Два Никсона. Часть 2

Часть первая https://www.yaplakal.com/forum7/topic3026922.html?hl=

[i]

Проснулся с чувством неопределённости. Посмотрел на пустую полку. Понял, что Ванды нет и не будет. Загрустил. Пришла Галина, предупредила, что через полтора часа будет моя станция. Выходило, что я проспал не меньше девяти часов. Я собрался, переоделся, сходил в ресторан, принёс ещё одну бутылку минералки. Сел за столик, уставился на пробегающую за окном тайгу, пил минералку и удивлялся самому себе. Как это я, дальнобойщик, материвший всех чертей с их куличками, материвший морозы, материвший дождь и грязь, материвший клопов и тараканов в придорожных гадюжниках, твёрдо уверовавший, что большинство людей в стране делятся на ментов и торгашей, и вот с таким багажом способен на какие-то душевные порывы и извивы.
Постепенно понял, что аналитик из меня никакой, и пытался себя убедить, что Ванда не больше чем эпизод в моей бродячей жизни. Получилось не очень. Зато я немного успокоился и стал думать, кто и как меня встретит.

Глава 4

Встретил меня дядя Гриша. Ласково обозвал засранцем за то, что долго не ехал, и мы пошли к его старенькой, но живучей «Ниве». До леспромхозовского посёлка Кедровый, где жил дядя Гриша, от райцентра было километра четыре. Дядя Гриша попал в этот посёлок по большой любви. Его жена Анна была из деревни староверов. В тех местах староверческих поселений было немало. Гриша служил срочную в воинской части километров за двадцать от деревни, и солдаты колесили в поисках спиртного по всей округе. Пользуясь армейским бардаком того времени, военные продавали всё, что могли. Местные усиленно гнали самогон и меняли его на всё, что сгодится в хозяйстве. Особенно разжились охотники, начиная с одежды и кончая карабинами. Но я отвлёкся.
Дядя Гриша, как он сам рассказывал, когда увидел Анюту, поклялся самому себе, что без неё никуда не поедет после дембеля. Но до дембеля было пять месяцев. За это время они виделись всего раз десять. Анюте хватило и этого. Она тоже заболела Гришей. После дембеля его привезли в Биробиджан, откуда Гриша и ещё четверо солдат сбежали, выкрав документы у подвыпившего офицера. Где на попутках, где пешком Гриша добрался до Анюты. Но родители-староверы его не приняли категорически. Гриша, как он говорил, жил как собака под забором, вернее, на бревнах около дома Анюты. Был два раза избит местными парнями. Кормила Анюта. Курить бросил, взять было негде, староверы не курили. Прожил он так недели две. Пролив немало слёз, решили бежать. Прошли почти двадцать километров пешком. Потом на попутном лесовозе до Кедрового. Анна наотрез отказалась куда-либо ехать дальше. Осели в посёлке. Леспромхоз остро нуждался в рабсиле, поэтому молодую семью приняли, как говорится, с распростёртыми объятиями. Быстро расписали, дали комнату в общежитии. Через полгода — небольшой дом на две комнаты, который они потом достраивали и перестраивали и в котором живут по сей день. В котором родилась первая дочка Света, через год вторая дочка, Валя. Вторая дочка примерила Анну с родителями. Они приехали её крестить по старому обряду. Привезли четыре мешка картошки, разделанную тушу свиньи и много чего по мелочи. А когда началась полубандитская перестройка, то семья дяди Гриши пережила это лихолетье относительно терпимо благодаря родителям.
Но всё это я узнал значительно позже, а сейчас я ехал извилистой таёжной дорогой в неизвестность. Но я был спокоен, потому что рядом был спокойный бородатый человек с крепкими руками, который уверенно вёл свою машину по своей тайге в свой дом, в свою семью. Нас ждали. Стол был накрыт, а гостей было немного: сосед с женой, два мужика, как я потом узнал, охотники. Гриша перезнакомил меня с гостями. Почти сразу пришли две женщины, и с ними последний сын дяди Гриши, Егор, который меня на радостях так обнял, что кости затрещали. Хлопнул по спине и объявил, что у него теперь есть брат и никуда он меня не отпустит. Я не возражал. Я, может быть, за этим сюда и ехал. И ещё не забылось то счастье и боль, которые я испытал в не таком уж далёком детстве.
Но я никак не мог себе представить, что буквально через час по приезду увижу Ирину. Не был я к этому готов. Её привёл Егор, подталкивая впереди себя и широко улыбаясь, сказал, что отловил её на улице, чтобы познакомить с братом. Женщины зашевелились, замахали руками, подзывая Ирину к себе. Как потом оказалось, одна из них была её мать, другая — свекровь. Но все звали их Ирины мамки. Ирина сняла пальто, проходя мимо меня, слабо улыбнулась, кивнула головой и села с мамками.

Я, открыв рот, смотрел на неё и не верил самому себе. Оказывается, где-то в подсознании она жила, и сейчас отчётливо проявилась. Дядя Гриша, заметив моё состояние, сжал моё колено и постучал по столу пальцем. В это время Егор, всё также широко улыбаясь, объявил, что баня готова, но воды хватит человек на пять, не больше. Гриша ткнул в меня пальцем — раз, в себя — два и добавил:

— Ну, и женщины. Сполоснёмся, париться будем в субботу, а сегодня среда.

Женщины отказались. Зато согласились охотники и сосед. Гриша разбил мужиков на тройки. Я, Гриша и Егор пошли первыми. В сенях Гриша меня остановил и предупредил, чтобы я с Ириной был поаккуратнее, по крайней мере пока. Бабе сильно досталось, о чём со временем расскажет. В общем, мы перемылись и расселись за столом. Первую стопку выпили за меня. Основательно закусили, а потом уже не считали. Где-то через час, как водится, заговорили о политике. После горячих дебатов выяснилось, что всё правительство на крючке у америкосов, иначе такого бардака в стране не было бы. Потом выясняли, кто виноват. Оказалось, что олигархи, и что они почти все евреи. Правда, потом выяснилось, что жена соседа еврейка, а Биробиджан вообще еврейский город. Правда, евреев там почти не осталось. Тем не менее хлебают дерьмо вместе со всеми. Когда дело дошло до вопроса, что делать, единогласно решили, что надо поднимать Сталина. Когда Егор спросил «как?», ему сказали: «Молчи, сопляк!» А сопляку двадцать два года, за плечами армия и на руках хозяйство. Затем плавно перешли к эпидемии наркоты. Решили, что без ментов тут не обошлось. После решения каждой проблемы наливали, закусывали. Уговорили изрядное количество спиртного. Заседание закончилось далеко за полночь, и все разбрелись по домам. Женщины ушли раньше.
Проводив гостей, мы с Гришей стояли на крыльце. Я курил, Гриша дышал свежим воздухом. На вопросы про Ирину отвечать отказался. Сказал, что потом, а сейчас спать.

Утром проснулся от тишины, стука колёс не было, а было десять часов. Я вышел на кухню. Там сидели дядя Гриша и один из вчерашних охотников, которого почему-то звали Никсон. На столе была бутылка и тарелка с грибами. Мужики собирались похмеляться. Я умылся и подсел к ним, мне поставили стопку. Мы чокнулись, и тут я с удивлением понял, что похмелья-то у меня нет. Мужики выпили, а я держал рюмку и смотрел на неё. Гриша спросил, в чём дело? Я пояснил. Мужики захохотали. Выяснилось, что это самогон по рецепту тёти Веры, свекрови Ирины. Никсон посмотрел на Гришу:

— Кстати, ты про Ирину рассказывал?

Гриша покачал головой:

— Нет, пока.

Никсон передёрнул плечами:

— Такие вот дела. Ну, это ваши дела, а мои такие. Весна, понимаешь, скоро всё поплывёт, а мне надо зимовье затарить, пока лёд на реках стоит, и мне нужен помощник. Силы, понимаешь, уже не те. Ты, Саня, как? Не хочешь с поезда в хомут? Откажешься — я пойму.

Я согласился сразу, даже обрадовался. Вопросы, меня тревожившие — как, что дальше? — отпадали на неопределённое время. Желание отдохнуть от людей, почистить душу, как говорила Ванда, а тут такая возможность. Никсон взял бутылку, налил в стопки, остатки сунул в карман и торжественно объявил:

— С завтрашнего дня — ни капли в рот, ни сантиметра в сторону.

Надел шапку и ушёл. Гриша взял стопку, повертел в руках:

— Вот паразит, последнее унёс. Вообще-то он мужик хороший, правильный. Запойный, правда. Может эту заразу неделю подряд хлебать, а потом месяца четыре, а то и полгода в рот не брать. Он, если захочешь, может тебя всему, что в тайге нужно, научит.

Опять покрутил стопку:

— Может к тёте Вере, Ирины свекрови, сходить? Ты как?

При упоминании Ирины я вспомнил странное поведение Гриши при её приходе, вопрос Никсона, предупреждение Гриши при походе в баню.

— Слушай, дядя Гриша, что это вы тут темните про Ирину? Ну-ка, рассказывай!
Гриша поёжился, покрутил головой:

— Ладно, пошли на двор.

Мы вышли. Я закурил. Гриша топтался рядом:

— А знаешь что, пошли-ка в баню! Там тепло, вчера топили, и курить можно.

Мы зашли в баню, сели на лавку. Дядя Гриша покряхтел, попросил сигарету, потом долго рассуждал о вреде курения, и я понял, что он просто тянет время и не хочет говорить об Ирине. Тут на помощь ему пришла Анна, принесла тарелку с грибами и два пирожка, вынула из кармана фуфайки две стопки, а из другого — бутылку:

— Нате вам. Я уж сбегала к тёте Вере, поняла, что вам пошептаться надо. — Улыбнулась. — Если что, я могу и обед сюда принести.

Гриша смущённо молчал. Анна ушла. Гриша гордо посмотрел на меня:

— Во, понял? Не жена, а ангел. Не тело, а домохранитель! Ты не поверишь, за всю жизнь ни разу не поругались!

Я молчал. Гриша разлил по стопкам:

— Слушай, племяш, ты вот меня пытаешь, а про себя что-то молчишь...

Я коротко поведал свою историю.

— Нда-а-а... — протянул дядя Гриша. — Такой молодой, а жизнь уже опротивела. Ну, ничего, Никсон тебя подлечит, не заскучаешь. А ещё, если тайга тебя заколдует, совсем хорошо. А насчёт Ирины — даже не знаю, с чего начать. Тут, пожалуй, одной бутылки мало будет, чтобы потушить то, что мы с тобой разворошим.

Он поднял стопку:

— Давай! А на меня не серчай. Трудно мне. Потом сам поймёшь.

Мы выпили, сходили по нужде, ещё выпили. Я закурил. Гриша тоже попросил сигарету, но закуривать не стал и неожиданно начал:

— Ты помнишь или нет: Хрущёв после смерти Сталина выпустил из лагерей бандеровцев, всяких лесных братьев и прочее говно. Так вот, те, которые боялись, что их на родине на вилы поднимут люди, расселились как вши по Сибири и Дальнему Востоку. И отпрыски тех ублюдков, два упыря, поселились в посёлке. Леспромхозу нужны были руки. Брали всех подряд. Работали они, правда, как лошади, а вели себя как звери. Ни с кем не общались. По выходным и в любое свободное время пропадали в тайге. Они там парочку пустовавших зимовий привели в порядок и хозяйничали по округе. Грабили тайгу почём зря. Молодые, двужильные, жадные. Никакой охотник не станет брюхатых зверей бить, а эти били. Мясо в райцентр возили, пушнину тоже. Был там у них какой-то скупщик. Деньги на что-то копили, а в перестройку все их деньги сгорели. Совсем озверели они. Вот так, Саня.

А Ира после десятого класса поступила в Благовещенске на ветеринара по зверям. Приехала она на каникулы, а тут Толик Лесков с флота дембельнулся. Моряк, красавец! В общем, любовь и всё такое. Через месяц поженились. Диплом Ира уже с пузом защищала. В общем, жили они почти как мы с Анютой, в любви и согласии. Да недолго.
Гриша снова налил:

— Давай, а то не берёт что-то.

Мы выпили. Я курил, Гриша опять замолчал. Минут через пять потянулся за бутылкой. Я накрыл свою стопку ладонью. Гриша кивнул, дескать, понял. Заговорил:

— Я вроде не говорил, что Толик стал егерем у нас работать, а Ирина там что-то по зверям, вроде научную работу делала, а Толик ей помогал. Ну и стал прижимать этих двоих. Так они его дом подожгли. Ну, милиция их потягала, а доказать ничего не смогли, или не захотели. В общем, перешли они всей семьёй к Ириной матери, Наталье. К тому времени и у Веры, и у Натальи мужья, как сговорились, в один год померли, с разницей в два месяца. Дом у них большой, места всем хватает. Вот так у ихнего сынка Андрюшки в одном доме две бабушки образовалось. А через полгода Толик с Никсоном всё-таки прищучили этих гадов. Старшему дали условно, а младшему год. Так он через полгода вышел.
В дверь постучали, вошёл Егор, позвал обедать. Собрал посуду, недопитую бутылку и вышел. Гриша встал, но продолжил:

— Понимаешь, почти через год Ирина овдовела. Никсон, вернее его собаки, нашли Толика в ручье. Мёртвым. Картечью стреляли, ублюдки. По пуле бы нашли кто, а по картечи не определишь, понял?
Гриша сел, помолчал:

— А дальше ты, племяш, Никсона спроси. Если хорошо попросишь, может и расскажет. Меня, ради бога, больше не пытай. Пошли обедать.
Мы вышли. Гриша остановился, взял меня за пуговицу:

— Ирина с тех пор как не своя стала. Встретишь, поздоровается, улыбнётся, как будто в чём виновата. Правда, с год вроде отходить начала. Ты не поверишь, я вчера в первый раз услышал, как она в голос смеётся. Так что ты с ней поаккуратней. А что дальше было — ты Никсона пытай, но не сразу. Он тебя получше узнает, может и расскажет. Это же он Толика нашёл, а потом Ирину разговорил. В общем, не мой это секрет, ты не обижайся, понял ли?

Я сказал, что понял, и мы пошли обедать. Егор с Анной уже ели. Недопитая бутылка стояла на столе. Мы сели, и тут же дверь открылась и зашёл Никсон, снял полушубок, сел за стол. Анна поставила ему тарелку. Он нас оглядел, посыпались вопросы:

— Вы что такие кислые? Случилось что? Может ты, Саня, передумал? Только приехал, а на тебя сразу хомут?

Я сказал, что не передумал, и даже рад, что быстро дело нашлось. Никсон поднял руку:

— Тогда так! Я по делу пришёл. Я так понимаю, у тебя, Саня, таёжной одежки нету. Так вот тебе совет: сходите к Ирине. У неё после Анатолия должен полный комплект егерских шмоток остаться, да и рост у вас вроде одинаковый. Рада она будет хорошему человеку подарить, чтобы носил на память. Правда, много лет прошло, может, и сопрело всё, но ты всё-таки сходи. А к тебе, Егорка, просьба: посмотри снегоход, а то путь не близкий, надо чтобы надёжный был.
Егор кивнул: «Сделаю!»

— Ну, спасибо. А чего сидим? Я гляжу, у вас там есть маленько, наливай-те что ли.

Мы пообедали. Я вышел покурить, мужики со мной, за компанию. Никсон постоял немного:

— Ну, ладно, я побежал, дел много.

Гриша хмыкнул:

— Побежал он! Это он раньше по сопкам как лось бегал, а сейчас поизносился.

Я спросил, почему Никсон, американец что ли? Гриша рассмеялся:

— Ну, ты сказанул! Местный он, правда, не совсем. Его учителем прислали в Биробиджан, потом директором какого-то техникума был, там ему и приклеили Никсона. Вообще-то он Николай Александрович, ну, сначала он Ник Саныч был, а уж потом Никсоном стал. У него тут родственник был, дядя по матери, охотник был страстный, да ещё пасека небольшая, ульев на десяток, в тайге. Никсон к нему на все каникулы и отпуска приезжал. А как на пенсию вышел, навсегда остался. Когда дядя помер, всё таёжное хозяйство Никсону осталось. Я и свои восемь ульев к нему закинул. Так и живём. Ты, если к Ирине пойдёшь, больше не пей. Хмельного может выгнать. Лучше к вечеру иди, а ещё лучше — вместе пойдём. Если один — то ещё подумает чего, да и выгонит. Сейчас иди, ложись, да отдохни, Никсон тебя завтра загоняет. Я тоже пойду прилягу. Ты долго не сиди, сейчас самое простудное время, солнышко оно обманчивое.

Гриша ушёл. У меня от всего услышанного про Ирину мысли разбежались и не хотели собираться. К жгучей жалости и полной беспомощности что-нибудь сделать подмешивалась откуда-то издалека тихая радость. Она свободна! Консервная банка, служившая пепельницей, наполнялась, а в голове был полный раздрай. Положение спас отдохнувший дядя Гриша. Он вышел, посмотрел на банку с окурками, покачал головой, присел рядом:

— Ну, что, не передумал? Тогда пошли, а то уже вечереет.

Дверь открыла Наталья, мать Ирины:

— Проходите! Чего робкие такие? Свататься что ли пришли? А к кому? Нас тут трое вдовых.

Но, глядя на нас, посерьёзнела:

— Случилось чего?
— Да ничего! С чего ты взяла? Ирину позови, дело у нас.

Наталья кликнула Ирину, но не ушла. Ирина вышла, удивлённо посмотрела на нас. Гриша взял дело в свои руки, сказал, зачем пришли. Ирина посмотрела на мать:

— Я не против. Вещи все хорошие, егерские, но надо у мамы Веры спросить, как она решит.

Вера спросила, кому и зачем. Гриша объяснил, что племяшу, его Никсон завтра в тайгу забирает, а в куртке да ботинках там делать нечего. Он и посоветовал к вам обратиться. Вера молча повернулась, пошла в комнату, в дверях обернулась, посмотрела на Ирину:

— Отдай хорошим людям, пусть Толю поминают.

Ирина с матерью вышли, вернулись с двумя тюками. Развязали и стали осматривать, всё ли в порядке. В дверях появилась Вера с бутылкой и большой миской:

— Нате, вот вам. Вечером не поминают, так надо одежку обмыть, чтобы дольше носилась.

Мы прошли на кухню. Женщины собрали на стол. После третьей рюмки я почему-то захмелел и поймал себя на том, что не свожу глаз с Ирины. С чёткостью, как в кино, вспомнил, как мы целовались. Я трогал её грудь, она, смеясь, била меня по рукам. Сейчас это была красивая женщина, но как спящая царевна. И у меня в груди, да и во всём теле, возникло сумасшедшей силы желание её разбудить. Очнулся от боли в ноге. Гриша пнул. Я машинально достал сигарету, мне казалось, что все смотрят только на меня. Вышел во двор, закурил, за две затяжки сжёг сигарету, достал ещё. Тут ко мне подошёл парнишка лет двенадцати. Остановился:

— Ты кто?

Я в тон спросил:

— А ты?

Он насупился:

— Я Андрей, я здесь живу.

Я сам понял, что это сын Ирины. Сказал, что я племянник дяди Гриши, его соседа, зовут Александр, пришёл в гости. Андрей сказал, что был в кино, а мамка про гостей ничего не говорила, и он подумал, что пришли за «Бураном». Я, признаться, не сразу понял, что «Буран» — это снегоход. Я заверил, что про «Буран» вообще ничего не знаю. Оказалось, что его дали отцу, когда он егерем работал. Про него уже все забыли, наверное, и попросил, чтобы я тоже забыл. Мы зашли в дом почти друзьями.

Гриша засобирался домой. Наталья налила на посошок, мы выпили, взяли тюк с одеждой. Тут вышла тётя Вера, всплакнула, перекрестила нас, и мы вышли.
Теперь я был полностью экипирован и готов выполнить любое желание Никсона. Тут нужно пояснить, чем дядя Гриша и Никсон связаны между собой. В своё время отец Анны, то есть тесть дяди Гриши, научил его выделывать любые шкуры без химии и очень хорошо. Поэтому все охотники несли свою добычу к нему. Гриша с Егором выделывали и имели неплохие деньги. И это был небольшой бизнес.

Дома мы ужинать не стали, попили чаю и пошли спать. Я долго не мог уснуть, вспоминал вечер у Ирины. Раза три или четыре вставал, выходил курить. Не помню, как уснул.

Утром вышел на кухню, там уже сидел Никсон и пил чай:

— Ну, здравствуй! Не передумал? Тогда собирайся.

Пока я умывался, пришли Гриша с Егором, сказали, что снегоход с прицепом в порядке. Мы позавтракали, я переоделся в егерскую униформу и попрощался с дядей Гришей, Анной и Егором. Мы с Никсоном, затарившись всем, что нам понадобится в тайге, тронулись в путь-дорогу. Вернее, в бездорожье. Никсон километров через пять остановился и велел мне сесть за руль, чтобы я освоился на новой для меня технике.

Дело оказалось непростое. Через час я устал как собака, взмок и запросил пощады. Никсон посмеялся, но и похвалил: для первого раза очень даже неплохо. Правда, плохо то, что мы всего треть пути одолели. А нам ещё нужно в деревню староверов, к деду Платону, Гришиному тестю, заехать. У него немного разгрузимся и дальше. Надо успеть до темноты.
Дед Платон был крепким стариком, но совсем седым, с длинной белой бородой, он был похож на деда мороза из детских утренников. Мы выгрузили всё, что передала Аня. Попили чаю и двинулись дальше. Сменяя друг друга, с небольшими приключениями добрались до темноты. Сразу разожгли печурку, Никсон набил снегом большой чайник. Пошли разгружать прицеп. Пока разгружали, в избушке нагрелось, чайник закипел. Мы перекусили, попили чаю и почти без сил попадали на топчаны.

Так началась моя таёжная жизнь.

Глава 5

Забегая вперёд, хочу сказать, что эта таёжная жизнь изрядно пошатнула мои понятия о добре и зле, о хороших и плохих людях, о себе самом. Ну да ладно, лучше всё по порядку.

Никсон оказался хорошим и терпеливым педагогом по таёжным премудростям. Терпеливо вбивал в мою голову и душу, когда, кого, где и сколько добывать. Кстати, он никогда не говорил «убить», говорил: «Я не убийца! Я добытчик!» Ещё он научил меня готовить еду, и не просто еду. Еда у него делилась на три вида. Одна была повседневная, которая готовилась в зимовье, другая — которая нужна в длительных, на несколько дней, а то и на неделю походах, и та, которую он называл усладой души и желудка, супер-деликатесом. Показал тайник, где держал винтовку с оптическим прицелом и запас патронов к ней. Но показал только через год, когда понял, что я заболел тайгой всерьёз и надолго.
Никсон имел странную особенность: раз в три или четыре месяца, когда по какой-либо надобности попадал в посёлок, запойно пил. Набирал сразу бутылок пять или шесть и пил один в своей каморке. Потом просил отвезти его домой. Он так называл зимовье. Чаще всего отвозили Гриша или Егор. Когда возвращался, суток двое отходил, пил какой-то отвар и оживал.

Так вот, однажды, когда он ожил после одного из таких запоев, но был ещё слаб, я завёл разговор об Ирине. Но чтобы не спугнуть, сначала про её мужа Анатолия: как дело было, как нашёл, что с теми упырями стало. Никсон налил в кружку своего отвара — была у него такая старинная, из обожжённой глины кружка, почти на литр. Вышел он из зимовья, сел на лавку, указал мне место рядом. Долго молчал, отхлёбывая своё варево и отгоняя комаров. Наконец посмотрел на меня:

— Я гляжу, хлопец ты правильный, Ирину не обидишь. Вот живём мы с тобой почти полтора года, не голодаем, но и не жируем. Нет в тебе жадности. Я так полагаю, самая поганая черта в человеке — это жадность. От неё всё. Вот и эти два урода поплатились за эту жадность, здорово поплатились. Анатолия убили картечью. Через пулю-то можно доказать, из какой винтовки стреляли, а если картечью, то никак. Но то по закону, а если по-людски, то ничего и доказывать не надо, потому как из местных никто на такое не способен, кроме этих двух уродов.

Никсон снова замолчал, глядя в кружку.

— Я тогда после похорон Толика надолго, до самой весны, засел в тайге. Мужики что надо привозили, пушнину, мясо забирали. В посёлок я выбрался уже в распутицу. Там я и узнал всю эту историю. Как этих ублюдков казнили, хитро казнили. Я грешным делом сам думал, как бы их извести. Если верить милиции, то дело было простое. Младший убил старшего. Потом приехал на снегоходе в посёлок, напился до беспамятства и пил дня три. А нашли старшего военные, случайно. Зашли к ним, чайку попить да отдохнуть немного, а тут такое. Их часть километров за десять стояла, это если по прямой, а по сопкам да на лыжах — дело нелёгкое. Военные, они тоже люди. Ради приварка к пайку добывали кабанов, косуль, да что попадётся. Связались с милицией. Те, правда, оперативно прибыли. Так получилось, что почти одновременно с младшим прибыли. Тот подумал, что это менты брата убили, схватился за карабин. Ну, менты его в наручники и вместе с замёрзшим брательником, и карабин, и увезли в райцентр. Младшего посадили в кутузку. Труп старшего в морге оттаяли, нашли пулю в башке, оказалось, что стреляли из карабина младшего. У того истерика... Мне знакомый мент рассказывал, как он головой об пол бился. Весь в крови и соплях. Доказывал, что это не он. А куда ты от экспертизы денешься!? Говорят, увезли его в Биробиджан, то ли в лагерь, то ли в дурдом, не знаю.
Он замолчал, вертел в руках уже пустую кружку, потом встал:

— Пойду лягу, устал. Если усну — не буди, ужинай сам.

Я зашёл за ним в избушку.

— Слушай, Никсон, то Гриша загадками говорит, то ты такой же. В чём дело?
Никсон, не глядя на меня, лёг на топчан, перевернулся на живот, покашлял и затих.

Я вышел на воздух, сел на лавку. Прибежали наши собаки, сучка Ласка и кобель Гарпун. Очень породистые лайки, натасканные на местную живность. Никсон держал их в строгости, а я любил с ними возиться, и они отвечали мне любовью и преданностью. Никсон щенками купил их у староверов за большие деньги и не ошибся. Добрая половина добычи, если не больше, — их заслуга. Я сидел и, переваривая всё услышанное от Никсона, гладил собак. Получалось, что вроде бы зло наказано, а легче на душе не стало. Ещё острее стало жалко Ирину. Эти ублюдки не только её мужа убили, они Ирину покалечили.
Наконец, мой взгляд попал на удочки на крыше избушки. А так как таёжную жизнь с её законами и правилами никто не отменял, нужно им подчиняться. Я взял спиннинг, свистнул собак, и мы пошли на озеро.

Тут надо сказать, что место, где стояло наше зимовье, выбирал человек мудрый. Метров за пятьдесят от избушки, которая стояла на пригорке, было небольшое озеро, примерно метров на двести. Оно было глубокое и рыбное. В него падала и вытекала горная речка кристально чистой воды. Я поймал четыре хариуса и одного окуня. Для ухи хватит. После ухи с полчаса посидел на лавочке, отгоняя комаров, и пошёл спать. Только лёг, неожиданно зашевелился Никсон, перевернулся на спину, заговорил:

— Ты вот послушай, а потом забудь. Однажды я Ирину разговорил. Неважно как, но разговорил. Не зря я почти сорок лет в педагогике пробыл. В общем, поймал я её на чисто женском желании выговориться. Вот что она мне поведала в сердцах:

«Я сначала дня три или четыре в беспамятстве была, потом озверела, хотела тут же их порешать, да спасибо Андрюша меня отрезвил, маленький совсем был. Но все мои мысли об одном были: как!? Больше года как чумная жила, пока не придумала, а потом ждала удобного случая. Сжала зубы и ждала. И вот припёрся неожиданно один из них. Я смотрю, он уже пьяный, трезвый он бы побоялся к нам сунуться. За самогонкой припёрся. Магазин-то закрыт к тому времени был, а ему, видно, мало было. Я и поняла — вот он, момент. Говорю ему, что сейчас нет, мамы Веры нет, самогонка у неё. И как-то быстро у меня план созрел. Сказала: иди домой, я сама принесу. Он и ушёл. Я взяла шприц со снотворным, которым мы с Толей зверей усыпляли, три бутылки самогона и пошла к нему. Он спьяну подумал, что я пришла полюбезничать с ним. А мне и это на руку. Взяла два стакана, налила доверху. Выпили, потом ещё: себе поменьше, ему побольше. Когда одну кончили, налили из второй. Я сказала, что пойду в туалет. Вышла, стою под окном, смотрю. Он ещё выпил, набычился, но сидит. Наверное, меня ждал, на что-то надеялся. Потом всё-таки уронил башку на стол. Я ещё минуты три подождала, зашла, потолкала — спит как дохлый. Я сначала подумала, может, не стоит снотворное колоть. А потом подумала: путь не близкий, туда, потом обратно, в доме холодина, вдруг очухается. Вогнала в шею дозу как на лося. Взяла его карабин, вышла. А знаешь, Николай Александрович, если бы я была трезвая, меня-то тоже развезло, я бы, наверное, не смогла убить. Когда на звук мотора он вышел из зимовья, и свет фары бил ему в глаза, он не понял, кто приехал. А я почувствовала, что если не выстрелю сейчас, не выстрелю никогда! Он был в трёх шагах. У меня почему-то мелькнула мысль: если не я, то он меня. Тут на меня накатила дикая злоба и боль. Я закричала диким голосом и, не целясь, нажала на курок. Помню, что орала, пока снегоход разворачивала. Дальше помню обрывками. Немного очнулась, когда, прыгая по сугробам, чуть было из-за руля не вылетела. Окончательно пришла в себя уже дома, но помнила, как вернула на место карабин, забрала стакан и полную бутылку. Дальше, значит, так: сижу дома за пустым столом, на столе бутылка и полстакана самогона, как была, в пуховике с наглухо завязанным капюшоном. Тупо смотрю на стакан. Поднимаю глаза, передо мной стоят обе мои мамки, в ночных рубахах, как ангелы, молча на меня смотрят. Потом один ангел дал мне подзатыльник, второй забрал бутылку. Внутри меня была какая-то пустота. Я вылила в эту пустоту самогонку и отдала себя на милость моих мамок. Они засуетились, одна сняла валенки, другая пуховик, до кровати дошла сама».
Ну, вот, исповедалась. Должно бы, вроде, полегчать, а что-то не легче. Какая-то смута на душе лежит, жить не даёт. Вот скажи мне, дядя Коля, я убила или казнила? Для меня это важно. И ещё вопрос, у тебя водка есть? Что-то трясёт меня. Никому веры нет. Тебе только исповедалась.

Я вынул из своих запасов бутылку, налил сразу полстакана, себе не стал. Такие известия нужно переваривать на трезвую голову. Что я мог ей сказать, что посоветовать? Она ведь за этим пришла. Смотрел на молодую красивую бабу, молчал. Молчал, потихоньку закипая. Ах ты, мать твою за ногу! Стараясь не орать, спросил: «Ты когда себя в зеркало видела последний раз? Ты повнимательнее на себя посмотри, желательно на голую. Подумай самую малость. Вроде это ты, да не совсем. Откуда ты взялась вот такая! Да мать тебя родила, твоя мать. Она тебя в муках рожала, а ты её снова на муки обрекаешь. Что ты себе думаешь, что у неё на душе цветы растут!? А сын у тебя растёт, думаешь, ему приятно будет на потухшую головешку смотреть? Насчёт тех ублюдков я так думаю. Ты цепь зла прервала. Откуда они такие в нашей глуши появились, где раньше были, что делали? Их, сволочей, Бог твоими руками наказал. Да и Анатолий на том свете тебя не осудит. А так доведёшь ты себя до дурдома. Кому хорошо будет? Тем, кто тебя любит, или чертям на том свете?»
Всё это я выпалил на одном дыхании, сам потом дивился, откуда что бралось. Вот представь себе такую картину: на одном конце стола сидит Ирина с пустым стаканом в руках, на другом стою я, уперев руки в стол, как на трибуне. На пустом столе лежит пакет с пряниками. Что я там дальше блажил, не помню. Заметил я, что Ирина смотрит на эти пряники и как бы оцепенела. Я даже испугался, не перегнул ли палку. Потом случилось чудо, метаморфоза: из потухшей головешки появилась нормальная баба. Подняла на меня ясные чистые глаза и улыбнулась. Тут уже я оцепенел, что-то ещё бормотал про то, как она тайгу любит, как тайга её любит, и ещё бог знает о чём. Она всё улыбалась. Я замолчал. Она посмотрела на стакан в своих руках, поставила, встала, подошла ко мне и вдруг взяла меня за бороду:

— Господи, как оброс, поцеловать места нет. Дай хоть в лоб поцелую. Спасибо тебе, дядя Коля, от всей души, спасибо. Хотя и прошёлся ты по этой душе жёстким скребком. Больно было, но что-то непотребное соскреблось. Ты завтра приходи ко мне, я тебя подстригу. Или мне прийти. Как лучше? Что ты какой-то не такой? Со мной всё в порядке, я надеюсь и дальше так будет. Знаешь, давай мы с тобой выпьем. Эх, отвяжись, худая жизнь, привяжись хорошая!
Мы выпили. Я ещё ей по мозгам поездил на тему, что люди без рук, без ног, слепые живут и не ноют. Что она ещё может какого-нибудь человека, мужика, на всю жизнь осчастливить. Она опять за своё: «Спасибо за то, что пинка хорошего дал, а то все жалеют, смотрят как на какую-то убогую». В общем, вот так. Я сам не ожидал у себя способностей душеприказчика. Она ушла. А я с той поры всё думаю, как она такое с этими гадом сотворила: сорок с лишним километров туда да столько же обратно за одну ночь, да чтобы никто не заметил. Милиция все снегоходы в посёлке с лупой облазила. А у младшего снегоход сломан был. Он еле до посёлка дотянул и пил-то дня три, какую-то запчасть ждал. Да и ясно им было, из какого карабина стреляли. Так всё потихоньку и забылось. Ладно, давай спать.

Тут я вспомнил Андрюшку, который про снегоход толковал. Хотел сказать, но Никсон уже похрапывал.
Утром заявил Никсону, что знаю, как и на чём она всё это проделала. Но он отмахнулся, потом резко повернулся:

— Ну, говори.

Я рассказал про «Буран», который у Ирины в сарае стоит. Никсон почесал затылок:

— А разве его егеря не забрали? Ружья, винтовку точно забрали, я думал, и снегоход забрали. Да, по-моему, все так думали. Ну, теперь понятно. А раз понятно, то нужно накрепко забыть. Андрюшку предупредить построже, чтоб не болтал. Ну, это я сам. Вот немного оклемаюсь, что-то сердечко стало шалить, на той неделе пойду сдаваться врачам. До деда Платона дойду, а там он меня на чём-нибудь в посёлок доставит. Если в больницу запрут, тебе одному не привыкать. Всему, что сам знаю, умею, я тебя обучил. Сейчас для тебя главное — пасека. Медведя или росомаху сразу отваживай, а лучше убивай! Эти твари, пока до конца не разорят, не отвяжутся. Хотя что это я? Ты ученик хороший, и так всё понимаешь.

У меня как-то нехорошо стало на душе. Никсон как будто прощался. Я стал его уговаривать подождать. Скоро, мол, Егор на своём вездеходе приедет, всё что надо привезёт. С ним и доедешь. Он вроде бы согласился, но через два дня снова засобирался:

— Пойду потихоньку, каких-нибудь таблеток пропишут, наберу и вернусь.
Утром потрепал собак по загривкам и ушёл.
Через десять дней приехал Егор с грустной вестью. Умер Никсон. Дошёл до деда Платона, там ему стало плохо. Дед послал мужика за Гришей. Гриша с Егором приехали. Никсон был без памяти, но ещё дышал. Пока думали, что делать, он скончался. Похоронили, по настоянию деда Платона, на деревенском кладбище по законам старообрядцев. Завтра девять дней, как умер, надо помянуть. Егор лёг отдохнуть. Мне захотелось побыть одному. Я взял удочки и пошёл на озеро, там сел на бревно, смотрел на воду. В голове было пусто. Потом в голову полезли воспоминания: день за днём, месяц за месяцем. С каким терпением Никсон тыкал меня носом в очевидное, смеялся, потом снова тыкал, пока его знания и понятия не стали моими тоже. Собаки уловили моё состояние, не стали, как обычно, носиться по берегу, смирно сидели около меня.
Так мы сидели до самых сумерек. С тяжёлой душой пошёл обратно. Егор был в избушке, он сидел за столом и курил. Я вдруг со страшной силой захотел курить. Взял у Егора сигарету, пару раз затянулся, и в голову ударило как от стакана водки. Я же не курил больше года! Егор посмотрел на меня:

— Ты ничего не замечаешь?

Я покрутил головой. На столе стояла большая фляжка из нержавейки литра на два, много всяких вкусностей от Анны — она по-другому не может, за что я ей благодарен. Егор засмеялся:

— Гнус где?! Смотри!

Он показал на подоконник, где дымились две зелёных спиральки:

— Понял, какая штука? С ними можно спать без полога и есть без комаров!

Комары и мошка, всё вместе по-здешнему — гнус, бич для охотников, да и для
всей таёжной живности. Егор как мог накрыл стол, я безучастно смотрел на его старания. На душе было погано. Егор понял моё состояние и не лез с утешением, просто подал молча стакан. Мы молча выпили, молча покурили. Несколько раз повторили. Не вышли даже на лай собак, который вскоре затих. Мы тоже затихли и незаметно уснули.

На следующий день мы помянули Никсона, сходили на пасеку. Пить больше не стали. Егору ещё домой ехать, а пить одному — последнее дело. Перед отъездом Егор огорошил меня новостью:

— К тебе, братан, скоро гости нагрянут, вернее, гостья, готовься. Ирина хочет тебя посетить, какое-то дело у неё к тебе.

От неожиданности даже не сразу понял, обрадовался я или испугался. Егор понимающе улыбнулся, вроде «ну, держись». Сел на свой вездеход и укатил. А я сидел как истукан и не знал, что делать. Из ступора меня вывел стакан. Я налил, выпил и, на удивление, стал трезво мыслить. Решил для начала вычистить, выскоблить избушку. Осмотрел себя: видок был, прямо скажем, не очень. За полтора года моя егерская одежда, мягко говоря, поизносилась. Из зеркальца на меня смотрел мужчина с годичной бородкой, и получалось всё не так уж плохо. Тем более что она не раз бывала здесь и всё видела и знала. Я успокоился и пошёл на пасеку.

Пасеку дядя Гриша и Никсон содержали сообща. Никсон жил здесь круглый год, а Гриша наездами, когда требовались сильные рабочие руки. На время медогона приезжали всей семьёй. Качали мёд, сдавали оптовикам. Прибыль делили пополам. Все довольны. Здесь же они сделали омшаник, куда на зиму ставили ульи. Как теперь будет без Никсона, я особо не задумывался. Как дядя Гриша решит, так и будет. Я вообще не задумывался пока о своей судьбе. А вот судьба обо мне, видимо, думала. И кое-что придумала.
Ну ладно, по порядку, так по порядку.

Глава 6

Ирина приехала неожиданно и застала меня в неприглядном виде. Я в одних трусах полоскал свою робу на озере, ею же отбивался от гнуса. Услышав собачью возню, оглянулся. Метрах в десяти стояла Ирина и улыбалась. Вокруг неё носились собаки.

— Здравствуй, Саша. Ну, ты прямо как Аполлон Бельведерский, особенно в трусах и с бородой.

Голос куда-то пропал. Я только судорожно сглотнул и кивнул головой. Не зная, как себя вести, я бестолково топтался в грязи, потом спохватился, плюхнулся на бревно, которое было у нас вроде мостков, и стал натягивать мокрые штаны. Штаны не поддавались. Попутно мелькали мысли: если она улыбается и даже шутит, значит, всё не так уж и плохо, как я себе нафантазировал. Вариантов нашей встречи я напридумывал множество, а получилось как получилось. Она смотрела, как я мучаюсь со штанами, улыбалась, потом махнула рукой:

— Да выжми ты их и вылезай. Я по делу, а времени не много, жду тебя в избе.

Тут у меня прорезался голос:

— Ты как сюда попала?

Ирина показала на избушку, около которой была привязана лошадь:

— На самом лучшем вездеходе! Мы вообще-то с Егором ехали, а его дед Платон оставил, что-то там по хозяйству помочь. А мне вот этот вездеход у кого-то добыл... Ну ладно, жду. Я тебе гостинцев привезла от Ани с Гришей.
Она пошла в избушку, а я только сейчас заметил, что у меня вся спина горит от гнуса. Быстро выжал штаны, натянул и побежал за ней. В избе Ирина выкладывала гостинцы, а я схватил полотенце и с остервенением хлестал себя по спине. Она посмотрела:

— Ого, крепко тебя комарики пожучили.

Взяла у меня полотенце, намочила один конец и крепко протёрла мне спину. Стало немного легче. Вернулась к столу:

— Смотри сюда. Егор правда говорил, что у тебя всё есть, но вот этого у тебя точно нет. Понимаешь, на лошадь много не нагрузишь, поэтому я взяла только вкусняшки: конфеты, пряники, шоколад, ещё там что-то. Основное осталось у Егора в вездеходе. Тем более что Гриша сам к тебе собирается через недельку-другую, в зависимости от погоды. Какое-то дело у него к тебе. Всё привезёт. Теперь к моему делу. Ты, комариный донор, по тайге ходишь-бродишь, должен всё видеть, примечать. Мне нужно знать всё про наш край, хотя бы на примере твоих угодий. Кого, сколько, где и когда ты видел. Я снова взялась за научную работу о фауне нашего края. Вот, смотри.

Она разложила на столе карту:

— Вот твои угодья... Стоп, ты куда смотришь? Ты на карту смотри!

А я сидел и с глуповатой улыбкой смотрел на неё. Она тоже села:

— Понимаю, одичал, бедненький, без женщин? Я вижу, сейчас с тобой каши не сваришь. Но у меня нет времени тебя в чувство приводить, меня дед Платон с Егором ждут, беспокоиться будут. Кстати, Егор просил фляжку привезти, где она?

Я вынул из-под стола фляжку, поболтал:

— Так в ней почти половина, не везти же её обратно!?

Она засмеялась, причём в голос, чем немало меня порадовала.

— Намёк поняла, но нет... Боюсь, отпустишь тормоза и разорвёшь меня на сто маленьких Иришек. А я сто лет в седле не сидела, по такой дороге трезвой бы усидеть. Я, наверное, с Гришей приеду, тетрадь забыла привезти, тебе же нужно будет свои наблюдения записывать. Да что тебя заклинило!? Давай, отомри уже! Ехать мне пора, люди ждут, беспокоятся. Да оденься, а то снова будешь комариным донором.

Она уехала. Я зашёл в избушку, налил полный стакан самогонки, выпил, закусил булочкой, потом ещё выпил, ел конфеты, и мне захотелось почему-то плакать, то ли от того, что она есть на белом свете, то ли от того, что она уехала. В конце концов выпивка сделала своё дело, и я уснул.
Утром проснулся с ощущением чего-то хорошего. Вспомнил день вчерашний, перебрал по минутам, вроде бы ничего плохого. Вышел на воздух, вернулся, взял по конфете собакам, хотелось поделиться своим настроением. Мы сходили на озеро, я умылся, собаки бегали по берегу. Я сидел на бревне, смотрел на волны. Вдруг пришло осознание, что ко всем моим повседневным делам и заботам прибавилось ещё одно дело. Главное. Ждать. Я ждал, когда занимался необходимыми делами. Даже первое время еду готовил на двоих. Потом зарядили дожди, три дня лили не переставая. Речки и ручьи вздулись, отрезав меня от цивилизации. Пчёлы не летали, собаки спали под навесом, я заедал свою досаду шоколадом и конфетами.

А приехала она с дядей Гришей через две недели, когда вода на реках спала. «Нива» с трудом, но прошла. Выйдя из машины, Ирина первым делом потрепала собак, которые чуть не сбили её с ног, взглянула на меня:
— Ну, как жизнь, отшельник?! Скучал или нет?! Ну, извини, в тайге свои законы, и она довольно жёстко диктует, что можно, чего нельзя. Да ты сам это давно понял. Ты чего застыл? Не хочешь меня, так хотя бы дядю Гришу обними. Ладно, я в избу.
Душа рванулась за ней, но её остановил Гриша:

— Пойдём-ка, племяш, поговорим. Пошли к озеру.

Гриша начал издалека:

— Как жизнь без Никсона? Хороший был человек, правильный, царство небесное ему. Привыкаешь? Какие мысли на будущее?

Я ответил, что мыслей пока никаких нет. Пока всё устраивает, а про будущее не думал, слишком мало времени прошло после кончины Никсона.

— Тогда слушай. Никсон в последний свой запойный приезд говорил, что если с ним что-нибудь случится, всё хозяйство Сашке, тебе значит, оставит. Видно, уже что-то чувствовал. Отсюда вопрос: ты знаешь все наши дела и расчёты с ним, если тебя всё устраивает, пусть всё как шло, так и идёт. Согласен?
Я сказал, что, конечно, согласен, тем более что у меня здесь появился большущий интерес, — и посмотрел на избушку. Гриша тоже посмотрел на избушку, потом на меня:

— Думаешь, получится!? Дай бог, дай бог! Тогда вот что: иди к ней, займи чем-нибудь, из избы не выпускай, понял!?
Мы вернулись. Гриша пошёл к машине, я в избушку. Ирина выложила привезённые деликатесы и протирала посуду. Я сел и молча ей любовался. Она изредка бросала на меня взгляд. Улыбнулась:

— Чего сел? Иди помоги Грише пожитки занести.

В это время снаружи загудел мотор «Нивы», и звук стал быстро удаляться. Улыбка с лица Ирины исчезла, она выскочила из избушки, я за ней. Мы успели увидеть, как «Нива» мелькнула за деревьями и исчезла. Ирина растерянно смотрела ей вслед и повторяла:

— Вот паразит, ну паразит!!

Затем медленно повернулась ко мне:

— А ну, признавайся!! Ты придумал!?

Я с перепугу даже крест на себя наложил:

— Ей-богу, не я.

Она задумчиво посмотрела на меня и пошла к лавочке, села, хлопнула по лавке ладошкой:

— Иди, садись. Так значит... А я грешным делом подумала, что это ты придумал удержать меня таким образом. Ошиблась, значит...

Я подскочил, закипая:

— Слушай, ты вот сейчас для чего это сказала? Ты что, из меня придурка лепишь!? Издеваешься, что ли!? Не видишь, что ли!?

Она предостерегающе подняла руку:

— Стоп, остынь! А то ещё материть меня начнёшь. Ладно, мир! Вижу, мужик прорезался, а то ходишь как телок, в рот заглядываешь. Пойдём, поедим что ли.
А то вон Гриша голодный удрал.

Мы пошли в избушку. Около двери Ирина остановилась:

— Вещи-то надо занести да разобрать.
Мы занесли всё, что Гриша выгрузил, разбирать не стали, засунули всё под топчан. Сели за стол.

— Ну, вот, собирала на троих, а есть придётся двоим, осилим?

Я добавил:

— И пить придётся двоим.

Она покосилась на флягу:

— Ладно, налей по чуть-чуть.

Я подвинул к ней флягу:

— Что такое «чуть-чуть» — я не знаю. Наливай сама.

Она засмеялась и вдруг, безо всякого перехода:

— Александр, ты же меня совсем не знаешь, видел всего раза три или четыре, если не считать детства. Мне кажется, забери сюда любая баба не старше пятидесяти, принял бы за милую душу.

Я сидел, подперев голову кулаками, и без улыбки смотрел на неё. Она перестала улыбаться, замолчала. Я тоже молчал. Она заговорила первая:

— Ты не сердись, если не то ляпнула. Я же женщина, мы сначала говорим, а думаем потом. Ты что, не знал? Не дуйся, давай сам наливай, ты же хозяин. Я пока не хозяйка, а гость.

Меня как-то озадачило «пока». Пока что? Боясь додумать до конца, я быстро взял фляжку, налил по полстакана. Ирина взяла стакан, понюхала:

— О!! Мама Вера знала, кому и что наливала. Ты понюхай!
Пахло кедровыми орехами, какими-то травами и немножко мёдом. Мы чокнулись. Она сделала глоток, закрыла глаза. Я тоже выпил. Она открыла глаза, допила остальное:

— По-моему, такой напиток на любом конкурсе взял бы золото. Давай, ешь!

Поглядывая на меня, она ела всё подряд. У меня на время вылетело из головы её хитрое «пока», а влетел зверски голод. Я снова взял флягу. Она свой стакан и пальцем показала, сколько наливать. Закуска быстро исчезла. Я хотел налить ещё, но Ирина накрыла свой стакан ладонью:

— Пока хватит.

Опять «пока». Она сняла кроссовки и легла, закрыв глаза. Минуты через две открыла:

— Ты знаешь, Санек, о чём я думаю? Я-то думала, Гриша с ночёвкой едет, а теперь что? Второй топчан пустой, а я в палатке? Глупо. Ты как думаешь?

Я завёлся:

— Ты хочешь знать, что я думаю? Тогда слушай. Ты говоришь, что я бы с любой бабой... Может, и так. Но есть одно «но», и это «но» лежит сейчас здесь и задаёт вопросы на разрыв мозга. Ты думаешь, всё так просто? Ты думаешь, пацан, которому почти пятнадцать лет, который первый раз по-настоящему целовался и держал в руках женское тело, может это забыть? Да ты у меня как на киноленте по кадрам в голове сидела. Я и женился, наверное, потому что в ней что-то от тебя было. А ты теперь что хочешь, делай. Хочешь палатку ставь, хочешь шалаш делай, а ещё можешь в омшанике жить, пока там пчёл нет. Но я тебе помогать не буду!!

Она легла набок, подперла голову рукой:

— А дети у тебя есть?

Ё-моё!!! Меня аж в жар бросило. Ну, жена — ладно, обида. А Колька при чём? Его за что вычеркнул? Я встал, залпом выдул кружку воды, сел. Полегчало.

— Есть, — говорю, — сын Николай. Осенью тринадцать лет будет.

Коротко рассказал свою жизнь. Ирина села, сама разлила по стаканам:

— Давай! И не хмурься. Жизнь продолжается. Мне это Никсон доходчиво объяснил.

Мы выпили, повеселели. Тут я вспомнил Ванду и то, что было после брудершафта, и сдуру предложил брудершафт Ирине. Она с улыбкой посмотрела на меня:

— Так мы же с первого дня на «ты».

Я сконфузился:

— Да я хотел...
— Знаю, чего ты хотел. Не спеши, помоги лучше.

Она вытащила из-под топчана спортивную сумку. Вывалила содержимое на топчан. Там были в основном всякие женские вещи и большой махровый халат. Она взяла его, встряхнула:

— Вот это вещь! Самое то от комаров. Выйди, я переоденусь, пойдём на озеро купаться.
С этим купанием и смех и грех вышел. Она вышла в халате, с кроссовками в руках. Собаки подбежали, обнюхали халат и, как будто что-то поняли, побежали к озеру. Ирина обернулась ко мне:

— Им можно, а ты пока тут постой и не подглядывай!

Не дойдя метров десять до берега, сняла халат. Под халатом ничего не было. Повесила на сучок, зашла в воду по грудь, развернулась, махнула мне рукой. Я, стараясь сохранять достоинство, не спеша двинулся к берегу. Когда проходил мимо халата, она попросила взять из него шампунь и бросить ей. Я бросил. Стараясь поймать бутылку, она выпрыгнула из воды почти по пояс, хотя необходимости в этом не было, я бросал точно в руки, да и бутылка не могла утонуть. До меня дошло, что это она специально устроила, вроде смотрин, или чтобы меня подразнить. А она, как будто так и надо, вышла из воды по пояс и спокойно мыла голову. Я стоял и не мог оторвать от такой картины глаз. Она вымыла голову, откинула волосы назад, посмотрела на меня:

— Ты что, Санек, воды боишься или меня? Я не кусаюсь, хотя всё может быть.

Я спешно стал раздеваться, и тут обнаружилось: моё естество взбунтовалось, а мои семейные трусы мало что прикрывают, скорее наоборот. Быстро глянул на Ирину, понял, что опоздал. Она стояла, прикрыв рот ладошкой, а плечи тряслись от смеха. Я повернулся к ней спиной, снял футболку, бросил на траву и демонстративно, уперев руки в боки, задом пошёл в воду. Услышал за спиной смех, обернулся — она уже откровенно хохотала, ударяя ладонями по воде. Я приставил палец к виску, показал, что она меня пристрелила, упал и под водой поплыл к ней. Когда вынырнул, перед глазами была бутылка с шампунем, а Ирина быстро плыла вдоль берега. Остановилась, показала мне одной рукой кулак, а другой — фигу. Я это воспринял как приглашение поиграть и ринулся за ней как торпеда. Она по-девчоночьи взвизгнула и замолотила руками и ногами по воде, поднимая фонтаны брызг. И не заметила, а может, и заметила, что я её обогнал и стою, расставив руки. Приплыла как рыбка в сети. Я подхватил её и прошептал: «Ну, всё, теперь не вырвешься». Она обвила мою шею руками и тоже шёпотом:

— Тогда держи крепче.

Мне показалось, что тайга, озеро, речка, вся эта дикая природа смотрит на нас одобрительно, не как на грехопадение, а как на подтверждение своего вселенского могущества. Я с ней согласен. Не будешь же спорить с Природой. Ирина, похоже, тоже была согласна с природой. Но кажется, больше доверяла мне, так как крепко обняла меня за шею и затихла.

Не имея возможности выйти на берег из-за ракитника, росшего прямо у воды, я поднял Ирину на руки. Идти было трудно, ноги почему-то стали ватными, трусы сползли, мешали идти, пришлось оставить их в озере. Это всё мелочи по сравнению с тем, что я нёс. А нёс я самую драгоценную свою добычу. Донёс до халата, поставил на ноги, заглянул в лицо, глаза были закрыты. Закутал её в халат вместе с комарами, которые плотоядно звенели вокруг. Подхватил на руки и, подгоняемый комарами, побежал в избушку. Положил на топчан. Пока закрывал дверь, она села. Глаза всё также были закрыты. Вдобавок её била какая-то мелкая дрожь. Не зная, что делать дальше, я накинул на неё полушубок и сел рядом, и просто обнял, прижал к себе. Почти сразу услышал шёпот:

— Крепче!

Обнял сильнее.

— Ещё.

Обнял ещё. Некоторое время мы молча сидели. Я гадал, откуда такая реакция. Вероятнее всего, что ни я, ни она не знали, что это можно делать в воде, — оказалось, можно. Раздумья прервала Ирина. Она зашевелилась:

— Задушишь.

Глубоко вздохнула, открыла глаза. Неожиданно улыбнулась:

— Что, испугался? Ты знаешь, я тоже. А ты почему голый?
— А ты догадайся!
— Уже догадалась. Спасибо тебе, я в порядке. Беги на озеро, пока шампунь ветром не унесло, помойся и кроссовки мои принеси. Да прикройся ты хотя бы полотенцем, а то сороки засмеют.

Я как молодой олень вприпрыжку поскакал на озеро. Хотелось орать во всё горло, но я почему-то стеснялся, наверное, сорок. Обратно шёл медленно, старался собрать мои бедные мозги в кучу, но комары не дали, загнали в избушку. Там Ирина уже приготовила одежду. Отобрала у меня полотенце и стала сушить волосы. Я оделся, поджёг егоркины спиральки от комаров. Сел за стол, смотрел на неё, любовался. Она собрала волосы, обмотала голову полотенцем, посмотрела на меня:

— Ну, и чего ты сидишь, улыбаешься как малахольный? Думаешь, через бороду не видно? Я завтра тебя подстригу, так, как мне нужно, и будешь ты как былинный добрый молодец. А сейчас достань баул, посмотрим, что там Анечка нам собрала. Она ведь без этого не может.

Среди разной разности был большой термос литра на два. Ирина открыла его, понюхала, приговаривая: «Ну, Аня, ну, Аня», — начала вытряхивать из него пельмени. Пельмени с домашним маслом, с солёной черемшой, да ещё летом, — это мечта. Ирина высыпала их в кастрюлю, попробовала:

— Ого, ещё тёплые. Давай, наливай быстрей, пока не остыли. Мне не надо, мне нельзя.

На мой вопросительный взгляд ответила:

— Я беременна! Быстро же ты забыл, чем мы на озере занимались.

Фляга повисла в воздухе. Я вздохнул с облегчением.
— Ты до каких пор будешь надо мной издеваться? У меня скоро мозги закипят!

Она сделала серьёзное лицо:

— До тех пор, пока не выгонишь!

Фляга со стуком опустилась на стол. Неожиданно для самого себя, скрутил фигу и тоже со стуком положил рядом. Ирина задумчиво посмотрела на фигу, даже потрогала пальцем. Вздохнула:

— Значит, судьба. Наливай!

Я налил ей полный стакан. Она посмотрела на него, на меня:

— Так значит, теперь ты хочешь надо мной поиздеваться? Налил лошадиную дозу, намекая, что я лошадь? Обидеть хочешь?

Я снова взял флягу, налил себе полный стакан, встал:

— Я где-то слышал или читал, что все мы немножко лошади, а обидеть тебя ближайшие сто лет я никому, и себе тоже, не позволю. Предлагаю выпить за наше столетнее счастье! Необязательно до дна, можно и по частям, но лучше всё-таки до дна!

Ирина выпила до дна.

Так началась моя вторая часть жизни в тайге. Потом была третья и четвёртая, но это было потом. А пока я сделал пошире один из топчанов, чтобы счастью было попросторнее, чтобы не свалилось ненароком. В общем, зажили мы втроём: Ирина, я и счастье.

Это сообщение отредактировал Dmi3y55 - 5.01.2026 - 10:41

ТС, слишком дофига читать. Я щас попробую, но реально дофига. Глаза прям устают и слезятся. Интересно, но ты бы разбил этот рассказ на части. Ты же для нас пишешь, а не чтоб самому выебнуться. Так ведь?

Это сообщение отредактировал makisima - 5.01.2026 - 10:24

Здорово!

Да чот опыта такого у меня нет совсем, а в теме, и в личке-кто то просит сразу все, кто то частями, решил дать кусок побольше

Поток бытовухи. Не моё.

Друг, давай по Никсонам напишем песню

Ок, не парься. Прости за комент. И так прочтем) Видимо, рассказ из реальной жизни, а тут таких мало)

Поправил как смог.
я хз почему из редактора при копировании все абзацы и красные строки сносятся...(((

Да норм все. Спасибо за замечание. Всё по делу

Спасибо за продолжение, но с Вандой было лучше.

Класс!!! Выкладывай. Как сам в тайге побывал, хотя не был, да и не доведётся уже. Как будто самому комары жопу сгрызли. Ну а душевные переживания у каждого свои.

Размещено через приложение ЯПлакалъ

Мне зашло. Только почему Никсон, если НиксАн?.

Dmi3y55

Про отступы сразу забудь, а если не хочешь разбивать на абзацы на ЯПе, то в исходнике разбивай на два слоя.

Спасибо!

Она еще появится)))

Блин, тогда я ваш до Ванды.))

мне понравилось...

Размещено через приложение ЯПлакалъ

Давай дальше, почему остановился? Мне зашло. Жду продолжения!!! Пните плизз, когда начнётся

Размещено через приложение ЯПлакалъ

Прочитал с удовольствием.
Пусть батя дальше пишет, главное, чтоб завершил.
Своего читателя точно найдет.