язык хлынуло горячее и соленое.

Это была самая обычная кровь.

И тут я понял свою главную ошибку. Я не учел их рефлексы.

Бог дернулся от внезапной боли со слепой, животной силой. Гора вздыбилась. Пространство под нами содрогнулось в мощнейшем сейсмическом толчке.

Раздался оглушительный, хриплый вскрик, но я едва его услышал — страшный рывок уже отбросил меня в сторону. Я кубарем полетел по скомканным простыням, теряя ориентацию.

Огромная рука метнулась к прикроватной тумбе. В воздухе мелькнул свернутый в плотную трубку тяжелый рулон бумаги.
Бог не целился. Он просто ударил по тому месту, где секунду назад копошились мы.

Удар был такой силы, что пружины под нами сыграли, как катапульта. Нашего молодого бойца просто подбросило в воздух. Я даже не услышал его писка. Его отшвырнуло в пропасть спальни. Второй, глухой удар бумаги по ковру где-то далеко внизу известил о том, что мы понесли первые потери.

Мы с Сайрой рухнули следом. Мы не спускались — мы падали, отчаянно цепляясь когтями за волокна одеяла. Нырнули в спасительную тьму под плинтусом и бежали, пока легкие не начали гореть огнем.

Мы ничего не добились. Мы лишь разбудили гнев.

На следующее утро в Трухе стояла зловещая, мертвая тишина. Никто не пошел к Медному Оазису. Никто вообще не выходил из нор.

Я вышел в главный тоннель, ведущий на кухню, и остановился.

Воздух был тяжелым. Прямо перед нами, полностью перекрывая проход, лежал широкий картонный квадрат. Он был густо залит вязким, полупрозрачным полимером. От него исходил приторный, химический запах синтетического арахиса. Тот самый запах, в котором умер мой отец.

Я посмотрел наверх, к вентиляционной шахте — там желтел такой же квадрат. Я метнулся к резервному лазу у батареи — запечатан.

Бог не стал тратить на нас газ. Он выбрал осаду. Он методично, безжалостно заблокировал каждую щель, превратив наш дом в герметичную ловушку. Смерть больше не текла по трубам — она просто ждала нас у каждого выхода.

Сайра подошла сзади. Она долго смотрела на блестящую янтарную поверхность клея. В самом центре картонки уже билась насмерть прилипшая муха, медленно осознающая свою участь.

— Ну вот и всё, Кэп, — тихо, без слез, произнесла Сайра. Ее голос звучал абсолютно ровно. — Мы мертвы.

Глава 16. Бумажный мост

Старейшины капитулировали быстрее, чем полимер на клеевых ловушках успел покрыться пылью.

Уже к полудню Генерал Восс созвал экстренное заседание в самой глубокой норе Трухи. Его щеки тряслись, когда он вещал о «стратегическом терпении» и «режиме глубокой консервации». В переводе на понятный язык это означало: мы будем сидеть в темноте, жрать собственные экскременты и ждать, пока умрем от обезвоживания, лишь бы не злить Богов еще больше.

Толпа слушала его с покорностью обреченных. Они были готовы гнить заживо. Но я слишком хорошо помнил, как пахнет смерть под плинтусом.

Я развернулся и ушел с собрания, даже не дослушав речь генерала. Лапы сами принесли меня к запечатанному выходу в спальню.

Картонный квадрат полностью перекрывал амбразуру под плинтусом. От края до края — сплошное желтое, блестящее озеро клея. За ним виднелся кусок ковра и брошенные ночным ураганом плотные листы бумаги — остатки того самого рулона, которым Бог размазал нашего парня.

Сайра неслышно подошла сзади. Она встала рядом, молча глядя на янтарную преграду.

Во мне не было надежды. Был только холодный расчет смертника: умереть в прыжке от удара о пол или приклеиться к картону — это, по крайней мере, быстрее, чем медленное удушье в Трухе вместе с Воссом.

Я подобрался, оценивая расстояние.

— Даже не думай, — Сайра преградила мне путь, уперевшись лапами в мою грудь. Ее зрачки были расширены от ужаса. — Ты не долетишь, Кэп. Ты приклеишься.
— Отойди, — я глухо зарычал, отталкивая ее в сторону. — Я лучше сдохну на свету, чем в этой норе.

Я сжался в пружину, закрыл глаза и бросил свое тело вперед, прямо над блестящей смертельной поверхностью.

Я не долетел. Задние лапы коснулись зоны поражения. Я приготовился к вязкому, неотвратимому захвату, к тому, что сейчас мои суставы намертво зафиксирует клей, и я буду биться в нем, отрывая от себя кожу, как мой отец.

Но вместо влажного хлюпанья под лапами скользнуло что-то сухое и неестественно гладкое.

Я открыл глаза. Я лежал на самом краю ловушки, но мои когти не касались клея. Они упирались в кусок плотной, скользкой бумаги — оторванный лист того самого рулона, который занесло сквозняком прямо в центр желтого озера. Бумага намертво прилипла к картону, образовав абсолютно сухой, безопасный островок размером с половину моего тела.
Инстинкт выживания сработал быстрее, чем я успел испугаться.

Я осторожно перенес вес на передние лапы, оттолкнулся от гладкой бумаги и спрыгнул на спасительный ворс ковра. Обернулся. Сайра смотрела на меня сквозь щель, ее усы мелко подрагивали.

— Сайра! — мой голос эхом ударил в своды тоннеля. Я указал когтем на разорванные листы, валяющиеся рядом со мной. — Собирай всех, у кого еще остались зубы и кто не хочет сдохнуть от жажды!

Они пришли. Исхудавшие, злые, потерявшие веру во всё. Они толпились у амбразуры, глядя на меня через желтую пропасть клея.

— Рвем на куски! — скомандовал я, впиваясь зубами в край плотной бумаги. — Бросаем на клей. Строим мост!

Это была самая абсурдная строительная операция в нашей истории. Сайра и еще несколько крепких мышей перепрыгнули на мой спасительный островок.

Мы работали исступленно.

— Тьфу, дрянь, — выплюнул один из бойцов кусок бумаги, морщась от едкого, химического вкуса.
— Жуй и плюй дальше! — рявкнул я, отрывая очередной кусок с напечатанным на нем улыбающимся человеческим лицом. — Укладывай плотнее, иначе лапы увязнут!

Слюна пересохла, челюсти сводило судорогой от жесткого глянца. Мы прокладывали трассу через минное поле, используя слова и лица Богов как строительный материал.

К ночи переправа была готова. Бумажный мост, неровный, склеенный нашей слюной и пылью, соединил мертвую зону Трухи с оперативным простором спальни.

Мы пересекли периметр без единой потери.

Воздух в комнате снова вибрировал от ровного, глубокого дыхания. Бог спал, уверенный в своей абсолютной безопасности. Он думал, что отгородился от нас непреодолимым химическим барьером. Он забыл, что жизнь, загнанная в угол, плевать хотела на химию.

Я стоял на ковре и смотрел на свисающую с матраса руку.

— Идите к трубам, — бросил я Сайре. — Напои отряд.
— А ты? — она настороженно посмотрела наверх.
— А у меня осталось одно незаконченное дело.

Я в одиночку поднялся по ножке прикроватной тумбы и перебрался на простыню. Бог лежал в той же позе. Я подошел к тому же самому пальцу. На коже виднелась засохшая царапина — жалкий след моей вчерашней атаки.

Зачем я вернулся? Я не знал. Во мне не было плана победы. Это была просто тупая, упрямая злоба мелкого существа, которое хотело укусить гору. Я вспомнил смрад канализационных труб, вспомнил привкус гниющей фанеры и всю многолетнюю грязь нашего подземелья, которая сейчас кипела в моей нечистой слюне.

Я открыл пасть и вонзил зубы прямо в старую рану. В этот раз я прокусил глубже, разрывая струпья, стараясь достать до мяса. Я втирал в его открытую кровь всю заразу и ненависть Трухи.

Бог вздрогнул во сне. Он слабо отмахнулся рукой, сбрасывая меня на мягкий ковер, но не проснулся. Он просто перевернулся на другой бок, тяжело вздохнув.

Я приземлился на все четыре лапы. Во рту стоял горячий, металлический привкус чужой крови. Я развернулся и растворился в темноте, уходя по бумажному мосту обратно в Труху.

Глава 17. Падение Бога

Боги живут в постоянном, подавляющем движении. Когда их движение прекращается, меняется сам климат.
На следующий день спальня пропиталась тяжелым, кислым запахом жара и влажной кожи. Стерильный, колючий холод исчез. Бог больше не патрулировал периметр. Он лежал на спине, и его мерный, глубокий гул превратился в прерывистый, булькающий скрежет. Словно внутри огромной горы лопнула труба, и теперь она захлебывалась собственными жидкостями.

Мы с Сайрой сидели в густой тени под прикроватной тумбой и наблюдали.

— Почему он просто лежит? — нервно дернула усами Сайра, прижимаясь к ножке тумбы. — У него нет ран. Никто не прокусил ему горло.

В нашей окопной логике враг падает только тогда, когда ему ломают кости или травят газом. Болеть молча мы не умели.

— Не знаю, — мрачно ответил я, не сводя глаз с нависающего над нами матраса. — Может, копит внутри новый яд. Если он встанет — сразу уходим под плинтус.

Но он не вставал. Богиня суетилась вокруг него. Она прикладывала к его лицу мокрые куски ткани, издавала странные, скулящие звуки и постоянно говорила в свой светящийся прямоугольник. В ее голосе не было привычного ледяного равнодушия. В нем был животный, первобытный страх. И этот страх Богини пугал меня больше, чем булькающий хрип Бога.

Мы просидели в засаде до глубокой ночи.

Внезапно тишину спальни разорвал долгий, клокочущий звук. Он прозвучал так, словно из горы с шумом выходил последний воздух. Грудная клетка Бога поднялась высоко вверх, тяжело опустилась и замерла.

Спустя секунду с края матраса соскользнула огромная рука. Она рухнула вниз и с глухим, тяжелым стуком ударилась о ковер всего в нескольких дюймах от нашего укрытия. Та самая рука. Тот самый палец.

Мои мышцы рефлекторно сжались. Я впился когтями в ворс ковра, ожидая удара. Ожидал, что сейчас пальцы сомкнутся, схватят меня и раздавят. Но рука лежала неподвижно. Пальцы были неестественно расслаблены.

— Кэп, стой, — прошипела Сайра, когда я сделал осторожный шаг из тени. — Это засада. Он ждет, пока ты вылезешь.

Я не слушал. Во мне вскипела тупая, мстительная злоба. Враг был уязвим, и инстинкт требовал напасать. Я медленно вышел на открытый ковер. Каждый шаг давался с трудом — инстинкт самосохранения вопил, требуя вернуться в темноту.

Я подобрался вплотную к гигантской ладони. Открыл пасть и, вложив в челюсти всю силу, на которую был способен, снова вонзил зубы в плоть.

Я ждал вкуса горячей, пульсирующей крови. Ждал взрыва ярости, крика и сокрушительного удара тяжелым рулоном бумаги.

Но мои резцы сомкнулись на чем-то, что больше напоминало сырую, остывшую глину. Крови не было. Плоть была холодной, тяжелой и абсолютно безразличной. Рука даже не дрогнула. Я укусил пустоту.

Я разжал челюсти. Шерсть на моем загривке встала дыбом от неестественного ужаса. Живые существа так не пахнут и не ощущаются. Я попятился назад, не сводя глаз с мертвой руки, развернулся и пулей метнулся обратно в темноту под тумбу.

— Что там? — выдохнула Сайра, когда я тяжело привалился к стене рядом с ней.
— Он пустой, — меня трясло. — В нем больше ничего нет.

Не успели мы осмыслить это, как потолок комнаты вдруг озарился тревожными синими и красными вспышками, бьющими с улицы. Свет скользил по обоям, разрезая полумрак. Входная дверь с грохотом распахнулась.

Внутрь вошли другие Боги, облаченные в белые, шуршащие шкуры. На их шеях висели черные гибкие трубки. Они двигались быстро, тяжело ступая огромными ботинками.

Мы вжались в ковер, стараясь слиться с ворсом. Чужаки склонились над кроватью и начали проводить свои непонятные ритуалы. Они достали длинные тонкие шланги и блестящие острые иглы, протыкая кожу Бога.

— Шланги... — Сайра судорожно сглотнула, ее глаза расширились от ужаса. — Они принесли шланги, Кэп. Как тогда.
— Они накачивают его химией, — прошептал я, чувствуя, как паника сдавливает горло. — Готовят новую зачистку. Не двигайся.

Мы ждали, что сейчас из трубок повалит сладковатый, удушливый маслянистый дым. Но чужаки лишь суетливо переговаривались, светили какими-то мелкими фонариками в глаза Бога и качали головами.

Затем они сделали то, что окончательно сломало наше понимание их мира. Они не стали травить нас. Они подсунули под тяжелую тушу Бога что-то белое и плотное, подняли его и просто унесли из комнаты.

Для нас это выглядело как абсолютная, пугающая магия. Огромная, непобедимая гора, которая еще вчера сотрясала дом своими шагами, просто исчезла. Растворилась за пределами нашего мира.

Дверь захлопнулась. Тревожные вспышки на потолке погасли.

В спальне осталась только Богиня. И мы.

Глава 18. Коронация

Мы с Сайрой всё еще сидели в тени под тумбой, не смея пошевелиться. Богиня не ходила по комнате, не включала свет. Она медленно сползла по стене и села прямо на пол, прислонившись спиной к пустой кровати.

Она обхватила колени руками и начала издавать странные, прерывистые звуки. Это не было похоже на рычание перед атакой или скулеж раненого зверя. Это был глухой, надрывный ритм, от которого содрогались ее плечи. Из ее глаз катилась прозрачная влага. Тяжелые, крупные капли падали на полированный дубовый паркет, разбиваясь о дерево блестящими брызгами.

Мы наблюдали за этим с холодным оцепенением. В мире, где каждый день — это борьба за выживание, вода, вытекающая из глаз просто так, казалась бессмысленной, пугающей тратой ресурсов.

Потом она встала. Ее движения были тяжелыми, словно воздух в комнате внезапно стал гуще. Она собрала вещи в сумки, не глядя по сторонам, и вышла за дверь.

Громкий щелчок замка прозвучал как выстрел. Дом впервые за всю свою историю погрузился в звенящую, абсолютную тишину. Больше не было шагов. Не было голосов. Только пустота.

Мышиный гарнизон почувствовал эту пустоту. Сначала из-под плинтуса показался один дрожащий нос. Затем второй. Они начали выползать из Трухи неуверенно, по одному, прижимаясь животами к полу. Сначала молодняк, затем штурмовики, а за ними — сам Генерал Восс, чьи жирные бока смешно подрагивали от каждого шороха.

Они осторожно подошли к влажным пятнам, оставшимся после Ирмы. Кто-то из разведчиков опустил мордочку, принюхался и лизнул паркет.

— Соль... — тихо пискнул он.

Толпа дрогнула и бросилась вперед. Они жадно, отталкивая друг друга боками, слизывали влагу Богини. Они вылизали паркет досуха, до скрипа дерева, выдирая друг у друга из-под носа последние соленые капли.

А затем они замерли и посмотрели на меня.

Я вышел из-под тумбы и остановился посреди ковра. Сайра встала рядом.

Генерал Восс, тяжело дыша после давки, сделал шаг вперед. Он посмотрел на пустую кровать, затем на меня. На моих усах всё еще блестела засохшая кровь Бога. Я был последним, кто вцепился в гору перед тем, как она исчезла.

Восс прижал уши к затылку. Он медленно опустился на передние лапы и распластал свое жирное брюхо по ворсу ковра в позе абсолютного, безоговорочного подчинения. За ним рухнул весь авангард, а потом и вся Труха. Сотни глаз смотрели на меня снизу вверх. Гора исчезла, а я стоял на ее месте.

Они начали пищать. Сначала тихо, вразнобой. Кто-то ритмично застучал хвостом по паркету. Затем их голоса слились в единый, монотонный, фанатичный гул. Это был гимн.

Слепой, оглушающий писк сотен существ сфокусировался на мне и Сайре. И тогда я узнал, что чужая вера имеет массу. Она материальна. И она ломает кости.

Эта вера вдавила меня в ворс ковра. Мой скелет, созданный лишь для того, чтобы протискиваться в узкие щели, начал с влажным, тошнотворным хрустом растягиваться.

Сайра закричала — уже не тонким писком, а низким, рвущим гортань воем. Я повернул голову и увидел, как ее бьет о паркет. Лапы неестественно вытягивались, суставы выворачивались наизнанку, со щелчками вставая в новые пазы. Серая шерсть сползала клочьями, как грязная пена, обнажая стремительно светлеющую, голую кожу.

Агония ослепляла. Череп трещал по швам: кости расходились, освобождая место для нового, невыносимо тяжелого мозга. Мышцы рвались, с силой натягиваясь на растущий каркас. Пространство спальни, еще секунду назад казавшееся бескрайним миром, начало стремительно сжиматься. Мебель оседала, а потолок надвигался.

Первый вдох обжег новые, огромные легкие.

Я открыл глаза.

Паркет оказался далеко внизу. Мои передние лапы превратились в длинные, бледные руки с плоскими, совершенно бесполезными для рытья ногтями. Я стоял на двух ногах. Голую кожу обдало холодом комнаты.

Рядом, тяжело дыша и цепляясь за край матраса, поднималась Сайра. Высокая. Бледная. В ее глазах больше не было мышиного страха. Только холодный покой тех, кто смотрит на мир сверху вниз.

Мы больше не были мышами. Слепая вера Трухи вылепила из нас то, чему они поклонялись. Мы стали Богами.
Я посмотрел вниз. Сотни крошечных, серых комочков копошились у моих босых ног, задрав мордочки вверх. Они казались такими жалкими. Такими хрупкими. Одно мое неловкое движение могло раздавить десяток из них. Один звонок дератизаторам — и желтый дым выжжет их легкие.

Но я помнил смерть отца в липком янтаре.

«Я не стану одним из них, — подумал я, чувствуя, как вместе с новым телом во мне расцветает пьянящая снисходительность. — В моем мире больше не будет отравленного картона. Я буду милосердным».

Я подошел к проигрывателю. Мои новые длинные пальцы интуитивно, словно всегда знали этот механизм, опустили рычаг. Игла с мягким треском коснулась винила, и комнату заполнила светлая грусть ноктюрна Шопена.

Затем я пошел на кухню и открыл гудящий холодильник. Достал самый дорогой кусок крафтового сыра и откупорил бутылку Мерло.

Вернувшись в спальню, я раскрошил сыр прямо на идеальный паркет. Наклонил бутылку, и густое вино пролилось на доски, образуя сверкающую лужу.

Классическая музыка обволакивала меня. Я стоял посреди комнаты с хрустальным бокалом в руке и смотрел, как мой народ, давя друг друга, жадно бросается к сыру и лакает дорогое вино. Я смотрел на них с легкой, почти аристократичной улыбкой, искренне веря, что моя доброта только что навсегда изменила этот мир.