Тайга: Восемь страшных историй

Тайга может быть опасна из-за климатических условий, обитания животных и насекомых, а также из-за деятельности человека и различной мистики. (много текста)


12 фото. via

Это сообщение отредактировал Marv25 - 14.03.2026 - 21:20

История первая.

Я геолог-съемщик. Моя работа — это сотни километров пеших маршрутов по местам, где зверя встретить проще, чем человека. Я привык к тотальному одиночеству, к давящей тишине тайги, к тому, что полагаться можно только на себя, карту и компас. Я не верю в байки, я верю в минералогию, физику и тектонику плит.

В тот сезон я работал в глухом междуречье в северных широтах. Места тяжелые, заболоченные. Жара стояла аномальная — за тридцать, гнус жрал немилосердно, вода во фляге нагревалась до состояния противного теплого супа и не утоляла жажду.

На третий день маршрута, уже на пределе сил, я вышел к урочищу — месту, где когда-то очень давно была деревня, а теперь остались только заросшие бурьяном ямы от фундаментов да пара сгнивших нижних венцов срубов в траве. На моих картах этого поселения не было никогда.

Жажда мучила страшная, язык прилипал к нёбу. Мои запасы воды подходили к концу, а до ближайшего чистого ручья было еще несколько часов тяжелого бурелома. И тут, посреди крапивы выше человеческого роста, я увидел его.

Колодец.

Он сохранился на удивление хорошо для такого мертвого места. Сруб из мореной лиственницы почти не сгнил, только посерел и стал твердым, как камень. Ворота с цепью давно не было, но шахта была чистой, не заваленной мусором.

Я посветил фонариком вниз. Глубина была приличная. На дне неподвижно стояла вода — черная, как нефть, в темноте колодца, и абсолютно спокойная. Оттуда тянуло таким желанным, ледяным холодом, что у меня пересохло в горле еще сильнее.

Я знал золотое правило полевика: пить из старых заброшенных колодцев нельзя. Там может быть органика, трупный яд, бактерии. Но жажда — это инстинкт, который глушит голос разума. У меня был с собой котелок и моток крепкого капронового шнура. Я привязал котелок и опустил его вниз.

Он коснулся поверхности с гулким, эхом отдавшимся плеском. Я зачерпнул, быстро поднял.

Вода в котелке оказалась обманчиво, кристально прозрачной. Ледяная, от нее мгновенно запотели стенки алюминиевой посудины. Ни запаха тины, ни болота. Пахло талым снегом и глубокой, чистой землей.

Я не удержался. Не стал тратить время и силы на кипячение, не стал бросать обеззараживающие таблетки, которые портят вкус. Я просто припал к краю котелка и начал жадно пить.

Это была самая вкусная вода в моей жизни. Она обжигала холодом пищевод, казалось, мгновенно всасывалась в кровь, проясняла голову. Я выпил все до дна, полтора литра, и почувствовал, как силы возвращаются. Набрал обе фляги про запас и пошел дальше по маршруту, искать место для ночевки.

Странности начались через час, когда солнце начало садиться.

Сначала это было похоже на слуховые галлюцинации от переутомления. Идешь по лесу, и вдруг кажется, что кто-то окликнул тебя по имени, да так отчетливо, совсем рядом. Оборачиваешься — никого, только стена тайги и шум ветра в вершинах сосен.

Потом я стал ловить себя на чужих мыслях. Я шел по азимуту, механически считая шаги, а в голове крутились обрывки фраз, которые я никогда не использовал. Какие-то старые деревенские присказки, забытые слова, названия предметов крестьянского быта, которых я в глаза не видел.

Я списал это на стресс и жару. Добрался до удобной сухой поляны, поставил палатку, развел костер. Решил, что надо поесть горячего и лечь спать пораньше.

Я сидел у огня, в тишине, помешивая ложкой гречневую кашу с тушенкой. И вдруг моя правая рука сама по себе, непроизвольным, отточенным движением, размашисто перекрестила рот. Я человек сугубо светский, от религии далекий. Я никогда в жизни так не делал, это было не мое движение.

Я замер с ложкой в руке, с ужасом глядя на свои собственные пальцы, которые только что меня не послушались.

В голове нарастал гул. Это был не шум крови в ушах от давления. Это было похоже на то, как если бы в пустой комнате включили старое радио на полную громкость, настроенное между станциями.

Шепот. Десятки, сотни голосов. Мужские, женские, детские, стариковские. Они шептали одновременно, перебивая друг друга, плача, ругаясь, молясь, жалуясь.

— ...где же корова наша, кормилица, сгинула в болоте...
— ...холодно, маменька, ноженьки совсем озябли, нету сил...
— ...спрячь зерно подальше, в яму, найдут ведь ироды, с голоду помрем...
— ...зачем же ты, Марфа, за него пошла, он же тебя со свету сживет...

Я схватился за голову, сжимая виски, пытаясь заглушить этот хор. Но он звучал не снаружи. Он резонировал внутри моего черепа.

Та вода. Колодец.

До меня дошло. Это был не яд и не бактерии. Это было что-то другое, за гранью моего понимания. Вода в том месте, в том замкнутом срубе, десятилетиями работала как накопитель. Как биологический жесткий диск. Люди жили там, пили из него, и вода «записывала» их. Их страхи, их последние мысли, их личности, их боль.

И теперь, выпив эту ледяную, чистую влагу, я впустил этот архив в себя.

Они просыпались в моем мозгу. Они боролись за контроль над живым телом.

Мой рот открылся против моей воли. Мои связки напряглись, выдавливая чужой, хриплый, прокуренный бас:

— А ну, поди сюда, стервец, я те покажу, как батю не слушать!

Через секунду голос сменился на тихий, визгливый бабий плач:

— Ой, горюшко мое, ой, да на кого ж ты нас покинул...

Я терял себя. Мое собственное «Я» — геолога Алексея, тридцати пяти лет, рационалиста с высшим образованием — тонуло в этом ледяном океане чужих, давно прожитых жизней. Я забывал, кто я. Я одновременно был суровым мужиком, умирающим от голода ребенком, замерзающим в лесу стариком.

Я вскочил, опрокинув котелок с кашей в костер. Меня шатало. Тело больше не принадлежало мне полностью. Одна нога хотела бежать в лес, другая — лечь на землю и ждать конца. Левая рука пыталась схватить топор, правая — судорожно шарила по груди в поисках несуществующего оберега.

Я понимал одно: если я сейчас сдамся, если перестану бороться, меня не станет. Мое тело найдут в тайге, и врачи напишут «острый психоз» или «белая горячка». Но я буду жив, заперт внутри собственного черепа, погребенный заживо под тысячами чужих воспоминаний.

Мне нужен был якорь. Что-то, что есть только у меня. То, что делает меня мной, а не ими.

Я упал на колени перед рюкзаком, разбрасывая вещи дрожащими, не слушающимися руками. Нашел свой полевой дневник. Твердая синяя обложка, страницы в клеточку, исписанные моим почерком, моими терминами.

Я открыл его. Формулы. Описания геологических обнажений. Азимуты. Индексы пород. Сухие, твердые факты. Моя реальность.

Я начал читать вслух, перекрикивая хор в своей голове.

— Пикет сорок два! Обнажение песчаников! Слоистость косая, падение на северо-запад, угол двенадцать градусов! Включения конгломератов! Мощность пласта два метра!

Мой голос дрожал, срывался то на чужой плач, то на ругань, но я продолжал читать. Я цеплялся за каждое знакомое слово, как за спасательный круг в шторм.

— Образец номер четыре! Кварцит серый, мелкозернистый, массивная текстура!

Я заставлял свой мозг работать в привычном, профессиональном режиме. Я вытеснял чужой хаос своей структурированной логикой. Голоса в голове завыли громче, они не хотели уходить обратно в небытие, они требовали жизни, требовали моего тела.

Я чувствовал, как вода внутри меня — та самая проклятая вода — стала ледяной. Меня трясло в ознобе, зуб на зуб не попадал. Я подполз к костру, почти вплотную к огню. Жар обжигал лицо, плавил синтетику штанов, но внутри меня был ледник.

Я читал дневник всю ночь. Я охрип, горло саднило, но я не останавливался ни на секунду. Я перечитывал свои сухие записи по двадцатому кругу, заставляя себя визуализировать каждый камень, который я описал, каждый пройденный километр маршрута.

К рассвету, когда небо посерело, голоса начали стихать. Они превратились в неразборчивый шум на периферии сознания, а потом и вовсе исчезли, словно радиостанция ушла из эфира, оставив только белый шум.

Я лежал у потухшего костра, обессиленный, пустой, но это была моя собственная пустота. Я снова был собой.

Я не знаю, что это было. Наука не знает таких явлений. Возможно, есть места, где земля хранит память слишком хорошо, и стоячая вода становится ее проводником.

Я собрал лагерь и ушел оттуда так быстро, как мог. Я сделал крюк в пятнадцать километров по болотам, лишь бы обойти то урочище стороной. Воду из фляг, набранную в том колодце, я вылил на землю, не оставив ни капли.

Теперь я пью только кипяченую воду. И только ту, что набрал в быстрых, проточных ручьях. Потому что стоячая вода помнит слишком много. И я больше никогда не хочу слышать, о чем она молчит.
@ Дмитрий RAY

История вторая.

Я слышал эту историю пару лет назад в деревне. Трое друзей-охотников поехали в лес на открытие охотничьего сезона — взяли ружья, выпивку, собак, загрузили в «УАЗы» и отправились в путь. Дорога была недолгой, благо в наших краях тайга под боком. Приехали на делянку, затопили баню, приготовили поесть. Сели, покушали и пошли мыться — в предбаннике был столик, там приняли по 100 грамм и начали париться. Моются, моются, и тут стук в окно. Посмотрели, а там никого. Ну, думают, почудилось. Опять парятся, опять стук, на этот раз в дверь. Они дверь открыли и видят — возле бани следы непонятные. Все были охотники бывалые, но таких следов не видали отродясь. И вдруг в кустах раздалось противное хихиканье.

Мужики подумали, что градус в голову ударил, надо столик сворачивать и в дом перебираться. На том и порешили.

Сидят дома, ружья готовят, слышат — собаки заскулили и топот слышен, потом в бане дверь — хлоп! Они опешили, вышли, а дверь заперта. Глянули в окно — а там спиной к ним девка плескается, низкая, неказистая, а лицом как повернётся... Мужики сразу в дом собак загнали, двери закрыли.

Лицо-то было страшное, глаза навыкате, нос крючком и рот — бездна с острыми иглами, и когтища на руках. Уже смеркалось, ну что было делать?

Дверь на засов, один печь топит, один кушать на горелке готовит, другой с ружьём сидит. Печь разгорелась, и тут стук по дымоходу и визг из трубы, потом звуки, будто кто-то обратно покарабкался. Мужики опешили.

Настала поздняя ночь. Раздался стук в дверь и голос произнёс: «Отпирай, давай знакомиться!» — да такой противный, страшный. Мужики спросили: «А вы кто?», а им в ответ: «Хозяева!». Один додумался перекреститься, углы перекрестить и соль у окна и двери посыпал. И стали кричать: «Уходи, нечистая!». Дом ходуном заходил, кто-то матом орал, бегал вокруг, грохотал, злобно ржал и всякие другие звуки издавал, собаки в угол забились, мужики стали белее мела. Под утро окно вылетело, там показалось существо на копытах, стоит, смотрит и кричит: «Всех вас погублю, слышите, всех!». Стоит, а за соль не заходит. Тут время подошло к рассвету, и он просто испарился, шум утих.

Мужики взяли сумки, собак — и драпом до машин, поехали домой. Вокруг дома всё было утоптано, как будто табун лошадей прошёл. Потом на эту делянку никто не ездил, поросла она вся, дурная слава о ней ходила...©

История третья.

Урал-4320 — машина надежная, как кувалда. Ей плевать на дорогу, ей подавай направление. Но тайга в этом году стояла какая-то… густая. Жирная. Запах дизеля и пота в кабине смешивался с ароматом прелой хвои и болота, пробивающимся сквозь щели в уплотнителе. Я шел вторым рейсом за день, руки гудели от руля, а веки наливались свинцом. Стандартный, мать его, рабочий день.

Всё началось с навигатора. Этот китаец на присоске, который обычно исправно показывал просеки, вдруг моргнул и выдал альтернативный маршрут. "Срезка, экономящая два часа" — заманчиво для уставшего водилы. Поворот был неприметным, заросшим ивняком, но колея уходила вглубь, четкая и глубокая. Я повернул.

Через километр лес сомкнулся над кабиной. Свет фар выхватывал из темноты лишь стволы сосен, стоящие плотно, как решетка. Колея под колесами стала жесткой, почти бетонной, хотя вокруг должна была быть болотина. И тут я заметил одежду.

Сначала это была старая куртка, висящая на суку, словно кто-то оставил её просохнуть. Через сто метров — рваный свитер. Дальше — джинсы, детские колготки, старое пальто с меховым воротником. Они висели на каждом дереве вдоль дороги. Тысячи предметов одежды. Выцветшие, гнилые, покрытые мхом. Они не были похожи на пугала. Это выглядело как гардероб огромного, мертвой квартиры, вывернутый наизнанку среди тайги. Пахло от них плесенью и… старой, залежалой пылью, которой в лесу быть не должно.

Я хотел сдать назад, но колея за мной словно исчезла. Лес схлопнулся. Оставался только путь вперед, сквозь этот коридор из тряпок. Скорость упала до пешеходной. Тяжелый Урал шел тяжело, натужно ревя мотором, будто продирался сквозь густой кисель.

Это сообщение отредактировал Marv25 - 14.03.2026 - 21:31

И тут я посмотрел в правое зеркало заднего вида.

Сзади, метрах в пятидесяти, шел лесовоз. Яркие фары-искатели слепили, но я узнал эту машину. Узнал по характерной вмятине на правом крыле (в прошлом году о лесину приложил) и по наклейке «Россия» на лобовом. Это был мой Урал. Точная копия. Даже номера были те же, только зеркально перевернутые.

Кабина того лесовоза была освещена тусклым, зеленоватым светом. И за рулем сидел водитель.

У него не было лица. Точнее, оно было, но в стадии... растворения. Серая, дряблая кожа свисала лоскутами, обнажая желтую кость скулы. Пустые глазницы были устремлены строго на меня. Челюсть отвисла в беззвучном, неживом оскале. На нем была та же самая фланелевая рубашка, что и на мне сейчас. Гниющий двойник вел мою машину за мной же по этой проклятой просеке.

Угроза жизни стала осязаемой. Я чувствовал, как с каждым метром, что этот двойник проходит за мной, я сам становлюсь… легче. Теряю вес. Мои руки на руле начали сереть, кожа натягиваться, а в голове зазвучал чужой, неживой ритм. Система «Чужой колеи» ассимилировала меня. Тот, сзади — это был мой финал, который нагонял меня.

Паника ударила в виски, но я заставил себя думать. Если это система, у неё есть правила. Главное правило — ехать по колее. Одежда — это отметки тех, кто не смог свернуть, кто стал частью этого гардероба.

Я рванул рычаг раздатки, блокируя дифференциал. Газ в пол. Урал взревел, выплевывая черный дым. Я не стал тормозить, я не стал пытаться уйти от двойника по дороге.

Я резко выкрутил руль вправо. Прямо в строй сосен, увешанных мертвой одеждой.

Удар был страшным. Металл заскрежетал, стекло лобового пошло трещинами. Я продирался сквозь чащу, сминая подлесок, разрывая гнилую одежду, которая летела в кабину сквозь разбитые окна. Я не смотрел в зеркала. Я просто давил газ, чувствуя, как с каждым сломанным деревом, с каждым нарушением «правильного» пути, свинцовая тяжесть покидает мое тело. Я ломал систему её же собственным лесом.

Через время, которое длилось, может быть, минут пять, лес резко расступился. Я вышел на реальную асфальтированную трассу. От удара Урал заглох.

Я сидел в тишине, нарушаемой только шипением пробитого радиатора и треском остывающего металла. Руки дрожали так, что я не мог вытащить сигарету. Я осторожно посмотрел в правое зеркало. Пустая ночная трасса. Никаких лесовозов. Никаких двойников.

Я добрался до базы на честном слове. Урал был в хлам: кабина помята, крылья сорваны, лобовое в сетке трещин. Механик долго матерился, осматривая повреждения.

— Серёга, ты где так машину уделал? Сосны тащил через чащу? Вся кабина в тряпках каких-то гнилых…

Я молчал. Я не стал говорить, что я продал этот разбитый Урал за копейки в тот же день. Я больше не езжу за рулем лесовоза. И если навигатор предлагает мне «срезку», я всегда еду по старой, проверенной, асфальтированной дороге. Даже если это крюк в сто километров. Потому что я знаю: иногда чужая колея — это не просто дорога. Это ловушка, в конце которой ты встретишь самого себя. Гниющий образ, ожидающий твою одежду.
@ Дмитрий RAY

История четвертая.

Вот и я решил поделиться двумя необычными, необъяснимыми историями. Про то, как сначала в лесу, а потом уже на болоте повстречался не пойми с кем. Я не единственный кто с этим неизвестным пересекался. У нас раньше, по рассказам деда и бабушки, всё подобное называли одним словом «окаянный». Раньше мои близкие часто бывали в лесу. Весной занимались охотой, летом — рыбалкой, сбором грибов и ягод, косили траву, заготавливали дрова, а зимой работали углежогами. Поэтому приходилось сталкиваться с кое-чем древним. Но местные не любят об этом рассказывать. Вероятно боятся насмешек. Но я их вполне понимаю. Мне ведь тоже, после того как рассказывал о случившемся, приходилось слышать типа «закусывать надо лучше» или «багульника ты на болоте нанюхался». Хотите — верьте, хотите — смейтесь. Но обе мои истории — не из страшных сказок у костра. Это страницы из личного дневника, написанного морозом на снегу и тревогой в груди.

Есть на Среднем Урале места, где не просто лес стоит, а время притихло. Где старые деревья шепчутся о том, что было до людей, а болота хранят в своих чёрных глубинах память иного мира. Местные, чьи давние предки тут пустили корни, знают: не всё, что ходит по тайге, вписывается в категорию охотничьих трофеев. Живу я в деревне, затерянной среди бесконечных лесов и топей. С детства эта земля — и кормилица, и отдушина. Неудивительно, что с детства я часто бываю на природе. Гуляю там при любой возможности, особенно осенью, когда это делаю постоянно. Я увлекаюсь охотой и рыбалкой. Предпочитаю ходить в одиночку, хотя водится в нашей местности кто-то неизвестный. На глаза редко когда попадается, следы не всегда оставляет, но дает о себе знать. Совершенно иначе.

Первый случай пришёлся на конец восьмидесятых. Точный год стёрся, но октябрь тот помню в мельчайших подробностях, будто вчера было. Это была третья декада месяца. Уже неделя, как землю покрыл снег. В тот день охотился на боровую. Снега в лесу было сантиметров пятнадцать, но с ночи началась сильная оттепель, временами даже шел небольшой дождь, было довольно пасмурно, сыро, казалось, влага просто висела в воздухе. Брёл по лесной дороге вдоль опушки, посвистывал-приманивал рябчиков. Следов никаких, впереди абсолютная целина. Ни лисьей петли, ни заячьей двойни — лишь белое полотно, на которое ещё не ступала нога. Влажные хлопья снега облепляли сапоги, бесшумно, лишь изредка слышно было, как хрустит лёд на замёрзших лужах под снежным покровом.

К обеду ноги отяжелели, захотелось присесть. Свернул к поваленной ветром ели. Отошел на двадцать в глубину мелкого осинника к поваленному дереву, сел на него, намериваясь перекусить. С этого места хорошо просматривалась дорога. Только развязал рюкзак, достал завернутый в пергамент пахучий бутерброд с салом, как услышал шаги. Не охотничью, крадущуюся поступь, а резкий, уверенный топот. Кто-то шёл по дороге, грубо ломая наст, и с каждым шагом раздавался сухой, раскатистый хруст. Через минуту между нетолстыми стволами осин показался незнакомый пешеход, его силуэт был хорошо виден. Я старался не смотреть прямо на него, поскольку знаю, что человеческий взгляд притягивает. А у меня в тот момент не было никакого настроения с кем-либо болтать. Боковым зрением заметил, что незнакомец одет во что-то тёмно-серое, сливающееся с тоской дня. Не признал его. Вероятно, это был один из покосников, который пришёл проверить заготовленное летом сено. Его обычно вывозят, когда наступают холода и болота промерзают, что позволяет использовать сани.

Сижу, жую, запиваю горячим чаем из термоса, и в голове роятся досадливые мысли. Незнакомец, чего доброго, всю дичь по дороге распугал. Что делать? Как мне идти дальше? А место вокруг было и впрямь знаковое: справа, в двухстах метрах, гудят провода высоковольтки, от неё влево, точно по моему маршруту, уходит ответвление. Слева же начинается сухое, но топкое болото, заросшее непролазным пикотником — низкорослым, чахлым сосняком. Получается, что нахожусь внутри буквы «П». Заинтересовался, откуда шел этот человек, чтобы не двигаться по подшумленным местам.

Вот тут и началась странность. Покончив с перекусом, я вышел на дорогу и обомлел. Передо мной лежала всё та же девственная белая целина. Ни вперёд, ни назад — ни одного отпечатка сапога. Нигде. Только мои собственные, уже расплывшиеся от влаги следы, уводящие в осинник. Меня будто облили ледяной водой. «Но я же его видел! — застучало в висках. — Слышал, как он хрустел льдом!» Первой реакцией было недоверие к своим глазам. Взял вправо, вышел на высоковольтку, заложил влево круг до самого болота. Затем вышел на свой след и дошел до того места, где ранее свернул в осинник, чтобы перекусить. Однако не было никаких признаков присутствия незнакомца. Снег чистый, как белый лист. Чистый, немой укор. «Он что, бестелесный? — пронеслось в голове. — Окаянный». Плюнул, да и «тьфу!» на него, с досадой тряхнул головой и пошёл дальше, стараясь выкинуть дурь из мыслей.

День, впрочем, завершился удачно, рябчик всё-таки попался на вечерней зорьке. А история стала забываться. Но вечером, за ужином, согретый домашним теплом и чем-то покрепче чая, я, сам не знаю зачем, рассказал об этом матери. И увидел, как лицо её, обычно спокойное и мудрое, побелело. Она не стала смеяться, не отмахнулась. Молча перекрестилась, потом строго посмотрела на меня и попросила хотя бы нынче больше не ходить в это место. Вскоре мне вручили из церкви маленькую нательную икону святого Николая Чудотворца, с которой я не расстаюсь до сих пор. Вот и, казалось бы, всё. Вроде ничего серьёзного, и даже поначалу особого внимания не обратил. Но...

Второй случай, словно в насмешку, произошёл ровно десять лет спустя. И всего в трёх километрах от того места, где повстречал бестелесного пешехода. Но обстоятельства были словно вывернуты наизнанку. Вероятно, многие замечали на верховых болотах узкие просеки-визирки шириной около полутора метров, которые не зарастают десятилетиями. Иногда снят неглубоко слой грунта, торфа. Может, у них еще и противопожарное назначение. Таёжники и другой лесной люд, скорее всего, замечали, как хорошо сохраняются следы на моховых болотах во время заморозков. Даже если нет снега на мёрзлом мху, всё равно чётко видны следы, даже протектор от сапога.

Во втором случае тоже был октябрь. Снега ещё не было, но ночью ударил крепкий заморозок. Лес стоял, окутанный хрустальным звоном: каждый лист, каждая травинка, покрытая инеем, звенела при малейшем дуновении. Я снова отправился на охоту и бродил вдоль кромки болота, привлекая рябчиков своим манком. По просьбе домашних решил заодно приглядеться к клюкве. Год был не ягодный, и прошлогодние запасы, хранящиеся в дубовой кадке в подполе, уже подошли к концу. Покружив с ружьём у края и не видя дичи, я достал армейский котелок и углубился в болото, высматривая в замшелых кочках пятна багровой ягоды. Её было мало. Собирал, петлял между низкорослых сосенок-карликов. Потом решил углубиться в болото подальше. Но там оказалось ещё хуже.

И в один момент, возвращаясь на свою старую тропу, увидел рядом со своими следами другие. Чёткие, аккуратные, маленькие. Размер — с детскую ладошку, тридцать третий, от силы тридцать четвёртый. С небольшим, но явным каблучком. «Бабы или девчонки какой», — мелькнула первая мысль. Удивился, но не придал значения.

Через полчасика, попетляв в поисках ягод, вновь выхожу на свой след. И вновь вижу эти следы. Каблук чёткий, проходят непрерывные параллельно моим. Тут уже стало не по себе. Женщины или дети в одиночку на такие болота осенью не ходят. Не принято. Да и опасно. Я остановился, вгляделся. Следы были идеальны, будто только что проштампованы на воске. Ни дрожи, ни соскальзывания. Я свистнул — свист затерялся в безмолвии болота, не вызвав ни отклика, ни шороха.

Тихое, холодное бешенство стало подниматься внутри. Что за игры? Я намеренно усложнил маршрут, сделал неожиданную петлю, резко пересёк одну из тех самых визирок и, отойдя на пятнадцать метров, замер за толстым стволом корявой сосны. Снял ружьё с предохранителя. Стоял, не дыша, впиваясь глазами в ту полосу, которую только что перешёл. Минуты шли. Ни звука, ни движения. Только собственное сердце, отдающее глухими ударами в ушах. Никого.

Не выдержав, я через 10 минут вернулся к визирке. И увидел то, от чего кровь действительно стынет. Маленькие, чёткие следы выходили из чащи, аккуратно шли за моими… и обрывались. Ровно в пяти метрах от того места, где я стоял в засаде. Не уходили в сторону, не растворялись — просто заканчивались, будто их хозяин в этом месте шагнул с земли в пустоту. На мху не было ни вмятин, ни намёка на продолжение. Точка. Плюнул. Прямо на эти следы. Развернулся и пошёл прочь, больше не оглядываясь.

…Да, потом я вспоминал рассказы отца. Как на этом самом болоте его гончие, умнейшие псины, срывались и с бешеным лаем гоняли кого-то невидимого. Но ни разу — ни он, ни другие охотники — не видели зверя. Ни мелькания шерсти, ни всплеска воды. Бабка моя, старая, как сами эти горы, говаривала, прищуривая глаз: «Они, окаянные, взгляда прямого не любят. Только краем глаза — увидишь. В лицо посмотреть захочешь — ан нету уже никого. Только след да холодок за спиной».

В общем, кто-то обитает здесь. Но кто это? Дух ли древний, проклятый ещё старой верой? Призрак ли этих мест? Нечто, для чего у науки слов нет? Не знаю. Но факт — есть. Живёт тут по соседству. Бестелесный. Необъяснимый. Окаянный.

Но бросать из-за него охоту, забрасывать ружьё — не в наших правилах. Живём рядом. Пока — мирно. Но иконка Николая Угодника на шее не снимается. И взгляд в лесу я теперь бросаю чаще — не только в упор, но и смотрю краем глаза. На всякий случай. Потому что в этих лесах не только зверь дикий водится. Обитает кое-что постарше, пострашнее и совсем, совсем неизвестное.
@ Непотопляемый Перчик

История пятая.

Встречаются в тайге такие места, которые запоминаются навсегда. Не потому, что там красиво или богато зверем, а потому что там происходит с тобой такое, что не укладывается в голове. И потом, сколько ни пытаешься забыть, сколько ни убеждаешь себя, что показалось, — внутренний голос твердит: это было на самом деле. Ты это слышал. Ты это видел. Я долго не решался рассказать эту историю. Думал, ну кому нужна моя таёжная былина? А потом понял: если молчать, то встреча с необъяснимым, так и останется пылиться в памяти, не находя выхода. А ведь это — часть моей жизни, часть той самой тайги, которая не раскрывает всех своих тайн.

Мы с отцом ходим в тайгу каждый год. Это уже не просто охота, а ритуал, образ жизни. Осенью, когда лист облетает и земля покрывается пёстрым ковром, меня буквально тянет в лес. Не могу объяснить почему, но как только наступает октябрь, внутри всё сжимается в тугой комок ожидания. Хочется бросить все дела, загрузить в машину рюкзаки, снаряжение, проверить ружья и — вперёд, за сотню километров от города, туда, где пахнет прелой листвой, дымом и свободой.

Отец в тайге с малых лет. Он родился и вырос в таёжной деревне, где лес был и кормильцем, и домом, и дорогой. Его же брат, мой дядька, — полная противоположность: того в лес калачом не заманишь. На берегу реки с удочкой посидеть — и то ему холодно, и то ему мокро. А мы с отцом — два сапога пара. Как только наступает Покров, 14 октября, мы уже на низком старте. Бабушка когда-то научила: если на Покров снег не лёг, то его минимум неделю не будет. И ни разу примета не подвела. В 2009 году на Покров было тепло и солнечно. Значит, можно планировать заезд.

Но, как говорится, гладко было на бумаге. Наша Нива, 213-й модели, 96-го года выпуска, решила в очередной раз напомнить о своём непростом характере. Машина — отдельная история. Купленная в лихие девяностые, она, казалось, впитала в себя весь хаос того времени. У неё отваливались ручки, сыпалась коробка, двигатель дымил, карбюратор жил своей жизнью. Но без неё в тайгу не попасть. Дорога, ведущая к нашему зимовью, — это бывший лесовозный тракт, разбитый лесовозами до состояния стиральной доски, плюс бесчисленные ответвления, в одном из которых и стоит наша избушка. Пешком туда не набегаешься.

И вот, когда уже всё было готово к выезду, Нива встала. Масло выгнало через воздушник, движок задымил. Отец съездил за запчастями за сто километров, три дня мы провозились с ремонтом. Время уходило, нервы — тоже. В конце концов выехали в понедельник, хотя отец свято верит, что понедельник — день тяжёлый и начинать любое дело в него не стоит. Но выбора не было.

К удивлению, до зимовья добрались без приключений. Разгрузились, перетаскали припасы, растопили печь. Зимовье у нас — бывший стан вздымщиков, тех самых, что в советское время собирали живицу с сосен. Работнички были те ещё: народ с проблемами с законом, алиментщики, беглые. Платили им неплохо, и жили они в тайге месяцами. После них осталось много следов: подтёки на соснах, ржавые воронки, а главное — это зимовьё. Срублено на совесть, хоть и старое уже. Внутри — нары, буржуйка, стол, пара полок. Пахнет деревом, золой и ещё чем-то неуловимо таёжным, что не спутаешь ни с чем. Когда топишь печь, становится уютно, тепло, и даже вой ветра за стеной не страшен. Приёмник ловит только одну-две станции, но и то хорошо. Раньше, бывало, по вечерам передавали спектакли, викторины, а теперь сплошная реклама таблеток. Но всё равно без приёмника тяжко — тишина в тайге осенью стоит такая, что уши закладывает.

В последние годы отец, глядя на отсутствие нормальной добычи, часто вспоминал старые времена. Раньше, при вздымщиках, в тайге было иначе. Те хоть и браконьерили, но лес не уничтожали. А теперь пришла иная эпоха. С развалом Союза и приходом свободного рынка в наши края нагрянули леспромхозы и разномастные «воруйки», как мы их меж собой называем. В основном рубят деловую древесину, обрезая комли и верхушки, а остальное гниёт. Лесовозные дороги, проложенные ещё при Советах, заработали на полную мощность. И зверьё, конечно, откочевало подальше от этого шума и гама. Если раньше за сезон можно было взять по 150–200 белок, то теперь десяток — и то радость. Пушнины практически не осталось, только соболь иногда мелькнёт. А потому мы теперь отправлялись в тайгу не столько за зверем, сколько за самой возможностью побыть в лесу на свободе.

Первые три дня охоты не задались. Белки не было, лишь кое-где виднелись следы собольих набегов. Тайга стояла притихшая, будто вымершая. Отец только головой качал: «Это «воруйки» зверя распугали, скоро и вовсе охотиться будет не на кого». Настроение — ниже плинтуса. А тут ещё отцу по делам надо было срочно в город съездить, документы какие-то оформлять. Уехал, оставив меня одного. Договорились, что вернётся через день. Я остался с собаками. Их у нас две — обе лайки, матёрые охотницы. Одна, по кличке Ветка, — серая, с пушистым хвостом, умница, каких поискать. Вторая, Зур, — чёрно-белый кобель, наглый, самоуверенный, но в работе зверь. Они мои помощники и компаньоны в этом одиночестве.

Первый день без отца прошёл незаметно. Ходил недалеко от зимовья, первая разведка показала- тайга пустая. Поэтому проверял заездки. Заездки — это такие ловушки, сплетённые из алюминиевой проволоки, вроде морд. Ставятся они на ондатру, но заодно и рыба заходит: налим, окунь, хариус. Рыбы немного, только чтобы разнообразить стол. Особенно хорош налим, если его сразу приготовить. Задержишь на пару часов — уже не тот вкус. Но в тот день заездки порадовать не могли — пусто.

Вечером затопил печь, лежу на нарах, слушаю радио. За окном темнота, только ветер шуршит сухой листвой по крыше. Думаю об отце, о том, как там дела. Место встречи у нас было оговорено: зимовьё. И время — вечером второго дня. Есть правило: если о чём-то договорился с напарником в лесу, то несмотря ни на что нужно находиться именно там, где условились. Если отец не приедет, значит, что-то случилось. Мысль эта не давала покоя.

На второй день с утра пошёл проверить заездки. Решил заодно почистить тропу. Не люблю, когда царит бардак, даже в лесу. Навалило бурелома, молодняк разросся — продираться по тропе сплошное мучение. Взял топор, час рубил, зачищал участок метров пятьдесят. Честно говоря, замучался от своей самодеятельности. Недаром в народе говорится: «Инициатива имеет в виду инициатора». Устал, конечно, но приятно было видеть хороший результат. Вышел ко второму заездку, задержался там минут двадцать. И тут ещё недавно путавшиеся под ногами собаки стали лаять где-то впереди, настойчиво, с подвывом.

Я пошёл на лай. Они не унимались. Сердце забилось чаще: вдруг белку загнали? Или соболя? Поднялся с тропы вверх по распадку, подхожу ближе. Стоят под большой елью, лают, заливаются. Рядом с елью приметный старый кедр рос, корявый, с раздвоенной вершиной, его далеко видно. Мы его как ориентир использовали. Я обошёл ель раз, другой — никого. На высоте не разглядеть, темно в кроне. Постучал топором по стволу — тишина. Постоял, подождал, вдруг белка себя выдаст. Собаки не унимаются, и смотрят на меня, как бы спрашивая: ну что? А я и сам не знаю.

И вдруг — отчётливо, громко, прямо за спиной раздаётся:
— Андрей!!!

Голос отца. Я аж вздрогнул. «Оба-на, — думаю, — приехал, идёт по тропе». Машинально крикнул в ответ:
— Эй! Я здесь!

И тут до меня дошло. Если он пришёл на лай собак, зачем ему звать меня? Он же видит, где я стою? Я обернулся. Никого. Тишина. Только собаки лают. Минута, две, пять — ни звука. Я крикнул ещё раз — ноль. В голове муть, не пойму, что происходит. Слышал же отчётливо, не могло показаться. Стою, слушаю, а вокруг — ни шагов, ни хруста веток. Пусто.

Минут через десять решил идти в зимовьё. Пошёл напрямик, верхом, не спускаясь на тропу. Собаки остались, продолжали лаять. Захожу в избушку — пусто. Холодно, печь не топлена, отца нет. И не было. Сердце защемило. Стало не по себе. Но делать нечего, надо было заниматься делами, чтобы не сойти с ума. Затопил печь, приготовил ужин, устроился поудобнее и включил радио. Однако сосредоточиться на передачах не удаётся — мысли разбегаются. Второй день отец не возвращается. К тому же, сегодня днём случилось нечто странное: мне показалось, что я отчётливо услышал его зов. Воображение уже начинает рисовать пугающие картины…Ночь прошла тревожно.

Утром приехал отец. Оказалось, что в организации, куда он ездил, всё затянулось, и он не мог вернуться раньше. Виновато разводит руками, а я молчу. Не стал рассказывать ему про голос. Зачем? Подумает, что у меня от одиночества крыша поехала. Да и сам уже начал сомневаться: может, показалось?

Сборы были быстрыми. Ночью пошёл мокрый снег, прогноз на ближайшие дни — дрянь. Охота в этом сезоне так и не задалась. Уехали.

В городе всё закрутилось, работа, быт. История стала забываться. Но недели через две зашёл в гости тесть. Мужик он бывалый, в тайге тоже не раз бывал, хотя в том году не смог поехать. Сидим, пьём не чай, я рассказываю про охоту. И как-то невзначай упомянул этот эпизод с голосом. Не хотел, а само вырвалось. Тесть слушал внимательно, смотрел в глаза. Потом спрашивает:
— А где это случилось? В каком месте?

Я объяснил: кедр на тропе, напротив распадка, где заездки.

Он помедлил, словно вспоминая что-то, и выдал:
— Так у меня была аналогичная ситуация в том же самом месте. В прошлом году.

У меня мурашки по коже. Сижу, смотрю на него, не верю. А он продолжает:

— Мы с твоим батей тогда ходили. Снега было много. Шансы на реализацию плана были крайне низкими. Чтобы найти себе занятие, я проверял заездки. И вот однажды, уже под вечер, возвращаюсь в зимовьё. Подхожу к этому кедру, и вдруг слышу: «Эй!» Громко так, отчётливо. Я остановился. Снова: «Эй... эй!» Я ответил. Но в ответ тишина. Постоял, подождал — никого. Странно, подумал я. Снег кругом чистый, следов нет, только мои. Пришёл в зимовьё — никого. Сначала я решил, что это твой отец меня звал. Я выпил чаю, быстро собрался и отправился в путь верхом. Это должно было отвлечь меня от тревожных мыслей о моём умственном состоянии. Я прошёл по кругу, словно обошёл себя с тыла, и вернулся на тропу, оказавшись в том же месте, где на пути стоял кедр. Следов пребывания других людей не было. Вернулся в зимовьё, там уже находился твой батя. Спрашиваю: «Кричал?» Он говорит: «Нет». Так и не понял, что это было.

Мы долго молчали. Каждый думал о своём. Выходит, не показалось. Выходит, есть что-то в том месте, возле кедра. Кто-то зовёт человека по имени, подражая голосам близких. Зачем? Этого мы не знаем. Что это было? Леший? Эхо? Игра уставшего сознания? Не знаю. И вряд ли когда-нибудь узнаю. Тайга — она большая, и законы в ней свои.

С тех пор прошло несколько лет. Тайга меняется на глазах. Вырубки подбираются всё ближе к нашим угодьям, зверя почти не стало. Мы реже выбираемся на охоту, да и смысла нет — пусто. Но каждый раз, проходя мимо того кедра, я невольно прислушиваюсь. Вдруг снова окликнет? И что тогда делать — отзываться или молча пройти мимо? Тайга не даёт ответов, она только задаёт вопросы.

История шестая.

Слышала историю от отца.
Тайга. Ночь. 3-е охотников пришло на заимку.
Ещё ни разу до этого с тропы не сходили, а тут, как говорил отец лихоманка завела.
Печь не растапливали, так как снега было навалено, и с трубой были проблемы. Затопили буржуйку.
Ночь. И вдруг стук такой в дверь, всё трое вскочили...
Дверь ходуном ходила. Спасло их только то, что внутри был засов. Спать они больше не ложились.
Утром около заимки они увидели следы, папа сказал, что на глазок по полуметра след.
Я так думаю, что это был йети.
Отец думает, что это было больше, чем йети, что-то непознанное.
@ Светлана Никитина

--------------------

Охотники-промысловики говорят:

- Если в лесу старуха в окошко охотничьего домика постучала, то это предупреждение - нарушаешь законы леса. После третьего раза в тайгу не ходят - сгинешь.
А ещё могли появляться лесные жёны (в некоторых быличках их иногда называют лешачихи, боровухи, духи леса) — это оборотни, которые принимали облик супруги, по которой тосковал охотник. Считалось, что лес, будучи живым и одухотворенным миром, прислушивался к человеку. Когда охотник в избушке взывал к своей жене в мыслях, лесной дух отвечал, принимая её облик.

Внешне «лесная жена» была неотличима от настоящей, приходила к охотнику и жила с ним в промысловой избе, ведя хозяйство и скрашивая одиночество. Но это была не просто интрижка — это было нарушение основного закона таёжного мира: не смешивать мир людей и мир Пармы.
@ Олег М.

История седьмая.

Эта история немного нестандартна для местного сибирского фольклора, так как злобные духи (так называемые «абасы») не предстают в описания очевидцев как вполне оформленные, физические существа — в большинстве случаев они размыты, не имеют чёткой формы, или вообще предстают в виде неясных силуэтов, прячущихся во тьме. Их лица тем более не удаётся рассмотреть, настолько быстро духи появляются и пропадают. И всё же, именно эту историю любят пересказывать, собравшись у костра, местные, а кто-то особо талантливый и жаждущий поделиться, даже опубликовал статью об абасах в тематическом журнале «Наш край».

Речь пойдёт о двух братьях. Старшему чуть больше тридцати, младший на шесть лет моложе. Оба парня были кадровыми, опытными охотниками и отправились в начале осени поохотиться месяц-полтора в дремучие леса, где обитающая дичь не слишком распугана человеком. Для них это не был первый дальний совместный поход, поэтому охотники ни о чём не волновались; всё привычно, всё умеют, лес для ребят — родной дом. Устроили лагерь возле найденной безымянной речки, пройдя изрядное расстояние по лесу. За два дня они соорудили хижину, развели весело потрескивающий огонь в кострище, сложенном из найденных у реки плоских камней, по местной традиции накормили дух огня (имеющий якобы связь со всеми местными духами) провизией и алкоголем, дабы они покровительствовали им. Соорудили подобие вытяжки, чтоб не угореть, с помощью специально для этих целей принесённой раскладной трубы.

Выполнив все необходимые процедуры, добытчики приступили к долгожданной охоте. Дичи было предостаточно, за три дня настреляли полно добычи и уже с удовольствием прикидывали сколько денег получат, когда сдадут добытое в приёмку (дело, уточним, происходило при СССР).

В последующий день пошёл первый снег, необычайно рано для тех мест. Вернувшись с охоты ближе к вечеру, братья спокойно ужинали возле огня в хижине, болтали о делах, о планах на завтра, о женщинах, оставленных дома за сотни километров отсюда. В хижине уютно и тепло, и вдруг они слышат —кто-то ходит за древесной стеной. Звук хрустящих шагов по свежевыпавшему снегу слышен отчётливо. Похватались они за ружья с мыслью — а вдруг медведь пожаловал? Их жилище выдержит при необходимости и метель, и сильный ветер, но если на него навалится массивный зверь, то кто знает, что будет.

Но нет, это не зверь шумит, шаги человеческие вполне, звук приближается к двери хижины и женский голос произносит приятным тембром: «Холодно слишком, пожалуй зайду, погреюсь!». От такого поворота событий братья ошалели совсем. Пока они в ступоре были, дверь в хижину открылась, и внутрь вошла молодая красивая женщина, в легких ботинках, тонком льняном платье до колен, волосы, чёрные как смоль, рассыпались по плечам. Красотка одета явно не по погоде и что она здесь делала – решительно непонятно.

Увидев остолбеневших братьев, незваная гостья, сверкнув жгучим взглядом выразительных карих глаз, заявила, что она дочь главы деревни, находящейся неподалёку отсюда. Добавила, что вышла прогуляться по прилеску, да так получилось, что заблудилась — весь день блуждала по тайге, уже решила, что конец ей настанет, но увидела хижину возле реки и отсвет огня внутри неё, вот и решила зайти. Выбора не было.

Братья переглянулись — окружающую местность они знают неплохо, в радиусе двухсот километров нет никакой деревни. Однако женщина вполне настоящая, симпатичная, только от холода дрожит, несчастная. Естественно они, как джентльмены, предоставили ей место у стола, налили горячей похлёбки, угостили крепким чаем. Она поблагодарила их за всё и жадно накинулась на еду, не переставая при этом болтать о том, как ей повезло.

Старший брат кивал и поддакивал ей, не отводя глаз от выпуклостей женского тела под одеждой, а младший с подозрением поглядывал на гостью. Выбрав момент, младший вышел из хижины проветриться. Снаружи стремительно темнело, но он смог различить на свежему снегу следы пришедшей женщины. Пошёл по цепочке следов совершенно сам не зная зачем, и в итоге следы привели его к берегу речки. А речка-то ещё, конечно, не замёрзшая, и вода в ней ледяная — если бы гостья переплыла через нее вплавь, то она была бы в мокрой одежде. Задумался младший брат и вспомнил про древнюю легенду охотников о старших злых духах, которые живут в дремучих чащах и могут обернуться человеком любого пола. Причём по легенде эти духи настолько сильные, что по сравнению с ними любые другие абасы — так, детская шалость. Не осталось у него сомнений, что пришедшая дама – злобная лесная тварь, которая не просто так заявилась.

В общем, решил парень втихаря нашептать о своих мыслях брату, а потом действовать по сложившимся обстоятельствам.

Вернулся охотник в хижину — а там уже старший в обнимку с женщиной из одной бутылки по очереди пьют, старший братец уже собутыльнице под платье руку норовит запустить. Хотя у самого невеста в посёлке осталась, в следующем году свадьба должна быть. С одной стороны его понять можно: женщина сама на него чуть ли не напрыгивает, а с другой...

Младший попытался вклиниться в их томный разговор, сказав, что охотничья экипировка мокнет под снова начавшим идти снегом, надо бы выйти вдвоём и занести в укрытие, на что получал от брата многозначительный взгляд «Отвали!», а женщина коротко глянула таким свирепым взглядом на мешающего ей парня, что тот не выдержал, отошёл и уселся на топчан в дальнем углу хижины. Ну в конце концов, не на холод же ему идти!

Он сидел с мрачным видом в своём углу, а разгоряченная парочка была всё ближе к постельному этапу, укладываясь на топчане возле огня. Однако выпитое выгнало старшего брата на улицу перед тем, как заняться приятным времяпровождением с красавицей. Младший юркнул за ним наружу. Подскочил, попытался рассказать ему про следы, ведущие к реке, про этот странный взгляд женщины и о том, что врёт она безбожно, но старший брат подвыпил сильно, охвачен желанием страстной ночи, короче, даже слушать не захотел. Кончилось дело тем, что старший пригрозил младшему приличной взбучкой, если тот ему всё обломает. Младший поутих от такого напора, но драться не стал, не хватило бы ему сил успокоить родственника. Плюнул он и сказал, что если будут неприятности от дамочки, то он предупреждал.

Устроилась страстная парочка на топчане и отгородилась самодельной ширмой из плащ-палатки от младшего, прицепив её за крючки к потолку. Огонь погасили, только угли давали красноватый отблеск, пляшущий по стенам. Младшему брату не спалось, лежал он в противоположном углу, невольно вслушивался в характерные звуки и старался заснуть. На всякий случай под одеялом он держал заряженную двустволку. Долго лежал он настороже, но постепенно его сморил сон.

Проснулся младший от чудовищного скрежета. Судя по тому, что угли ещё не все погасли, прошло не так много времени. Странный шум доносился из-за ширмы, и после каждого скрежещущего звука слышался то ли стон, то ли тихий скулёж его незадачливого брата. Младший вскочил с топчана и с ружьём бросился к ширме. Отдёрнул ширму, держа ружьё наготове — и разглядел в полутьме, что на его брате уселся чудовищный чёрный силуэт вовсе не соблазнительных женских форм, со светящимися белыми глазами. Монстр периодически впивался в шею старшего, при этом и слышался скрежещущий звук. Брат же только еле стонет.

Младшему поплохело от такого зрелища, но всё же он в упор выстрелил в морду этого существа, едва оно оторвалось от жертвы и повернулось к нему. Раздался истошный визг, чудовище спрыгнуло с добычи и рвануло к выходу. Младший успел пальнуть ему в спину из второго ствола, тварь снова завопила и вынеся мощным ударом дверь, вылетела из хижины.

Младший расшевелил угли, подбросил дров, добавляя света, и склонился с аптечкой над своим братом — но уже было слишком поздно: глаза у пострадавшего закатились, в горле зияла дыра аж до кости позвоночника, весь топчан и пол рядом в кровищи. В ярости выскочил младший наружу, чтобы покарать убийцу, но ни следов монстра, ни крови от его попаданий на снежном ковре не обнаружилось.

С рассветом парень, пребывая в накатившем на него оцепенении, собрал необходимые вещи и отправился обратно в свой посёлок. Через несколько дней вернулся с группой мужиков забрать тело брата и сжечь проклятую хижины. Ибо по поверьям, жилище, где чудовище забрало жизнь, нужно предать огню.

С тех пор в районе эту речку стали называть Река Злых Духов (Абасы-Юрэгэ) и старались не бывать без особой нужды в тех местах...
@ Индиго и Дмитрий Чепиков

Это сообщение отредактировал Marv25 - 14.03.2026 - 21:37

История восьмая.

Так уж случилось что пару десятков лет назад я уехал жить и работать в другой, соседний регион. И вот несколько лет назад пришли ко мне тревожные новости о том, что брат моего отца, то бишь дядя мой серьёзно заболел. Напасть эта была у него давно, но к тому времени течение болезни приобрело совсем необратимый характер и надо бы приехать попрощаться. Я сел на поезд и поехал в некогда родной город. Дядя лежал в больнице и совсем был плох, не разговаривал, а шелестел. Сколько времени ещё протянет никто никаких прогнозов не давал. Попрощавшись я уехал обратно, это был конец апреля.

Постоянно звонил, чтобы узнать о его состоянии - всё было без изменений. А в самом начале мая на выходные мы поехали большой компанией на посадку картошки - такая уж у нас традиция. Места глухие, тайга, связи нет (в наше время представьте, такое бывает). В общем, приезжают две семьи, распределяются трудовые роли и к вечеру весь процесс успешно завершается. Затем небольшие посиделки, ночёвка, и утром обратно в город.

Так было и в этот раз. Только ночевать я остался не в доме - места не хватило, а пошёл спать в машину. Машина просторная, надул матрац и залез на ночёвку. Забегая вперёд скажу - да, я выпил, но не более 100 грамм, это для взрослого мужика вообще ничего. И вот лежу я в машине, а спать не хочется совсем несмотря на усталость. Ворочаюсь с боку на бок. И тут слышу тихий стук в окно, пауза и снова кто-то тихонько стучит. Думаю, может кто из домика вышел, может тоже кому не спится. Протёр стекло изнутри, выглядываю - нет никого. Снова попытался заснуть - и опять стук. Вышел из автомобиля - нет никого, ветки окна не задевают. Только залез в автомобиль и угородился - теперь уже к стуку добавился звук как будто кто-то водит пальцем по стеклу, скрипит. Часа через два-три таких мытарств схватил матрац, разбудил людей в домике(он был закрыт изнутри) и расположился на полу. Было душно, народу ведь много, но я уснул.

На следующий день, в воскресенье, ближе к обеду уехал в город. Только выезжаю на трассу и появилась связь - потоком пошли уведомления о неотвеченных звонках, смс - дядя ночью умер. И тогда я поехал уже на похороны. Причём интересно что ночные стуки и скрипы я не связывал тогда с его смертью. Картинка сложилась когда получил сообщения. Просто кто-то мне давал знать, а возможно и он сам. Такая вот история.

Потом он мне снился однажды, как будто мне нужно было попасть по записи в какое-то учреждение, но у меня ещё было время и я зашёл к нему в гости. Причём я позвонил в дверь не надеясь что кто-то откроет, а он открыл. Живой. Говорю, мол, я ненадолго, а он всячески уговаривает, давай хоть футбол посмотрим, сейчас начнётся, а то ему скучно одному смотреть. Я ушёл, сославшись что дел невпроворот. Хотел одну историю из жизни рассказать, а получилось две.

Это сообщение отредактировал Marv25 - 14.03.2026 - 21:17

Блядь, пока ждал, забыл, о чём хотел сказать.
Все эти истории - бред сумасшедшего и ошибка выжившего.
Автор, иди на худой конец где-нибудь на другом ресурсе эту дичь впаривай.

В первой истории просто бэд трип. А водичка хороша, зря вылил.

Больше похоже на детские страшилки которые дети рассказывали друг другу когда не спали тайком от родителей или в летнем лагере у костра.
Два года провел в лесах Карелии (во времена СССР) Валил лес. Нихуя из подобного не происходило хотя и хутора старые находили, и танк в болоте (люк открыть не смогли был закрыт изнутри)

Пиздобол затейник , кстати неплохая попытка возродить РЕН ТВ

И даже красная рука нигде не летала?

Ну, не знаю, как кому. Люблю здесь таёжные страшилки почитать. Перед сном, может что интересное приснится.

Бажов интересно писал. Всё ж в горном деле и металлургии без магии никак. Чуть что и вот тебе. Без ковша пришёл? Хотя и крипоты там тоже порядком.

Предыдущие части.

Тайга 1.
Тайга 2.
Тайга 3.
Тайга 4.
Тайга 5.
Тайга 6.
Тайга 7.

Это сообщение отредактировал Marv25 - 14.03.2026 - 21:41

Не читать. Слушать надо, засыпать под такие вещи хорошо.

Это не Бажов

Время этих рассказов ушло, а жаль. В 2007 где то заходило на ура.