4
[i]Начинаю новый детектив Планируется 6-7 серий с выкладкой раз в неделю. [/i]
Считалочка для мёртвых
Не, ну ёлы-палы… Ну, вот кому надо взять и позвонить посреди сладкого сна про Машку? Кто такая Машка? О-о, это, блин, королева красоты средней школы № 45 города Электрокамни. Лет так тридцать назад.
- Капитан Платонов слушает, - привычно буркаю в трубку телефона.
- Лёха, спишь что ли? – слышу голос напарника. – А маньяк не дремлет. Давай, по коням, Голованов вызывает. Опять жмурик с запиской в кармане.
Сука, уже третий за месяц. Их находили на скамейках автобусных остановок. В позе уставшего человека, присевшего отдохнуть. Тело расслаблено, руки сложены лодочкой на коленях. В кармане всегда лежала записка с идиотской считалочкой: «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить – всё равно тебе водить. 1:0».
Потом был счёт 2:0, сегодня, получается, 3:0.
А полковник Голованов меряет кабинета по периметру, заложив руки за спину. Нет, ну его понять можно - третий труп за месяц, за такое по голове в прокуратуре точно не погладят. И нам можно квартальной премии не ждать. А жаль. Хотелось ремонт на кухне начать.
- О чем говорит эта дурацкая записка? – раздраженно спрашивает Голованов. – У кого есть какие мысли?
- Он играет с нами, - осторожно произносит Клименко.
- Спасибо, Дмитрий Леонидович, - тут же отзывается полковник, - без вас вовек бы не догадались мы, сирые и убогие. Тут даже трёх классов церковно-приходской хватит на то, чтобы это понять. Что за игра? Вы смогли ее разгадать?
Нам остается только пожать плечами. Никаких следов. Ни отпечатков пальцев, ни эпителия на убитом. Ровным счётом ничего, кроме тонкой полосы на шее с захватом со спины. Словно сидел себе человек, сложив на коленях ладони лодочкой, а сзади подошел к нему бестелесный невидимка и обвил шею гитарной струной. Это всё, что мы смогли выяснить. Камеры наблюдения? Да бросьте, в нашем депрессивном городке, медленно умирающем от выхлопов единственного завода горюче-смазочных материалов, только камеры наблюдения на остановках требовать. Скажите спасибо, что фонари по ночам включают.
Голованов томительно потирает висок.
- Связь между жертвами нашли? Должно быть что-то общее, должно.
- Ничего, - отвечает Клименко, - кроме того, что все мужчины. Разный возраст, социальное положение, места проживания. Убитые никогда не созванивались друг с другом и вряд ли контактировали.
Если маньяк выбирает жертв наобум, мы можем ловить его годами. А в нашем Захолупинске даже путёвой лаборатории нет, все экспертизы приходится в область отправлять.
- Может, женская месть? – осторожно вклиниваюсь я. – Нет, ну а чего? Все мужики. Может, какой местной красотке соли под хвост насыпали.
Полковник тут же оживает и утыкается пронзительным взглядом в лицо Клименко. На что тот начинает нервничать и ёрзать на стуле.
- Может, конечно, но только вряд ли. Первому убитому было шестьдесят лет. Второму – тридцать два. Последнему – сорок. Если это какая-нибудь красотка бедокурит, то слишком уж она неразборчива в связях.
- В любом случае эту версию надо проверить, - заканчивает Голованов, - тем более, что никакой другой у нас пока нет. Автобусные остановки по возможности взять под наблюдение.
***
Легко сказать «взять». Когда недобор в отделении больше половины, а молодежь валит отсюда пачками.
С одной стороны и взяться этому маньяку здесь неоткуда, а с другой – где еще, как не здесь, ему браться?
Записка эта дурацкая ещё. Что она означает?
Доспать бы остаток ночи, но нет. Сижу, как идиот, и складывают буквы в цифры, чтобы понять извращённую логику убийцы. Но, судя по всему, логикой здесь и не пахнет. А записка – просто насмешка над нами.
Уже под утро телефон разражается требовательным звонком. Димке Клименко тоже не спится. Видать, кумекает что-то, он у нас умный.
- Лёха, я тут подумал, а если это приезжий? Ну, приехал, сделал гадость и уехал.
Ох, Димыч, не говорил бы таких слов. Если этот душнила – заезжий гастролёр, то поймать его у нас шансов чуть больше, чем слетать на Луну. И никаких следов вокруг! Мы с Димкой места убийств лично на карачках все облазили с лупой. Ничегошеньки ровным счетом. Вернее, есть одна странность, мы ее пока так и не поняли. Следы ботинок ровно за спиной жертвы. Два отпечатка. Не цепочка следов, а два единичных следа. И никакого намека на заметание остальных.
Будто убийца аккуратно рухнул с неба, убил человека и так же филигранно улетел обратно. Бред? Бред.
- Кстати, пришла экспертиза по первой записке, - продолжает неугомонный Клименко, - чернила там какие-то странные. Головастики в лаборатории затрудняются сказать, на каком устройстве она была распечатана. И бумага какая-то не такая.
Час от часу не легче. Что они там, вообще, выяснили полезного?
- Ну, сказали, что ни отпечатков пальцев, ни пото-жировых, ни ДНК найти не удалось.
Ехали-ехали и приехали в полный тупик.
***
Наблюдение за остановками сняли через две недели. Убийства прекратились так же внезапно, как и начались с месяц назад. Счет 3:0 оказался финальным. Версия с общей красоткой на троих ловеласов потерпела ожидаемое фиаско. Никаких общих любовных связей у примерных семьянинов найти не получилось. Дело маньяка-невидимки медленно и верно превращалось в «глухарь».
- Как думаете, он остановился, или успокоился? – спрашивает нас Голованов на совещании.
- Скорее всего, поехал дальше по маршруту, - отвечает Клименко.
Версию о гастролёре он защищал с самого начала. Ну, и честно говоря, сейчас она кажется нам самой правдоподобной.
- Грех так говорить, конечно, - отзывается полковник, - но и слава Богу, если так. Нехай в другом городе его ловят. Платонов, все документы по делу подготовь, вдруг коллеги запросят.
Баба с возу – кобыле легче. Закрываем дело, сдаем в архив и спим спокойно.
Ровно до тех пор, пока опять же посреди ночи меня не поднимает тревожный звонок сотового.
- Алексей, - доносится голос полковника, - держи себя в руках.
А я еще спросонья. Из сна, в котором гонялся за оборотнем без погонов по ночным улицам. Я еще пытаюсь собрать мысли в кучу и рыскаю по тумбочке в поисках пачки сигарет.
- Твой отец, - продолжает Голованов, - его обнаружили час назад на автобусной остановке. Счет 4:0, Лёша. Прими мои соболезнования.
И рука с зажигалкой останавливается, не успев зажечь сигарету, которая падает из моего открывшегося рта. Когда фитиль нагревается, я невольно вскрикиваю от ожога и отбрасываю зажигалку в угол.
- Повторите, - прошу полковника, словно замороженный.
Но тот лишь вздыхает в ответ:
- Приезжай в отделение, Лёша. Только дождись Дмитрия, он тебя привезет. Не надо тебе сейчас за руль.
Надо! Мне много что сейчас надо. И в первую очередь – чтобы отец был жив. Я ведь хотел позвонить ему, хотел сказать, рассказать, повеселить шуткой. Хотел, но не успел.
Почему я не умею плакать? Даже в детстве никогда не плакал. Только закусывал губы, иногда до крови, и смотрел на обидчиков взъерошенным волчонком.
Сейчас бы зареветь белугой, выплескивая в слезах частички своей покрытой коростой души, чтобы проняло до печенок. А я лишь сижу истуканом, уставившись неподвижным взглядом в стену.
И очухиваюсь только когда дверной звонок раздирается от настойчивости.
- Лёха, ты в порядке? – с подозрением спрашивает напарник. – У тебя весь подбородок в крови.
Я даже не заметил, как прокусил губу почти насквозь. Воздух разом выходит из лёгких, и я опираюсь на косяк, стараясь унять сердце, которое гулко и часто бьётся где-то в горле.
Пока Клименко везет меня в отдел, думаю о месяце, который уже четвертый раз вышел из тумана. Об отце, который стал статистической жертвой безнадёжного дела. О волчонке внутри самого себя, который глотает немые слёзы, давясь утратой.
- Едем на место преступления, - каркаю мертвым голосом.
- Лёша, ты же понимаешь, что отстранен, - отзывается Димка.
- Официально пока нет, - упрямо возражаю я, - официально ты везешь меня на опознание. Просто поедем в объезд.
Ничего. Как во всех остальных эпизодах ничего, кроме следов от обуви.
- Как он сюда приходит? – в который раз удивляется Клименко. – Должна быть цепочка следов, хоть убейся. Не с неба же он, действительно, падает.
Не с неба. Потому что небо молчит, и даже полная Луна стыдливо прячется за налитые снегом свинцовые тучи. Стоп. Луна.
- Дима, а ты не помнишь, в прошлые убийства тоже было полнолуние?
Клименко смотрит на меня, как на идиота, и неуверенно пожимает плечами.
- Да как-то мы об этом не задумывались. Но ты прав, надо проверить. А если так..
А если так, то стоит сделать запросы по всем психиатрам и практикующим психологам. Нашу больничку по душевнобольным закрыли лет пять назад, значит, надо затребовать архив из соседнего города, где пока еще сохранился дом скорби. Если придется, я лично поеду туда и вытрясу там душу из каждого психа.
- Лёха, поехали, - окликает Клименко, - здесь ты уже ничего не найдешь, а Голованов скоро взорвётся.
***
Районный морг встречает меня мрачными стенами, покрытыми черной плесенью, и в дупель пьяным паталогом. Других кадров у нас нет, и вряд ли будет. Поэтому, и держат этого ханурика здесь.
- Готов? – нетвердым голосом спрашивает он и откидывает простыню с лица жертвы.
Первая же мысль – это не отец, Слава Богу. Потому что передо мной лежит лишь оболочка от отца, изломанная кукла с застывшей маской смерти на лице. Не слишком профессионально, капитан Платонов.
Местный пьянчуга уже готов накрыть тело серой хламидой, но меня что-то останавливает. Чего-то не хватает в общем облике такого родного лица. Какой-то мелочи, к которой привыкаешь настолько, что перестаешь её замечать. И лишь отсутствие этой мелочи заставляет нервировать, вызывая чувство неправильности.
Я склоняюсь к холодному лицу и начинаю осмотр. Перебирая седые волосы, натыкаюсь на пустоту за ухом.
- Слуховой аппарат где? – резко спрашиваю паталога.
К старости у отца сел слух, и без аппарата папа никогда не выходил из дома.
Растерянный алкаш делает недоумённый вид и разводит руками – мол, я не брал, начальник, на кой мне эта дрянь сдалась.
А по коридору морга навстречу мне уже несётся Клименко с ворохом новостей. Он послал запросы по всем клиникам, где ведут приемы психиатры и психологи, дозвонился до психбольницы соседнего города и потребовал утром медкарты всех пациентов и наблюдаемых, склонных к агрессии и маниакальному поведению. Потому что –да, прошлая серия убийств тоже прошла под полной Луной. И не исключено, что нас ожидает новый виток преступлений, который закрутит и так беспросветное дело в безнадёжную спираль.
- Дима, - останавливаю я его восторженную речь, - напомни - родственники убитых не говорили о том, что у жертв не хватает каких-то мелочей? Не слишком ценных, может, но привычных каких-нибудь.
Клименко кивает головой с такой готовностью, словно ждал вопроса.
- Трофеи маньяка, - подтверждает он мою догадку, - у первого пропала дешёвая зажигалка, у второго фотокарточка жены, а у третьего, не поверишь, конфеты. Он диабетиком был, в кармане всегда лежали конфеты. В желудке их не обнаружили, значит, сладость забрали. Но что нам это дает, Лёха? Ничего из этого нигде и никогда не всплывёт, это же ясно. А вот остановки под наблюдение опять приказали взять. И если повезет, мы возьмем убийцу следующей ночью.
Потому что мы, наконец, обнаружили еще одну связь, кроме дурацкой записки.
Я знаю, что Голованов должен меня отстранить. Потому что так положено, потому что так правильно. Но не всегда поступить правильно означает поступить верно. И меня не отстраняют, в отделение адский недобор квалифицированных кадров, часть из которых прямо сейчас отправляется на посты наблюдения.
- Запомни, Платонов, - предупреждает полковник, - ты работаешь над серией убийств, а не над убийством отца. Запомни это накрепко и… Словом, держи себя в руках, Лёша. Ну, нет у меня никого, кроме тебя и этого энергичного Клименко с шилом в заднице. Если я тебя отстраню, придется самому на осмотры выезжать, а мне здоровье не позволяет по сугробам ползать.
***
Следующую ночь мы с Клименко мёрзнем на автобусной остановке, мечтая выпить и согреться в тёплой постели.
Димка жалуется на то, что зачем-то попёрся в органы вместо того, чтобы пойти работать стоматологом, как отец. Сейчас бы спокойно спал у жены под бочком, а не пританцовывал от холода на покрытой вечным льдом остановке. И деньги всегда были бы, не пришлось бы шкулять до аванса у коллег. В Москве опера и следаки, говорят, жирно живут, не жалуются. А у нас что? Завод на ладан дышит, получку задерживают. Даже карманы обшарить не у кого. Там одни заплаты на заплате.
И так он мне надоедает своим нытьём, что я пропускаю беззвучную вибрацию сотового в кармане.
- Почему трубку не берёшь? – рявкает Голованов, когда я, наконец, достаю телефон на второй звонок.
Словом, обосрались мы со своим дежурством по полной. Ну, не мы лично, а другой пост. Но как? Дежурим по двое, чтобы наверняка.
- Срочно в отделение, - приказывает полковник.
Клименко первый срывается с места и на крейсерской скорости несётся к машине, припаркованной на другой стороне улицы во дворе пятиэтажки. Стоматолог, блин, недоделанный.
А в отделении, в кабинете, сидит потерявшийся от страха зелёный юнец из последнего пополнения. Его напарник – лейтенант Максимов лежит сейчас в морге, красуясь там свеженькой полосой от струны.
- Как?! – спрашивает Голованов, едва сдерживаясь. – Как это произошло? Ты что, отходил куда-то?
Нет, мотает пацан башкой, никуда не отлучался, вот вам крест. Стоял на посту как вкопанный. А что произошло – хоть убейте, не помнит. Помнит вспышку, запах озона, резкую головную боль и минутный обморок. А когда очухался, лейтенант уже сидел, сложив ладони лодочкой, и улыбался полной Луне.
И да, у Максимова пропал табельный пистолет. А вот это уже серьезно. А вот это уже грозит не просто лишением звёзд, а реальными сроками.
- Странный трофей, - рассуждаю я, - раньше это была ничего не значащая дребедень, вроде конфетки, а здесь – целый ствол с полным магазином. Преступник же должен понимать, что ствол – не зажигалка, его просто так не утаишь. Если применить, мы обязательно узнаем и выйдем на след. А если не применять, то зачем его забирать? Ради хвастовства? Но перед кем?
Клименко большими глотками допивает дрянной горячий кофе из автомата в коридоре и делает знак рукой, что у него есть версия. Мы терпеливо ждем, когда он наглотается этой отравы наполовину с цикорием, а парнишка на стуле тихонько, чтобы никто не заметил, вытирает выступившие слёзы. Но я замечаю. Замечаю и не собираюсь его успокаивать.
Наконец, местный умник отставляет картонный стаканчик и разворачивается к нам.
- Убийца не понимает ценности трофея, - докладывает Клименко в наши обескураженные лица.
- То есть как? – осторожно спрашивает полковник. – Как можно не понимать значения огнестрельного оружия? Тем более, табельного. Поясни свою мысль, пожалуйста.
- Охотно, - гордо приосанивается Клименко.
В общем, версия такова, что преступник хватает первое, на что наткнутся его злоумышленные руки. Не выбирает он какой-то специальный сувенир, а просто схватывает, не глядя, и испаряется. И пистолет схватил так же, не понимая, что это такое, зачем и для чего. И говорит это о том, что преступник – человек с полностью пустой башкой, абсолютный социопат и совершенно невменяем. И находиться он должен не на остановках по ночам, а в клинике под круглосуточным присмотром. И вот лично у него, Клименко, есть два подходящих кандидата на эту роль, которых он вычитал утром из присланных медкарт.
- Чёрти что, - в сердцах плюется Голованов, - но как версия – почему бы и нет? Платонов, Клименко, проверить этих двух типов на алиби во время убийств. Если они не в клинике, берите главврача за жабры и тащите сюда. Будем выяснять – почему его психи свободно разгуливают по городу и душат народ почем зря.
Хорошо, что нет времени на сон, а мы с Димкой, захватив две медкарты, мчим в соседний город. Хорошо. Хорошо, что я не сплю вторые сутки подряд, потому что работаю над серией убийств, а не над убийством своего отца.
***
Главврач, похожий на профессора Преображенского, выслушивает нас с каменным лицом. У меня закрадывается впечатление, что он нас вообще не слушает, а живет в своем каком-то мирке, где кто первый надел халат – тот и доктор.
- Это всё? – уточняет психиатр, когда Клименко заканчивает говорить. – Смею вас уверить, господа офицеры, что приехали вы совершенно зря. Интересующие вас личности находятся в клинике постоянно, как социально опасные субъекты. Мало того, они круглосуточно под медикаментозным воздействием. Поверьте, господа, они даже мочатся в утку, не то, что душить кого-то темной ночью. Но если не верите, можем пройти в палаты.
Конечно, мы не верим. Нам не хочется верить, потому что эта хорошая версия, и она рассыпается у нас на глазах. И поэтому мы упрямо проходим в палаты, чтобы лично убедиться в том, что два наших подозреваемых лежат на кроватях, связанные смирительными рубашками, и пускают счастливые пузыри изо рта.
- Но если вы опять не верите, господа, - насмешливо продолжает эскулап, - я прямо на ваших глазах могу взять у них пробу крови, где ваши же эксперты обнаружат такое количество психотропов, что все сомнения отпадут разом.
И мы, конечно, соглашаемся, отчаянно цепляясь за последнюю соломинку, чтобы попытаться удержать карточный домик наших умозаключений от неминуемого падения.
- Блин, - плюётся Клименко прямо на крыльце психушки, чтобы хоть как-то насолить надменному снобу в ослепительно белом халате, - такая красивая версия была.
- Да погоди, - успокаиваю я обиженного напарника, - еще кровь на анализ отправим.
- Пустое это, - отмахивается Димка, - сто процентов, что анализы покажут адское количество препаратов, при котором те два овоща даже чихнуть сами не могли, не то, что из больницы выйти.
И ты, Димыч, чёрт возьми, прав. Если бы существовала хоть малейшая вероятность, что те потенциальные маньяки могли сбежать из клиники, так просто нам бы кровушку для анализов не дали. Но молчаливые дюжие санитары с закатанными до локтей рукавами формы вгоняли иглы в их исколотые вены прямо на наших глазах. Так что подлог полностью исключён, а мы возвращаемся домой не солоно хлебавши.
В отделении прибываем глубоко после обеда, когда Голованов уже опух от допроса проштрафившегося парня и мечет злые молнии у себя в кабинете.
- Ничего, - сразу заявляет нам, когда мы появляемся на пороге, - абсолютный ноль. Долдонит одно и то же. Помнит вспышку и запах озона. Я уже его личное дело вдоль и поперёк изучил. Пацан как пацан, никаких отклонений. Это ж полным дураком надо быть, чтобы так глупо подставляться, если допустить, что он и есть маньяк.
Не, - отвечает Клименко, - это не он, я уже проверил. У него на прошлые эпизоды железные алиби. То на дежурстве, то на дне рождения матери. Свидетелей полно везде. Опять тупик.
А если… Меня внезапно ошарашивает, как кувалдой. Вспышка, обморок и потеря памяти, говорите?
Не обращая внимания на недоумённый взгляд полковника, я выхватываю сотовый и набираю номер психиатра.
- Господин капитан, - слышу в трубке насмешливый голос, - какие-то проблемы? Надеюсь, вы не думаете, что это я развлекаюсь тем, что душу по ночам граждан вашего несчастного городка?
Так и хочется ответить, что да, именно так я и думаю. И что у меня есть сорок восемь часов на то, чтобы засадить собеседника в кутузку до выяснения обстоятельств. Но сдерживаюсь, потому что этот напыщенный сноб мне сейчас очень нужен. Интересно, все психиатры такие противные, или это нам с Клименко так персонально не везёт?
Но психиатр соглашается сразу, едва выслушивает мою просьбу, хотя и не удерживается от пары едких замечаний.
- Ну, Платонов, - говорит полковник, когда я после разговора с врачом объясняю свой план, - надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Вези этого целителя сюда, будем пробовать.
***
Эскулапа я привожу в отделение уже поздним вечером, прибитый горем и страхом бедолага в камере соглашается на всё, лишь бы с него были сняты все подозрения. Он в таком состоянии, что вот-вот, и в петлю полезет.
Психиатр довольно потирает руки:
- Ну что ж, приступим, господа. Очень занимательно. Впервые участвую в полицейском расследовании.
- Слушайте только мой голос, для вас существует только мой голос. Сегодня двадцать шестое декабря, ночь, и вы заступаете на пост наблюдения вместе с лейтенантом Максимовым. Что вы видите?
Мальчишка, которого стараниями нашего Клименко перевели из подозреваемых в свидетели, медленно обмякает прямо на стуле. Руки падают вдоль тела безвольными плетями, а на лице появляется блуждающая улыбка дурачка.
- Лейтенант рассказывает анекдот про Чапаева, - безжизненным, шелестящим голосом отвечает юнец, - смешной анекдот.
- Что потом? – направляет его психиатр.
- Потом яркая вспышка, резко пахнет озоном, и прямо в воздухе открывается дверь.
Мы втроем озадаченно переглядываемся. Какая, к чертям, дверь? Он точно туда пришел, или куда-то в другое место-время?
- Кто выходит из двери? – не унимается гипнотизер.
- Клоун, - послушно отзывается подопытный, - в красных ботинках. И он улыбается. От уха до уха
Голованов становится похожим на легавую собаку, почуявшую добычу. Упирается ладонями в стол и подается корпусом вперед, стараясь не упустить ни слова.
- Как выглядит этот клоун? – подталкивает полковник психиатра. – Спросите, пусть опишет.
Мальчик послушно и очень старательно описывает совершенно безумную внешность пришельца из двери. Лысая, неестественно круглая голова и дурацкая улыбка от уха до уха. Это либо костюм аниматора, либо полный псих.
А дальше этот фигляр просто взглянул нашему парню в глаза, от чего мальчишка рухнул, как подкошенный. И последнее, что увидел наш невольный свидетель, это то, как придурок накидывает струну на шею сидящего Максимова, который так ничего и не понял.
- У него глаза сверкают, - вспоминает напоследок свидетель, и психиатр будит его щелчком пальцев.
Я искренне благодарю нашего помощника. Пусть он язва, заноза и зануда, но помог он нам капитально. У нас есть целый словесный портрет, правда пока мы не знаем, к кому это описание присобачить.
- Вас отвезти домой? – уточняю я.
О, не стоит, отказывается врачеватель душ. У него здесь, оказывается, живут сестра с племянником, которых он очень давно не навещал. А коли уж выпала такая оказия, он с удовольствием проведет с ними все предстоящие выходные. Так что, за него господам офицерам волноваться не надо. Доберётся на такси.
Ну, вот и ладушки. Очень не хочется тратить время на то, чтобы везти нашего приглашенного гостя в другой город, пусть и соседний.
- Ну что, господа, тьху ты зараза такая, товарищи офицеры, какие будут мысли после проведенной авантюры? – спрашивает нас полковник, когда психиатр уже укатывает к семье на выходные.
А никаких у нас мыслей по этому поводу нет. Даже Клименко задумчиво смотрит на одну ему видимую точку на стене кабинета. Всё можно понять и принять, даже человека на декабрьской улице. Всё можно объяснить, кроме одного: как он, чёрт его побери, там оказался?
Ну, не из двери же, в самом деле, вышел!
- Так и знал, - горько констатирует начальник, - ну что ж, по домам. Наблюдение за остановками не снимаю, хотя, как показывает практика, это не спасает.
***
Когда я поднимаюсь по лестнице на свой третий этаж, то неожиданно остро ощущаю потерю. Ведь я сознательно загонял себя в работу, чтобы не признавать тот факт, что отец – единственный родной человек после смерти мамы – лежит сейчас на грязном столе в компании вечно пьяного служителя смерти. Я, выйдя тогда из дверей морга, вдруг решил, что там не отец, там кукла. Учебный манекен с замершей на лице посмертной улыбкой.
А папа… он просто уехал. Далеко и надолго, как объясняют маленьким детям, когда боятся открыть правду.
Но даже манекены имеют право знать имя своего убийцы, а я далеко не малыш. Это стоит признать.
Вот только сердце неожиданно пропускает удар, и откуда снизу ползёт неприятное, липкое чувство тревоги.
И чем ближе я подхожу к дверям своей квартиры, тем сильнее становится это гадливое ощущение, стремительно перерастающее в состояние плохо контролируемого страха. Рука машинально расстегивает кобуру и достает пистолет.
Входную дверь я открываю резко, чтобы она ударила того, кто может притаиться у стены в надежде на неожиданный захват.
В собственную комнату вхожу, держа ствол в вытянутой руке.
Вроде всё на месте. Вроде бы. Но…
На подушке, прямо на вмятине от моей бестолковой головы, лежат чёрные очки. И записка, нацарапанная наспех:
«Избавьтесь от него, капитан. Иначе, через тридцать дней он вернется».
© Ятаган
Это сообщение отредактировал Ятаган - 20.02.2026 - 17:56
yaplakal.com