Пять минут

С Новым годом, яповцы!

Лит.раздел поздравляет вас и желает всем благополучия и любви. А чтобы было не скучно, предлагаем вашему внимания рассказы из конкурса "Очумелые перышки" на тему "Пять минут".

Проголосуйте за три наиболее понравившиеся рассказа. Выбрать можно только один раз! В сообщении напишите, какой из рассказов внеконкурса наиболее интересный.

Окончание голосования в 21:00мск 18 января.

Все желающие наградить авторов могут перечислить пожертвования в фонд конкурсана карту нашему казначею Дарье, с пометкой "на лит.конкурс".
Сбербанк 2202 2080 8631 9598



1. Трансфер
2. Пятиминутный детектив
3. Победитель
4. Предназначение
5. Нильс и Золотой Коготь
6. Мели, Емеля, твоя неделя
7. Считалочка для мёртвых
8. Скальд
9. Этаж без номера
10. Миссия "Надежды"
11. 5 минут до
12. Звезды сошлись
13. Чтобы не погасло
14. Научный сон
15. Точно к сроку
16. Размышления за праздничным столом за пять минут до Нового Года
17. El perfecto
18. Пять минут в лифте

Внеконкурс:
1. Путешествие
2. Скорая помощь на Новый год
3. Автобус №60 или путь в будущее
4. Клик
5. Пяць хвілін да 1993 года

Это сообщение отредактировал Акация - 1.01.2026 - 09:09

1. Трансфер

Стамбульский аэропорт в четыре утра выглядел как декорация к фильму о конце света. Пустынные залы, холодные флуоресцентные лампы, редкие фигуры спящих пассажиров на пластиковых креслах. За огромными окнами — чернота, в которой лишь изредка мигают красные огни на крыльях самолётов.

В воздухе смешивались запахи застоявшегося кофе из автоматов и химического лимона от тележки уборщика. Монотонно гудели кондиционеры, и сквозь свитер пробирал тот особенный кондиционерный холод, от которого не спасает никакая одежда.

Анна сидела в углу зоны международных трансферов, уткнувшись в телефон. Волосы небрежно собраны резинкой, выбившиеся пряди обрамляли бледное лицо без следа косметики. У ног — небольшой потёртый рюкзак. Единственный багаж. Джинсы и серый свитер оверсайз — одежда не для путешествия, а для побега.

Она листала фотографии в галерее. Методично, одну за другой.
Свадьба. Он держит её за талию, шепчет в висок: «навсегда». Она помнит, как легко поверила.

Италия, три года назад. Она обнимает его на фоне Колизея, целует в щёку. Он смеётся — отворачивается от камеры, она ловит только край его улыбки. Фото получилось смазанным. Тогда это было смешно.

Новоселье. Ключи от квартиры, голые стены. Они стояли посреди пустой комнаты и планировали: сюда диван, туда детскую кроватку. Потом ещё одну. Всё казалось так просто.

Последнее фото — полгода назад, день рождения его матери. Они сидят рядом — два человека за одним столом, которым нечего сказать. Оба не улыбаются. Уже тогда всё было кончено. Он тайком подсматривал в телефон под столом. Домой ехали в молчании. Спали, отвернувшись друг от друга. Когда именно всё развалилось? В какой момент они перестали быть «мы»?

Когда она дошла до этого фото, что-то внутри сломалось окончательно.
Анна прижала телефон к груди и заплакала — тихо, почти беззвучно, но так, что тряслись плечи. Слёзы капали на экран, на джинсы, на пол. Солёные, горячие на холодной коже.

Ей было тридцать пять. Два месяца назад она потеряла работу — сокращение. Три недели назад подписала документы о разводе — перьевой ручкой, которую дал нотариус, чернила размазались от мокрых пальцев. Вчера утром проснулась в съёмной квартире, посмотрела в зеркало и не узнала себя. К обеду купила билет — первый попавшийся. Москва—Бангкок с пересадкой в Стамбуле. Не потому что Бангкок, а потому что нужно было куда-нибудь, как можно дальше.

Подруги говорили «дай себе время», мама звонила «приезжай домой». Но как объяснить им, что дома нет? Что всё, что ощущалось домом — работа, муж, квартира, — рассыпалось в прах? Что она больше не знает, кто она, если не «жена Димы» и не «менеджер в компании»?
Бежать. Просто бежать от себя.
Может, в Бангкоке она найдёт ответ. Или хотя бы перестанет задавать вопросы.

Она не заметила, как рядом остановился человек.
Пожилой мужчина, около шестидесяти. Серый костюм из хорошей шерсти, седые аккуратно зачёсанные волосы, лицо в морщинах — тех, что появляются от улыбок, а не от горя. Азиатские черты придавали облику особую умиротворенность. За собой он тянул старый кожаный чемодан на колёсиках — кожа потёртая, но ухоженная, пахла воском и дальними дорогами.

Увидев плачущую девушку, помедлил, затем сел через одно кресло от неё — не рядом, чтобы не смущать, но достаточно близко. Пластиковое сиденье тихо скрипнуло.

Анна почувствовала движение, подняла голову. Хотела отвернуться, но он уже достал из кармана белый платок и протянул ей.

Просто протянул. Молча. Без вопросов.

Платок был из настоящего хлопка, накрахмаленный, пах стиральным порошком и чем-то ещё — чем-то домашним, уютным. Она взяла его, вытерла слёзы. Ткань была мягкой и тёплой от кармана. Поблагодарила севшим голосом:
— Спасибо... Thank you...
Он кивнул и улыбнулся — тепло, участливо, без капли любопытства.

Анна посмотрела на него внимательнее. Китаец, решила она. Или японец? У него были добрые глаза — глаза, в которых видно, что человек много пережил, но не озлобился.
— Do you speak English?
Он покачал головой. Извиняющаяся улыбка.
— Russian? Русский?
Снова отрицательный жест.

Они смотрели друг на друга. Пауза затянулась — неловкая, но наполненная каким-то странным пониманием. Где-то вдалеке монотонно объявляли рейс сначала на турецком, потом на английском, а за стеклом гудели моторы самолётов, готовых унести пассажиров в разные части света.

Тогда он поднял руку, показал на табло с расписанием рейсов, потом на неё — вопросительно приподнял бровь.
Она поняла: спрашивает, куда лечу.
Встала, подошла к табло. Ноги чуть затекли от долгого сидения. Нашла рейс, показала пальцем:
IST-BKK. Istanbul-Bangkok. 05:35. Gate C4.
Он тоже подошёл, встал рядом, посмотрел. Кивнул. От него пахло чем-то тёплым — кардамоном, что ли? Потом показал на соседнюю строчку:
IST-ICN. Istanbul-Seoul. 05:30. Gate B7.

Они летят в разные стороны. Пересадка меньше двух часов у обоих.
Он показал пять пальцев — пять минут до посадки — и развёл руками: всё.
Она кивнула. Да. Пять минут до его посадки. У неё чуть больше.

Они вернулись к креслам. Сели — теперь уже рядом. Анна чувствовала тепло присутствия — не физическое, а какое-то другое. Как будто в холодном аэропорту появился маленький островок человечности.

Он взглянул на телефон, где всё ещё горел экран с последней фотографией — холодной. Потом на левую руку, где на безымянном пальце оставалось обручальное кольцо. Белое золото, гладкое, протёртое до блеска за семь лет.

Медленно, осторожно указал на кольцо. Приложил руку к сердцу. Развёл руками — универсальный вопрос.
Что случилось?

Анна посмотрела на кольцо. Впервые за три недели действительно посмотрела. Потом медленно сняла его. Кольцо соскользнуло легко — слишком легко. На пальце осталась бледная полоска, как след от чего-то, что уже не вернуть. Положила на ладонь. Показала ему. Опавший лепесток от свадебного букета.
Сжала кулак. И, чуть помедлив, убрала кольцо в карман. Показала пустую ладонь.
Всё кончено.
Он кивнул. Медленно, с пониманием. Без жалости — с сочувствием, но без жалости.

Мужчина помедлил, будто что-то решая. Потом достал из внутреннего кармана пиджака маленький блокнот и ручку. Блокнот в кожаной обложке, потёртый, явно старый. Страницы шуршали, когда он раскрывал. Щёлкнула ручка.

Нарисовал двух человечков — кружочки и палочки, как рисуют дети. Между ними сердце.
Показал ей. Она кивнула: да, понятно — двое, любовь.
Он перечеркнул сердце одной чёрной, уверенной линией. Посмотрел вопросительно.
Развод?
Она кивнула.
Он дорисовал рядом: домик — перечеркнул. Стол с компьютером — перечеркнул. В центре чистой странички изобразил человечка в пустоте.
Посмотрел вопросительно.
Потеряла всё?
Анна почувствовала, как снова подступают слёзы. Она кивнула, не доверяя голосу. Горло больно сжалось.

Он положил блокнот на колени. Взял её руку — осторожно, по-отцовски — и пожал. Ладонь была тёплой, сухой, с грубой кожей — ладонь человека, привыкшего работать руками. Тепло ощущалось почти физической болью — такой болью, когда замёрзшие пальцы опускаешь в тёплую воду.

Анна взяла ручку, перевернула страницу. Бумага зашуршала. Нарисовала: человечка, клетку вокруг него, стрелку, вылетающую из клетки, и солнце со знаком вопроса. Показала.

Он нахмурился. Не понял.

Тогда Анна попробовала жестами: указала на себя, потом — будто всё взрывается и разлетается. Показала на самолёты за окном. Развела руками.
Убегаю. Не знаю куда. Не знаю зачем.

Он понял. Медленно кивнул. В глазах мелькнуло узнавание — то узнавание, когда видишь своё отражение в чужой истории.

Мужчина взял блокнот обратно. Долго смотрел на пустую страницу, собираясь с мыслями. Потом начал рисовать — медленно, будто каждая линия давалась с усилием. Ручка тихо скрипела по бумаге.

Два человечка. Сердце между ними — не перечёркнутое.
Но один человечек закрашен чёрным. Полностью. Он закрашивал фигурку тщательно, не оставляя просветов.
Показал рисунок.
Анна вгляделась, всё поняла. Прикрыла рот рукой:
— Ох...
Он кивнул. Достал телефон — экран осветил лицо бледным светом — нашёл фотографию, повернул к ней.

На фото: он сам, но выглядит моложе. Рядом женщина — худая, изможденная, без волос, в больничной рубашке. И молодая девушка лет тридцати обнимает их обоих. Все трое улыбаются, но улыбка женщины натянутая, больная.

Химиотерапия.

Он убрал телефон — экран погас. Показал три пальца, потом провёл рукой назад.
Три месяца назад.
Анна покачала головой — не в отрицание, а в сочувствии. Слова были не нужны. Где-то вдалеке гудел пылесос уборщика. Капал кофе из неисправного автомата.

Он снова взял блокнот. Нарисовал маленького человечка, показал рукой: «вот такой маленький» — ладонь на уровне колена.
Анна не сразу поняла.
Он показал на фото дочери, потом на себя, потом изобразил: качает младенца на руках. Даже улыбнулся при этом — впервые так широко.
Она поняла: Внук!
Улыбнулась в ответ — первый раз за весь разговор. Показала большой палец.
Он тут же указал на фото жены, потом — на воображаемого младенца, и покачал головой. Не успела увидеть.

Анна прикусила губу. Взяла его руку, сжала. Они посидели молча. Из динамиков доносилась тихая инструментальная музыка — что-то восточное, монотонное…

— Passengers on flight IST-ICN, Seoul, boarding in ten minutes at gate B7...
Он услышал «Seoul», посмотрел на табло. Его рейс. Взглянул на неё. Пора.

* * *
Мужчина полез во внутренний карман пиджака. Шёлковая подкладка зашуршала. Достал оттуда что-то маленькое, завёрнутое в белый платок. Развернул ткань — на ладони лежала деревянная птичка размером чуть больше спичечного коробка.

Резная, изящная, с тщательно проработанными пёрышками и распростёртыми крыльями, словно готовая взлететь. Дерево отполировано до шелковистого блеска и пахнет кедром и воском.

Он указал на птичку, потом на руки — изобразил, как вырезает.
Анна кивнула. Она видела, сколько любви вложено в каждую линию.

Мужчина достал телефон с фотографией жены и указал сначала на неё, потом на птичку, а затем провел пальцем между ними и перечеркнул линию.
Глаза наполнились болью: не успел подарить.

Анна с поразительной ясностью поняла — вот оно, то, что не даёт ему покоя. То, что он не успел завершить.

Она мягко дотронулась до его руки с птичкой и медленно поднесла её к его сердцу. Посмотрела в глаза и уверенно кивнула.

Она знала. Ваша жена знала, как сильно вы её любили. Даже без этой птички.

Мужчина замер. Подбородок дрогнул, в глазах показались слёзы — возможно, первые с момента смерти жены. Он плакал беззвучно, всем телом. Анна обняла его, не говоря ни слова. Никакие слова не были нужны.

Он успокоился, отстранился. Что-то изменилось во взгляде — словно тяжесть спала с плеч. Он посмотрел на птичку в руке, потом на Анну.

И решительным жестом протянул фигурку ей.

Анна приняла птичку обеими руками, как драгоценность.

Прижала к груди. Кивнула.

В динамиках снова прошуршало:
— Final call for passengers on flight IST-ICN, Seoul. Boarding now at gate B7.

Мужчина встал. Взял чемодан за ручку — кожа скрипнула под пальцами.

Анна тоже встала.

Они стояли лицом к лицу. Двое незнакомцев, которые за пятнадцать минут узнали друг о друге больше, чем некоторые люди узнают за годы.

Кореец поклонился — низко, с уважением. Анна поклонилась в ответ — неуклюже, но искренне.

Мужчина показал жестом: «Улыбнись» — пальцами приподнял уголки губ.

Девушка улыбнулась. Сквозь слёзы, но улыбнулась. Почувствовала, как непривычно растянулись мышцы лица — она так давно не улыбалась.

Он пошёл к выходу на посадку. Колёсики чемодана стучали по плитке — мерно, ритмично. Дошёл до двери, остановился, обернулся. Помахал рукой.

Анна взмахнула в ответ.

Стеклянная дверь медленно закрылась.

Анна села обратно в холодный пластик кресла. Пальцы сжались вокруг птички. Согреваясь. Согревая.

— Passengers on flight IST-BKK, Bangkok, boarding now at gate C4.
Её рейс.
Она встала, взяла рюкзак, повесила на плечо и пошла к выходу.

* * *
В самолёте Анна выбрала место у иллюминатора, словно стремясь быть ближе к небу. Рюкзак положила рядом.

Достала птичку и бережно поставила на откидной столик. Холодный, гладкий пластик контрастировал с тёплым, живым деревом фигурки.

Когда самолёт начал разбег, Анна почувствовала, как перегрузка вдавливает в кресло. Момент отрыва от земли отозвался лёгким головокружением и странным чувством свободы.

За окном россыпью раскинулись огни Стамбула — золотые, белые, красные. Затем в свете крыльев мелькнули облака — серые, ватные. А следом — темнота и звёзды.

Анна достала телефон. Экран осветил лицо. Открыла галерею. Долго смотрела на фотографии с бывшим мужем.

Он не был плохим человеком. И она тоже. Просто что-то между ними угасло — тихо, незаметно, необратимо. Это не чья-то вина. Это просто случилось.

Потом начала удалять. Одну за другой. Спокойно, без злости. Свадьба — удалить. Италия — удалить. Новоселье — удалить.

Когда закончила, галерея опустела почти наполовину.

Она открыла камеру. Сфотографировала птичку на фоне иллюминатора — облака за стеклом, розоватый рассвет начинался там, на востоке, окрашивая небо в нежные персиковые тона.
Поставила это фото на заставку экрана. Открыла заметки. Печатала долго, стирала, снова печатала. Клавиатура тихо щёлкала под пальцами.

В итоге написала:
«4:35 утра, Стамбул. Встретила человека, который не знает моего языка, но сказал мне всё, что нужно было услышать. Иногда самые важные слова — это те, что без слов. Лечу дальше. Не знаю куда. Не знаю зачем. Но теперь — лечу, а не бегу. Это большая разница».

Закрыла заметки. Взяла птичку со столика, прижала к груди. Дерево нагрелось от её тела. Закрыла глаза.

Стюардесса проходила мимо с тележкой — колёсики тихо шуршали по ковровому покрытию. Увидела спящую девушку у окна — со слабой улыбкой на губах, с деревянной птичкой в руках.

Первый спокойный сон за недели.

В другом самолёте, летящем на восток, Пак Чжи Хо сидел у окна и смотрел на рассвет. Небо медленно светлело — из чёрного в тёмно-синее, из синего в фиолетовое, из фиолетового в розовое.

Достал телефон. Открыл фото жены — то самое, в больнице, где они втроём с дочерью.

Долго смотрел. Экран отражался в глазах. Тихо прошептал по-корейски:

— Ёво... я отдал твою птичку. Девушке, которой она была очень нужна. Ты бы одобрила. Ты всегда знала, как поступить правильно.

Он провёл пальцем по её лицу на экране. Стекло было гладким, холодным.

— Я еду к нашему малышу. К внуку. Дочка сказала, что он похож на тебя. Я расскажу ему о тебе. Когда подрастёт. Расскажу, какая ты была.

Убрал телефон в карман. Закрыл глаза. За веками плясали красные блики от солнца.

На лице не было боли. Только тихая, светлая грусть. И что-то ещё — что-то похожее на покой.
Впервые за три месяца.

* * *
Два самолёта в предрассветном небе над Азией разлетаются в противоположных направлениях, с каждой секундой всё дальше друг от друга. Следы пересеклись в одной точке — в стамбульском аэропорту, в четыре утра, в пустом зале ожидания.

В каждом — человек, который пятнадцать минут назад был чужим. И который навсегда изменил чью-то жизнь.

* * *
В аэропорту Бангкока было шумно и душно — кондиционеры гудели, но не справлялись с влажной жарой. Толпы встречающих с табличками и цветами, крики на тайском, надрывный звон мобильных телефонов. Пахло потом, духами и жареным рисом из ларька у выхода.

Анна протискивалась к выходу, когда увидела мужчину.
Он сидел поодаль от всех, у стены. Лет сорока. Костюм помятый, галстук ослаблен. Лицо серое — не от усталости, от чего-то другого. Смотрел перед собой, но не на людей, не на табло. В пустоту.

У ног лежала табличка с именем — небрежно брошенная, как будто держать её больше не было ни сил, ни смысла.

Девушка замерла посреди потока. Люди огибали её, задевали плечом, бормотали что-то. Она не двигалась.
Рука нащупала в кармане птичку. Тёплое дерево.

Подошла. Присела рядом — через одно кресло, как когда-то сделал кореец.

Положила птичку ему на колени.

Он не сразу заметил. Потом моргнул — медленно, будто возвращаясь издалека. Перевёл взгляд на фигурку. На неё.

Анна взглянула ему в глаза и кивнула. Просто кивнула — без улыбки, без слов.
Встала и пошла к выходу.

Стеклянные двери раздвинулись, впуская волну жаркого воздуха — тяжёлого, пахнущего выхлопами и цветами франжипани.

Анна обернулась.
Мужчина сидел, прижав птичку обеими руками к груди. Смотрел ей вслед.

Она шагнула в город.

2. Пятиминутный детектив


Из сауны мы вывалились все впятером, и 'как ошпаренные' не было преувеличением. Доктор с Лехой первыми ломанулись в холодный душ, а мы с Мишей начали было обсуждать с чего лучше начать - с Балтики или с Чешского, но Миша вдруг замолчал и отодвинув меня быстро направился за угол в зал, где стоял накрытый стол и откуда сейчас по светлым плиткам пола тек тонкий ручеек тошнотно розового цвета. Максим лежал около бетонной, под мрамор, скамейки. Смятое полотенце брошенное мной на лужу воды сейчас лежало смятое около Максимовой ноги, уже почти красное от крови.

Не ожидал от Миши такого хладнокровия: взяв со стола свой телефон и уже набирая номер, Миша громко позвал - Доктор... Семеныч - иди сюда быстро.
Видимо что-то в его голосе было необычным - неторопливый доктор появился сразу же, роняя капли со всего голого тела. Судя по тому насколько и чем был испачкан угол скамейки, попытка измерить пульс была чистой формальностью. Миша, владелец заводов газет пароходов и этого 'оздоровительного комплекса' закончив разговор с охраной повернулся к нам - милиция и скорая будут минут через 5. И давайте отойдем подальше...

Меня изрядно трясло, Васенька быстро крестился шепча что-то явно не молитвенное и похоже был в истерике. Доктор с Мишей были на удивление спокойны, Леха был в ступоре, но учитывая что он видел в армии вряд ли мертвый друг был для него новым опытом.
Вроде всего несколько минут назад мы все ржали над каким то глупым анекдотом, а сейчас человек который нас всех познакомил остывал на полу в странной ("в неудобной" уже не скажешь) позе. Его телефон лежал метрах в двух от его вытянутой руки и видимо упал - по экрану пошла паутина трещин. Похоже отлетел когда Максим поскользнулся.

Следуя за Мишей мы подошли ближе к выходу и уселись на диваны в раздевалке. Пятеро очень разных мужчин, которых Максим свел вместе. Наверное именно из-заразных характеров материальных положений и взглядов на жизнь компания и оказалось такой интересной. Мы так и продолжали встречаться, сначала периодически по кабакам, а как Миша выстроил это спа, так мы здесь и собирались хотя бы раз в месяц по поводам и без. Этот 'греческий' зал был один из лучших и за долгие годы стал почти родным но сейчас мы все явно чувствовали себя здесь чужими. Слабые запахи эвкалипта и крови смешивались в нечто отвратительное и я заметил что непроизвольно дышу неглубоко. Васеньку - тонкую натуру - явно мутило, да и у меня кислота поднималась из желудка куда то к горлу. Миша держался спокойно, рассылая какие то сообщения. Мишино прошлое так и оставалось для нас, по большому счету, секретом - на все расспросы Миша цитировал что готов отчитаться за каждый миллион, кроме первого.

Смотрите, а ведь он нам всем отправил фото 10 минут назад - сказал Миша отрываясь от телефона... Ну помните когда мы впервые все вместе встретились - лет семь назад, это вроде его день рождения был. Миша развернул экран к склонившемуся к нему Доктору.
Точно - подтвердил Доктор - он нас тогда всех в первый раз собрал. Он же и снимал... и чего это то он вспомнил... почувствовал может что-то?
- Да что чувствовал то? Скользкий пол? Васенька, как ты умудрился целый кувшин на пол опрокинуть?
- А какая... зараза его на самый край поставила - он аж свисал... и почему мы никого вытереть не позвали?
Миша вздохнул - сейчас здесь только Борис - охранник, он убираться не будет, а Лена уже уходит да и звать ее в комнату к 6 голым мужикам так себе идея. Ну вот Андрей бросил сверху полотенце - вроде нормально было.
Я кивнул - лужу накрыли - чего людей беспокоить.

Доктор все рассматривал фотографию. - Хорошая композиция, Максим всегда умел снимать... художник как-никак. Но тут ожидаемо не выдержал Васенька.
- Ага, художник, фотограф он, и все картины его как в типографии напечатанные. Художник бля, мастер по работе с обнаженной натурой... нижней кисточкой.
Я бросил взгляд на Леху, чье и без того бледное лицо заполнялось ледяной прозрачностью.
- Ладно ребята, aut bene aut nihil, - Миша видимо чувствовал; себя ответственным - и действительно основные проблемы вырисовывались у него - хозяина заведения. -И все же интересно - похоже он нам фотку скинул вот прямо перед смертью... может чего сказать хотел...
- Ну - ты еще скажи что он послал фото и покончил с жизнью.
- Ну тогда он будет первым самоубийцей кого я знаю кто убился затылком об скамейку да со всего размаху, а я его брата много повидал когда еще на скорой работал.
Видимо это было давно - сколько я доктора знаю - почтеннейший Вадим Семёнович был главврачом какой-то больницы толи при Газпроме толи около … ну в общем на скорых ездить ему было явно не по чину.
- Мдааа, самому затылком об угол скамейки это надо ювелиром быть. Надо же было так поскользнуться…
- Если поскользнулся,- мрачно заметил Леха.
- Ну если самоубийство мы исключаем, то либо он упал сам либо кто-то из нас ему помог.
Миша так быстро вскочил на ноги, что я вздрогнул - но он подошел к двери и подергав ее осмотрел замок.
- Снаружи похоже никто не заходил - тут нужен мастер-ключ который у меня в сейфе. Так что да - кто-то из нас шестерых - или он или... не он.

- Миш, а чего ты эту скамейку сюда передвинул, она ж вроде у выхода стояла, - заметил Васенька.
- Стояла и ты лично об нее мизинцем на ноге бился, да еще Андрей тут выступал, что мол красивую скамейку в античном стиле в коридор засунул.
Ну - подтвердил я - смотрите какая красота… кхм… и мы посмотрели на скамейку угол которой был заляпан кровью и какими то ошметками, на Тело Максима лежащее под ней и тут то Васеньку и начало рвать. Доктор подошёл к нему и придерживая за плечи жадным взглядом посмотрел на стол... - выпить бы сейчас...
- Вот только давай ничего не трогать, - переполошился Миша, а Леха вздохнув, наклонился к своей сумке и вытащил оттуда бутылку Teacher's
- Домой нес.
- И?, - спросил Миша
- И не донес, - огрызнулся Леха и с хрустом открутив крышку изрядно отхлебнул.
- Лех, вот ща менты приедут - а мы пьяные.
- Не ссы Андрюха, мы сюда что компот пить ходим, наоборот мы все подозрительно трезвые... на вот, глотни. Но протянутую бутылку перехватил Васенька, он даже сейчас, вытерев грязные губы не прижался к горлышку, а попытался интеллигентно влить в виски в рот и естественно закашлялся. Пришлось бутылку отобрать и пожалуй никогда глоток так хорошо не ложился на душу.
- Фух … хорошо, спасибо Леха, удружил, а скамейка действительно хорошая была, а на нее обувь ставили,
- Ну а нахрен она здесь - баб на ней что ли раскладывать? Жестко же - возразил Доктор...
- Не,- тоном профессионала заметил Леха возвращая себе бутылку - два халата бросить - и норм.

- Ага, специалист хренов, - прокашлялся Васенька жадно глядя на бутылку - а ведь ты его не любил, никогда не любил - как он с твоей женой переспал ...
Леха поморщился... - Васенька, мать твою налево - мы же об этом говорили - мы тогда полтора года с ней порознь жили - Я тогда со многими и женами и незамужними мутил и что теперь?
- А теперь это повод - ревность.
- Эээ ты это чего - мы же вместе все это время в сауне сидели - я на минуту в душ выбирался - вон Андрюха сидел напротив двери - он подтвердит.
- Делать мне нечего как в запотевшее окошко всех выглядывать, впрочем, Леху я видел - как он от ледяной воды с матом из душевой вылетел... Но вообще ребята, не представляю себе Леху в роли командора, да еще ждущего мести 7 при этом регулярно с Доном Жуаном выпивающего.
- Ну,- подтвердил Леха - да и Васенька, у тебя же на него тоже зуб имелся. Может ты как художник и глубже, но ателье на Динамо он у тебя из-под носа выхватил и ты еще про заработки за иллюстрации чего-то рассказывал...
Васенька вздохнул. - тогда aut nihil не получится... Он же халтурщик, подлиза, оппортунист и халтурщик... был. Лучшее что у него получалось это в молодости транспаранты рисовать. Он и сейчас только парадные портреты старает..лся писать. А таланта то ноль. Он как то уговорил меня привести его к нашему декану - все надеялся устроится преподавателем, так Игорь Владимирович еще обиделся на меня зачем я эту бездарь к нему привел... Мне с ним почему хотелось водить знакомство-то - Вот посмотрю как он живет и что рисует - и я понимаю: а я не так уж плох как художник... ну и как человек... Дай сюда, - Васенька почти вырвал бутылку и уже не сдерживаясь к ней приложился.

- Лех, - задумчиво спросил Миша - а сколько же у тебя с собой бутылок то? Ты же и так на стол две выставил, Максим на радостях и на халяву аж упился...
- Вот три моих и было, в гараж синяк какой-то припер, продал чуть ли не за полцены - говорил что ему лучше водки чем этот самогон. Взяли, поделили.
- Разумный синяк, - покачал головой доктор, а упился Максим быстро еще и потому что я ему, психу, Лоразепам выписал недавно - по-хорошему ему вообще пить не стоило бы, я и не видел когда он успел накидаться...

- Док, то есть ты позволил ему надраться на снотворном?
- Лех, да не видел я как ты его спаивал...
Пришлось встрять - хорош мужики - так невесть до чего допи... говоримся. И уж доктор то который все про нас знает и все нам все выписывает наверняка нашёлся бы способ поэлегантнее.

- Ну хорошо , а кто у нас неэлегантный. Ты, да? У тебя ведь с ним были какие то терки по поводу какой то крипты...
- Угу - был у нас с Максом общий друг Дима-ботан, он нам про биткойн рассказал - давно это было я еще Вас всех не знал. Ну мы тогда втроем скинулись на железо, стал Дима биткойн майнить, Мы так себя и называли - "шахтеры". Дима вообще был не от мира сего - деньги его интересовали чисто теоретически и в какой-то момент он сказал что майнинг это старо и неинтересно, а железо можно использовать для какой то большой языковой модели - типа в этом будущее и доходы. Ну а потом его квартиру гробанули - там железа на тысячи баксов было И Диму там нашли с парой ножевых. Диск с тем что он за год намайнил исчез. Пароль к нему только Макс знал. И вот Макс с чего-то решил что диск у меня и все требовал толи отдать ему толи делиться, потом пытался даже пароль за деньги продать, дурилка...
- А много там было? - Васеньку чужие деньги всегда интересовали больше чем свои. - Ну по теперешним временам - много - наверное больше сотни тысяч, в баксах.
- Мдаа, поскольку следов пыток на теле не наблюдается пароль ты из него вряд ли вытянул...

- Ну ладно , У Лехи значит мотив - ревность. У Васеньки ...хммм тоже ревность - но профессиональная. - Васенька сделал такое лицо будто его опять рвало. - Таак, Андрюху Максим обвинял чуть ли не в воровстве и убийстве. Доктор хитрит, Максим достал его просьбами о помощи каждой троюродной тете с проказой. Так доктор?
- Не только это - он еще очень интересовался рецептами на вещества из второго списка. Но мы же тут aut, нахрен, nihil, ребята! 100%, ничего такого за что стоило бы убивать.

- Ну а если мы о деньгах то я тут самый подозреваемый, - усмехнулся Миша. - Дважды он по дружбе брал изрядный заем на бизнес и вообще одалживал бесчисленно - так что теоретически он торчит мне гораздо больше чем какая-то игрушечная крипта. Но убивать то его вообще бессмысленно и уж если бы мне было надо - я бы нашел способ который уж ну никак бы меня не пачкал. Черт подери - не в моей же сауне ррас... .

- Спокойно Миша, встрял доктор. Я и не знал что ты знаешь такие слова. Но вы мне лучше скажите - Как так получилось что у нас всех есть зуб на Максима но все мы числили его в друзьях? Ладно - начну с себя - он был интересный. Мне всегда было интересно как человек может быть так уверен что все ему должны а он сам никому и ничего, он наверное же и не женился что бы с женой постель не делить. А ты Миш?

- А у меня кажись бизнес лучше шел когда он рядом крутился.. тут надо было почувствовать что он хочет сделать и сделать наоборот - а уж если он говорил то это был прям кладезь того чего делать нельзя, думаю что глядя на него я избежал ошибок на большую сумму, чем ему скормил. Леха, а ты?

- Ну не знаю… тут как бы две вещи - если с ним поссориться то это как бы признать что я злюсь что он с Лариской спал, а так вроде все путем, да и это... ведь он нас собрал всех, а мне эту компанию терять не хочется... А ты Андрей?

- Будь я психологом или художником как Васенька, я бы сказал что удобно было иметь рядом такого человека. Типа посмотришь на него и сразу себя, в сравнении, Д'Артаньяном чувствуешь. А как старый программист скажу: так сложилась система - как то работала, компания сложилась - вот и не трогали...

- Ну ты смотри какой детектив то получился, Я по совету Андрея двигаю скамейку ближе к столу об которую одурманенный докторским лекарством, споенный Лехиной выпивкой и поскользнувшийся в Васиной, пардон, луже Максим и разбивает голову. Блин, Агата Кристи какая-то - в трупе торчало 5 вилок....

- Ну поскольку мы все сидели в сауне и выходили только в душ - то алиби у всех, а что бы какой ни будь ретивый, следак не начал фантазировать - наверное личные терки с усопшим афишировать не стоит. … Что молчим? знак согласья? Все пятеро кивнули.

В коридоре раздались тяжелые шаги и я загнал в самый дальний и темный угол сознания все что произошло 15 минут и целую жизнь назад …

В душ из сауны я не выходил, и зашел я в сауну вместе со всеми но на незаметную минуту позже.

Месяц назад мне неожиданно позвонила жена Димы … Для меня он был лучшим другом, а для нее - просто всей жизнью - после его смерти она совершенно и непроницаемо замкнулась, замуж снова не вышла и не искала. В первый раз за 5 лет она решилась убраться в Димином кабинете на даче и нашла у него в столе адресованный мне пакет . В пакете лежало письмо в котором Дима меня предупреждал что Максим интересовался как легко подобрать пароль к диску и предлагал исключить меня из 'шахтеров'и кинуть. Я уже не вспомню как Максим примазался к нашему крипто проекту, но работу делали мы а деньги он считал почти своими... Диск тоже лежал в пакете, со всеми 124мя биткоинами. Пароль к кошельку мы с Максимом стеганографически зашили в эту фотку всей группы. Как бы у каждого был ключ - я запаролил диск, Диск хранился у Димы а картинка с паролем к кошельку хранилась у Максима...

Я никогда не узнаю точно имел ли Макс какое-то отношение к тому что случилось с Димой, но что-то мне говорило что - да, таких случайностей не бывает. Так что делится с ним я не намеревался никак и ни за что, а вот Димкиным дочкам папина запоздавшая помощь очень не помешает.
Просто было предложить переставить скамейку, поставить графин с водой прямо под локоть неуклюжему Васеньке... Про Лоразепам я слышал от самого Максима. Самым сложным было подговорить алкаша из Малаховки принести ящик любимого Максимом виски в гараж... чем пришлось грозить если сопрет - даже не смешно.

Всю эту подготовку, а главное тот момент когда я подсекал ему ноги, толкая затылком на угол, звук треснувшего черепа, запах ... все это меня будет терзать потом, сейчас же и для всех - этого никогда не было, как и того как уже плохо соображая, прикладывал еще подергивающийся максимов палец к экрану телефона, завернутого в полотенце. Благо я точно знал где он хранит фото. Как переслал это фото всем, и, надеюсь правдоподобно, бросил телефон на пол, как нагнувшись проскочил в льющийся всю эту минуту душ - Вот эту, самую заполненную и страшную минуту в своей жизни, я сейчас отправлял на дно памяти.

3. Победитель


Стас напивался медленно, обреченно и почти медитативно. Без закуски, потому что тошно было даже смотреть на еду и муторно делать лишние движения. Он вяло цедил виски сквозь зубы, чтоб алкогольный наркоз окутал его как прозрачная вата, заглушая звуки, отсекая мозг от сосущей, зудящей боли. Все просрано. Суши весла, Стасян.

***

А как все хорошо начиналось! Победитель по жизни, любимчик Фортуны, отличник, спортсмен, везунчик! Лучший в классе, лучший на курсе! Почти двухметровый рост, шикарная улыбка, мягкий баритон - бабы млели, начальство одобрительно кивало, карьера перла. «Покорить Москву» - да тьфу! Она сама под него стелилась, повизгивая от нетерпения, как пьяненькая очкастая сокурсница на восьмое марта. Все вокруг только зубами поскрипывали от зависти. А уж как он удачно женился - сказка!

Сонька - волоокая дурища с тяжелыми сладкими грудями, дочка самого, страшно сказать, Анатолия Павловича, имя которого в почтительном полуприседе выдыхали как последний неотразимый аргумент. Конечно, по меркам святого семейства, Стас был дичайшем мезальянсом - провинциальный нищеброд, никто и звать никак, но Сонька, захлебываясь соплями, так истерично рыдала на широкой папашиной груди, что даже будущая теща не выдержала и махнула рукой, мол, натрахается и опомнится, а там и разведутся.

«А вот и фиг вам!» - мстительно решил Стас и последовательно заделал молодой супруге аж троих. Два микро-стасика и по-матерински глазастая кудрявая малышка не просто радовали отца - они были нерушимым гарантом его благополучия. Тесть покровительственно похлопывал зятя по плечу, Сонька заглядывала мужу в рот, теща косилась на Стаса, но таяла от внуков - идиллия... И все посыпалось.

Анатолий Павлович, гад, подставил по-черному. Стас тестю доверял, надеялся на него как на родного. Даже когда Сонька заловила его на горячем (а как удержишься, если востребованность такая, что поссать проблематично?), тесть прикрыл и только пожурил слегка, посоветовав блудить потише. А потом сам в открытую пошел в новую жизнь с молодой-ногастой, развелся и детеныша состругал. И все.

Конечно, бывшую жену и дочку тесть при разводе не обидел, отвалил столько, что и правнукам на старость останется, но грызню и попреки не простил и отстранился, занимаясь новой семьей. Стас без надежного прикрытия посыпался. Он и сам не ожидал, что так расслабился и обнаглел, привык, что все само собой и гладко, а тут поджали со всех сторон.

И всему виной «любимая» теща. Стас стиснул зубы так, что чуть стекло бокала не хрустнуло. Озлобившись на весь свет, она исподтишка методично выносила Соньке мозг на тему «всемужикикозлыитвойтакойже». Стас бесился, но сделать ничего не мог. В открытую теща не выступала, только брезгливо поджимала губы, а Сонька дергалась и заводилась по мелочам.

Сначала Стасу удавалось утихомирить жену лаской, но стоило уйти с утра, как в гости заявлялась старая грымза, и вечером его встречала взвинченная, ядовитая, заряженная на скандал Сонька, готовая взорваться из-за любого пустяка. Стас всегда знал, что Сонька - ведомая. Раньше он искренне считал это преимуществом, поскольку держал жену под контролем, но сейчас мамаша, которой нечем больше было заняться, принялась выживать его из его же дома. И трое внуков не останавливают, вот ведь сука!

Казалось бы, хуже некуда, но и на работе все шло прахом. Стаса обошли с повышением, и он оказался в унизительной зависимости от новой начальницы, которая сделала нечто неожиданное: тихо, аккуратно и незаметно отстранила Стаса от дел.

Он не сразу понял, что происходит, но однажды заметил, что телефон его мертво молчит, в кабинет никто не заходит, и ему решительно нечем заняться, а дни все тянутся и тянутся, бессмысленно и бестолково, как дурной сон. И уже возникают вопросы о том, нужен ли он вообще, не велика ли зарплата... Он пытался суетится, изображать бурную деятельность, деловую активность, но как-то застал в кабинете начальницы тещу, мирно попивающую кофеек, две стервы понимающе переглянулись, и Стас прозрел. Сначала ему стало страшно. Потом тошно.

Он пробовал жаловаться Анатолию Павловичу, надеясь по старой памяти на защиту, но тот только пожал плечами, равнодушно посоветовал не накручивать себя и завел разговор о прорезавшемся зубике у своего годовасика.

Он пробовал сменить работу, но наткнулся на глухую стену вежливого безразличия, и одна из бывших, которую он попросил помочь, с ехидством сообщила ему, что карьера его, пальцем деланная, известна слишком широко, поэтому в госструктурах и серьезном бизнесе ему ловить нечего, а новый его потолок - доставка суши и драников.

Он пробовал задушевно переговорить с Сонькой, но нарвался на очередной скандал, да такой, что на сутки сбежал из дома.

Он пробовал даже примириться с тещей, долго и со слезами рассказывал ей как дороги ему дети, как он любит Соньку. Теща внимательно слушала его, стекленея глазами, а потом чуть слышно прошипела, почти не разжимая губ:
-А что ж ты по блядям шляешься, если жену так любишь? - и Стас сломался.

И вот теперь он наливался виски у Витьки на квартире - последняя стадия падения. Капитуляция. Аут. Ни своего угла, ни должности, ни семьи, ни поддержки. Родители-пенсионеры в Казани не в счет, им самим кто б помог. Из перспектив - сокращение с волчьим билетом и развод по живому с вытрясанием всего, что подкопил в сытые времена. А подкопил, дурак, всего ничего - машину и деньжат в заначке. У Витьки хоть жилье свое. Только он и остался рядом. Смешно даже - кто бы мог подумать.

***

Витьку он когда-то заметил в очереди на собеседование. Сам Стас уже был небожителем по меркам местной мелкой шушеры и мимо проходил совершенно случайно. Бывшего соседа он узнал тогда по чувству брезгливой жалости.

Витькина мать прежде преподавала химию в школе, где учился Стас. В молодости она выскочила замуж за простого шофера с восемью классами образования и хлебнула пролетарских радостей по полной: муж регулярно пил и поколачивал и ее, и ребенка, а потом и вовсе смылся в неизвестном направлении. Казалось бы, живи себе спокойно, расти сына, но в лаборантской хранился спирт, и Витькина мать все чаще дышала на окружающих зажеванной лаврушкой и заплеталась языком. После очередного запоя ее уволили. Какое-то время она мыла подъезды, точнее, Витька мыл после уроков, таская ее с собой, чтоб не напилась, а однажды она просто присела на свежевымытые ступеньки, прислонилась к стене и тихо померла. Витька исчез.

Если бы Витька при той случайной встрече в приемной попросил его о чем-нибудь или даже просто заискивающе посмотрел, Стас прошел бы мимо, но тот спокойно поздоровался, улыбнулся без всякого подобострастия как давнему знакомому, и вообще держался с тихим достоинством, что Стас оценил и вместо того, чтоб мимоходом молча кивнуть, задержался и несколько минут поговорил ни о чем. Этого хватило - знакомство заметили, работу Витька получил.

Через несколько лет Стас снова с удивлением увидел Витьку уже в более-менее среднем звене. Тот освоился и как-то даже облагородился, больше не воспринимался как что-то стыдное, и Стас, потеплев от воспоминаний о собственной доброте, снова помог ему, взяв в свой отдел. Он по-прежнему смотрел на Витьку свысока, как на крысеныша, но крысеныш этот, как оказалось, обладал одним исключительно редким качеством - он был благодарным.

Он был последним из тех, кто заходил к Стасу в кабинет, и вот теперь спокойно, как бывалый санитар, следил за напивающимся боссом и делал то, что умел лучше всего - слушал.

Слушал Витька бесподобно. Он с таким неусыпным вниманием, с таким пониманием и терпением принимал все пьяные жалобы, что Стасу казалось, он пересыпает из себя в Витьку все свое отчаянье и от этого действительно становилось легче. И сам Витька возвышенно светлел, и Стас все откровеннее и легче сыпал и сыпал свое бессильное озлобление.

***

- Лучше б она просто подохла, Вить, - неожиданно для себя самого заключил Стас и внутри что-то сладко дрогнуло.

Подохла.

На мгновение он мечтательно прикрыл глаза.

...Сонька поплачет и притихнет у него подмышкой, потому что жить своим умом не умеет и нуждается в ком-то сильном, теплом. С отцом она помирится, Стас поможет. На работе наладится без постоянного подзуживания со стороны, может, и тесть снизойдет, цыкнет в нужную сторону. Наследство... Он мысленно обласкал то, о чем знал наверняка, и то, о чем догадывался...

- Хоть киллера нанимай, только где?
Он пьяно хохотнул, но Витька шутку не принял и серьезно ответил:
- Стас, это же Москва. Есть деньги - есть что угодно.

Стас продолжал улыбаться, но сердце забилось часто-часто и даже руки задрожали. Он нервно пожал плечами и фальшиво возмутился:
- Ну ты даешь! Это тебе не шлюху снять! Знакомых мафиозо у меня нету, не на «Авито» же искать. Эдак получишь фотки тещи в кетчупе да и сядешь лет на десять. Смешно.

- Не смешно. Посмотри вокруг: ничего нельзя, но все можно. Наркотики нельзя, но если есть деньги - за углом. А если есть большие деньги, то кокаин подадут прямо в постель на груди кенийской девственницы.
- Почему кенийской? - настороженно спросил Стас.
Витька усмехнулся:
- Приятный глазу контраст. Нужно просто знать номер телефона.
- И..? Ты вот, например, знаешь?
Витька на секунду задумался:
- Думаю... Думаю, да...
Он взял телефон и стал перебирать контакты, как будто вспоминая.
- Я услышал об этом и на всякий случай записал. Сам не звонил, врать не буду, мне и ни к чему, но, знаешь, в жизни всякое бывает... Официально это что-то вроде психологической поддержки. Ты платишь за консультации, курс терапии - что-то безобидное. По факту - они решают твою проблему. Человек, от которого я об этом узнал... ему можно верить, он очень, очень непрост. Берут они дорого, но все делают чисто, так что не подкопаешься.

Стас, не мигая, смотрел в абсолютно спокойные и удивительно светлые Витькины глаза.

+7- 495-...

***

Стас нервничал. Нервничал и злился. И старался рассуждать логично, убеждая себя, что может в любой момент развернуться и уйти. Сам звонок ничего не значит. И запись на прием ничего не значит. Красивый, неброский сайт - центр психологического консультирования «Эос». Он мог наткнуться на него в сети случайно, совершенно случайно.

Офисное здание ему понравилось. Не в центре, но и не на отшибе. Один вход, стильный, изломанный холл, несколько лифтов. Список по этажам: торговые фирмы, пиар-агенство, адвокаты. Вместо улыбчивых девушек на входе сидели два охранника, один из которых бросил на Стаса короткий, цепкий взгляд.

- Добрый вечер! Вам назначено?
- Да, я... - Стас замялся, но грудной женский голос позади мягко уточнил:
- Вам назначено на семнадцать часов?
Стас обернулся. Девушка в строгом сером платье с отложным белым воротничком улыбнулась ему застенчиво, совсем не официально.

- Добрый вечер! Прошу!
Она приглашающе указала в глубину холла и сама пошла впереди, позволив Стасу вдоволь полюбоваться собой. Вся она была по-кошачьи нежной и умилительной, серое платье благоухало чем-то забытым, волнующим, не то летней ночью, не то белыми цветами над черной водой... Стас даже вздрогнул, настолько ярким показалось мимолетное наваждение.

В лифте он продолжал разглядывать ее, она заметила и потупилась, на щеках проступил легкий румянец. Стас расслабился и едва не рассмеялся. Где только нашли такое чудо? Видно, что недавно приехала: почти без макияжа, носик с чуть заметной горбинкой, не переделанный, и губы не обколоты. Милая малышка... Кто-то дождется ее сегодня с работы. Какой-то счастливчик.

В сам центр он зашел уже не дергаясь, уверенно. Зашел и зашел - кому какое дело? Помощь нужна человеку. Психологическая. Обстановка располагала: все просто, дорого, приятный травянистый запах. Из украшений лишь умело подсвеченный барельеф - восходящее (или заходящее?) солнце с лучами и надпись непонятными угловатыми буквами.

Еще три девушки улыбнулись из-за ноутбуков. Все в одинаковых серых платьях и даже внешне чем-то похожи - кто-то подбирал персонал на свой вкус. Одна, правда, была рыженькой. Проходя мимо, Стас невольно восхитился неярким, но приятным оттенком ее волос - розовое золото как оно есть.

В отдельном кабинете его чуть ли не с распростертыми объятьями встретил импозантный мужчина в черном костюме вычурного кроя, с подходящей замысловато-изысканной прической в азиатском стиле. Вот уж кто умел сиять улыбкой на миллион долларов! Стас загляделся на здоровые, натурально-белые зубы с пикантно выдающимися клыками. «Спросить бы телефончик стоматолога,» - мелькнула мысль и вдруг жутковато откликнулась в памяти. Нужно просто знать номер...

- Виталий, - представился «психолог» и широким жестом пригласил к креслам, уютно расположенным у маленького столика. - Чай, кофе?
- Благодарю, не стоит.
Виталий обаятельнейшим образом изобразил заинтересованное внимание, но Стас на провокацию не поддался и только молча разглядывал собеседника, выжидая. Мошенник, но мастер. Или НЕ мошенник и работает под такого. С сильной проседью, а лицо молодое, только морщинки в уголках глаз, взгляд живой, азартный.

- Наша специализация - межличностные конфликты! - «психолог» не стал тянуть и решительно повернул разговор в нужное русло. - Мы работаем со всеми вариантами, даже самыми безнадежными. Никаких «взрослых позиций» и «всех простить» - мы решаем проблему радикально, устраняя первопричину. Весь негатив уйдет из вашей жизни абсолютно естественно и легко, мы не просто моделируем будущее - мы освобождаем!

Стас сначала растерялся от напора и откровенного смеющегося взгляда Виталия, но тут же понял, что ничего криминального, собственно, не сказано. И заколебался. Слабый, скрипучий голосок где-то внутри забормотал: «А вдруг?» Вдруг - что? И Стас опять промолчал.

- Понимаю ваше смущение, - Виталий откинулся в кресле поудобнее и лукаво покосился на закрытую дверь. - Кому можно верить в наше-то время! Но все совершенно законно и прозрачно: договор на оказание услуг, психологическое консультирование, доступ к обучающим материалам, индивидуальный подход. Мы даже налоги платим, - прибавил он трагическим шепотом и расхохотался. - А главное, никакой предоплаты. Никаких авансов. Расчет только по результату. И договор можно взять домой, подумать, показать юристу.

- А в чем подвох? - не выдержал Стас.
Виталий хитро прищурился:
- Подвох в том, что подвоха нет. Мы решаем вашу проблему, и вы за это платите.

***

Он думал целых четыре дня. Договор и правда был ни о чем, курам на смех. Ничего конкретного, те же «межличностные конфликты», условие оплаты - «удовлетворительный результат». Никаких имен, намеков. Да таким, по сути, только подтереться. Смущал один пункт: при отказе от услуг до достижения результата - неустойка 50% оплаты. Но, с другой стороны, этот же пункт и обнадеживал. Значит, есть что-то, на что тратятся силы и средства.

И он подписал. И даже паспортные данные указал. Не велика премудрость их и по-другому скрасть, если очень нужно. Конечная сумма зависела от сроков. Он выбрал месяц. Как раз в размер его заначки, если придется платить, конечно. Внутренний Стас только плюнул - лучше б однушку себе купил в Люблино на черный-пречерный день. Но деньги-то еще не уплачены... И он - да, - подписал.

***

Он мысленно прикинул все возможные варианты. Если там ничего нет - ну что ж, на нет и суда нет. Он ничего не теряет. В случае какого-нибудь скандальчика, что с него за спрос? Жизнь доехала, пошел к психологу, кто ж знал чего да как. А если вдруг - вдруг, ему не верилось до конца, - да пусть хоть топором по башке... Кто ж знал, опять-таки? Обещали психологическое консультирование, а не поножовщину. Хоть бы и на камеру сняли все от и до - ничего там такого не было. Ни-че-го.

Ему и правда дали доступ к «обучающим материалам», как их назвал Виталий. Сначала Стас твердо решил туда не заглядывать, но любопытство пересилило. Там были недлинные мотивирующие видео, где те самые девушки из «Эоса» несли легонький, глупый бред про выстраивание границ, самодостаточность, перезагрузку, энергетические потоки и еще какую-то ересь. Стас даже не досматривал, задержался лишь на той, что ехала с ним в лифте - полюбовался и выключил.

Прежнее бессильное отчаянье ушло. Дело было не в том, что он надеялся на «Эос», надежды, как раз, не было почти никакой. Но сам факт, что он сделал хоть что-то, пусть даже символически, сдвинулся с мертвой точки, оживил его и заставил думать. То, что на работе его подзабыли, теперь оказалось кстати. Стас сидел и целыми днями строил планы. План на случай развода. План на случай сокращения. Даже план побега. Реальные действия в предлагаемых условиях. Он проигрывал в голове все варианты и вдруг оказывалось, что все не так безнадежно. Вспоминались какие-то связи, знакомства, юридические финты.

Он и внутренне отвлекся от холодной войны с тещей и вместо того, чтоб кипеть от бессильной ярости, включал автосброс. Чтоб не ругаться с Сонькой, он занялся детьми и возил их в свободные часы то на ВДНХ, то в театр, то еще куда-нибудь. Даже в планетарий стаскал. Как ни странно, там им понравилось больше всего. Лизочка под звездным куполом застыла, приоткрыв ротик, и в распахнутых темных глазах отражались плывущие созвездия. Она доверчиво прижалась к отцу и Стас оттаял. Все утрясется, все наладится...

***

Когда они вернулись, веселые и уставшие, их встретила уже одетая, озабоченная Сонька:
- Я к маме, - бросила она через плечо.
- Зачем? - удивился Стас.
- Плохо себя чувствует, давление, наверно. Жалуется, что голова болит.
- Может, врача вызвать?
- Я разберусь.
Она умчалась, а Стас ощутил слабое шевеление внутри. Не надежда, не ожидание, скорее, легкая тревога. Тихий скрипучий голосок: «А вдруг?»

Но «вдруг» не случился. Сонька вернулась через пару часов, на расспросы недовольно фыркнула и все.

***

На следующий день жена позвонила ему прямо на работу. Сквозь судорожные всхлипы еле удалось разобрать, что тещу увезли в больницу.

Сонька нашла мать на полу возле кровати, старуха только мыкала что-то неразборчивое, и дочь с перепугу вызвала обычную «скорую». Потом уже догадалась позвонить отцу, тот подключился, и в реанимации теща лежала отдельно от простых смертных, в одноместном боксе с личной медсестрой, а врачи были предельно вежливы и деликатны.

Инсульт. Состояние тяжелое, но стабильное. Стас обнимал Соньку за плечи, поддерживая, а у самого сердце колотилось как бешеное, от страха и тревожного азарта. Уже не скрипучий голосок, а хор скрипок пел внутри: «А вдруг! А вдруг!» Сонька видела, как он волнуется, но не догадывалась почему, и благодарно висла на нем, утирая слезы.

Каждое утро первым делом звонили в больницу. Мучительно выжидали до девяти, когда там закончатся планерки, потом Стас трясущимися от возбуждения руками набирал номер, Сонька рядом, не дыша, ловила каждое слово.

Слова не обещали ничего ни ему, ни ей. Состояние тяжелое, стабильное. Открывает глаза. Реагирует на имя.

Потом нашли пневмонию. Стас сам чуть не помер от дикого припадка радости, но пневмонию начали лечить и теще стало лучше. Надежда еще теплилась, хоть и слабо. На тот свет старая сволочь решительно не собиралась. Стас разочарованно прикидывал новые реалии: вместо долгожданного покоя и наследства - расходы на сиделок и уход. Сонька в депрессии, еще, поди, и домой к ним мамашу притащит. «Суки, - тоскливо думал Стас, вспоминая «Эос». - Гребаное шапито!»

На двенадцатый день им позвонили вечером, в девятом часу. Сонька выслушала сказанное, сникла, и затряслась от беззвучных рыданий. Стас прижимал ее к себе, слабея от нахлынувшего облегчения. Все, теперь уже точно все...

***

Сообщение о том, что счет ожидает оплаты, пришло через день после похорон. Стас только усмехнулся. Он уже вычислил схему «Эоса». Дело представлялось нехитрым: заключай себе договоры направо и налево, чем больше, тем лучше. Всегда найдется какой-нибудь лох, который перенервничает и пойдет на попятную, заплатив неустойку. Или по случайному совпадению «причина конфликта» двинет кони в установленный срок - вот тебе и прибыль. Все самым естественным образом, как и обещано. А не случилось такого - что ж, се ля ви. Жаловаться никто не побежит.

Он спокойно пил кофе у себя в кабинете, когда зазвонил телефон. Номер оказался незнакомым, и Стас попытался сбросить, но вызов почему-то был принят и он отчетливо услышал мелодичный женский голос:
- Добрый вечер! Центр «Эос» напоминает о неоплаченном счете. У вас есть пять минут.

Стас хмыкнул. Напоминают они. Ну, пусть напоминают. В полицию пусть сходят, поплачут. Нашли дурака.

Он допил кофе и собирался встать из-за стола, когда левую ногу вдруг прошило резкой болью. В первую секунду он подумал, что случайно пнул что-то под столом, но боль не утихала. Морщась и кряхтя, он стянул ботинок и носок - мизинец был бледным, холодным и ныл нестерпимо. Стас принялся растирать его, но легче не становилось. Он ходил по комнате, приседал, снова и снова массировал несчастный палец - ничего не помогало. Мизинец уже не ощущался, болтался как чужой, и цвет его стал синюшным. Стас погуглил адрес ближайшего травмпункта и поехал туда.

Молодой здоровенный врач с характерным акцентом недовольно зацокал языком. Стас беспокойно отвечал на вопросы: не ударялся, ничего не ронял, нет, не давило. Рентген показал, что кости целы, и боль к тому времени стихла, но палец совсем почернел, стал холодным и безжизненным.

- Похоже, придется отнять, - заключил врач.
- В смысле «отнять»? - Стас нервно дернулся, - отрезать, что ли?
- Ну, вы же видите - некроз. Я бы вас вообще госпитализировал.

Особого доверия этот архаровец не вызывал, но в больницу Стас поехал, и там его окончательно запугали. От слова «гангрена» в животе все скрутило, и он согласился и на госпитализацию, и на операцию, и на обследование. Ему запретили есть на ночь. Чтобы отвлечься, он терзал телефон, вяло отбиваясь от тревожных Сонькиных сообщений. Вот тогда-то он и заметил то, от чего екнуло сердце: звонок от проклятого «Эоса» был ровно в семнадцать часов.

На следующий день после операции Стас впал в тоску. У него никогда не было серьезных проблем со здоровьем, а тут... Сонька притащилась с контейнерами еды, но хлюпала носом и канючила, отчего есть совсем расхотелось. Он лежал на больничной койке, скорбно сложив руки на животе, и демонстративно страдал.

К вечеру тоска сменилась тревогой. В голову лезли всякие глупые мысли, и Стас вообще отключил телефон, спрятал его под подушку. Ему сразу полегчало, он успокоился и едва не свалился с кровати, когда телефон под подушкой зазвонил.

Он не дыша смотрел на экран. Семнадцать ровно. Звонок с неизвестного номера. К ужасу Стаса телефон сам собой принял вызов, в трубке послышалось уже знакомое:
- Добрый вечер! Центр «Эос» напоминает о неоплаченном счете. У вас есть пять минут.

***

Стас лежал под капельницей, и не мог поверить в происходящее - еще один палец. Теперь безымянный на правой ноге. Дежурный врач суетился, Стасу вводили какие-то лекарства, даже стаскали его на обследование, где ногу совали в огромный жутковатый аппарат, но ничего вразумительного не сказали - спазм сосудов и все. А палец уже чернел.

В голове крутилось что-то неопределенное, и все никак не вспоминалось, но вдруг он чуть не подпрыгнул - ну конечно! Агата Кристи, «Белый конь»! Он быстро погуглил - точно! Там тоже устраивали спектакль для отвода глаз, а сами травили всех таллием! Стас посмотрел в интернете симптомы - не шибко-то похоже, но все-таки...

- Доктор, - решился он спросить врача, когда тот подошел посмотреть ногу, - а если меня отравили?
Врач растерялся:
- Отравили? Почему вы так решили?
- У меня проблемы, - Стас замялся, - личные. Я... Все так плохо, что они могли... Словом, это может быть яд?
Врач посмотрел на него как на психа:
- Я таких ядов не знаю. У вашего состояния может быть масса естественных причин. Нужно пройти обследование, поставить диагноз, и, когда мы точно будем знать что произошло, тогда уже будем действовать целенаправленно. Вам сейчас очень важно держать себя в руках и сохранять самообладание.

Стас сделал вид, что поверил и успокоился, а сам лихорадочно соображал. Хорошо, допустим, все это - «Эос». Тогда... Тогда здесь, в больнице, они точно до него доберутся и доконают как тещу. Но не сразу, ведь им нужны деньги. От мысли, что можно просто-напросто оплатить счет, Стаса затрясло в приступе ярости - да хер им в зубы! Два пальца! Два, сука, пальца! Могли бы поговорить нормально, твари, объяснить что почем! Гадье вонючее!

Он закрыл глаза и постарался дышать ровнее. Нужна ясная голова. Нужен здравый смысл. Хрен знает, что это на самом деле за контора и кто ее крышует. Может, и придется платить, но хоть знать, что не зря. До завтра, до семнадцати часов время есть.

Девочка в лифте... Точно! Он живо вспомнил, как мило она покраснела под его взглядом, как смущенно опустила голову. Наверняка эта глупышка работает там недавно и ничего не понимает, но она могла видеть или слышать что-нибудь, за что можно зацепиться! Она на побегушках, встречает клиентов... Так, горячо! Когда он звонил и записывался на прием, ему предлагали разное время, но с интервалом в час, значит, каждый час или чуть реже она спускается вниз за очередным терпилой. Камеры там наверняка есть, но охраны всего два человека, не пристрелят же его? К тому же там куча офисов, люди входят и выходят... А заплатить он всегда успеет - только пальцем ткнуть.

***

Он сбежал из больницы рано утром. На вахте вежливо спросил, где можно покурить, и его спокойно выпустили в скверик. Там он содрал с руки больничный браслет с фамилией и деловито пошел к своей машине, стараясь не хромать.

Первым делом заехал в аптеку, купил бинт и обезболивающие. Прямо в машине выпил таблетки, подмотал промокшую кровью повязку, морщась, с трудом запихал ногу в тапок. Потом поехал в магазин, купил кроссовки на пару размеров больше, джинсы, неприметную куртку и около десяти подъехал к «Эосу».

Охранникам он просто кивнул и холодно бросил название пиар-агенства со списка на стене, демонстративно прошел по лестнице на второй этаж, а со второго спустился на самом дальнем лифте обратно в холл и незаметно встал за угол так, чтоб охрана не видела. И стал ждать.

Она спустилась на лифте без трех минут десять. Он успел поймать ее за локоть, и умоляюще прошептать: «Только не пугайтесь, пожалуйста!» Быстро, тихо и четко он проговорил отрепетированную, выученную за ночь наизусть просьбу: встретиться хоть на несколько минут, все очень серьезно, вопрос жизни и смерти, она сама в опасности, только никому ни слова. Девушка испуганно глядела на него и, ошарашенная напором, согласилась встретиться в кафе во время обеденного перерыва.

***

Только бы пришла... Стас ждал около кафе в машине и сгорал от нетерпения. Напугается и вывалит все своему Виталию. Или решит, что Стас спятил и просидит до вечера в своей конторе. Только бы пришла... Когда он увидел тоненькую фигурку в сером плащике, от облегчения затряслись руки.

Кафе называлось «Белый барашек». А девушку звали Кирой. Она выбрала недорогой люля, салат и кофе. И, пока ждали заказ, Стас попытался обаять ее. Кажется, получалось. Стас с деланой заботой спросил, не будет ли у нее проблем, если их увидят вместе. Девушка удивилась:
- Кто увидит? Шефу обед из ресторана привозят, он в кабинете ест. А остальные вообще не обедают - у них диета. Весь перерыв в телефонах торчат.
- А ты? - улыбнулся Стас.
- А я есть хочу - умираю, - простодушно призналась она. - Вечером пока до дому доберусь - уже поздно совсем, готовить сил нет, йогурт выпью и все.

Стас скорбно поджал губы и, аккуратно подбирая слова, делая многозначительные паузы, начал. Он, Стас, не сразу понял, что происходит, но теперь не может молчать, не может оставить ее в опасности. Понимает ли она, с кем связалась? Шантаж, вымогательство, клевета... Он обратился за помощью из-за семейного конфликта, а теперь его чуть ли не в убийстве обвиняют, нагло требуют несуразные деньги, а ведь изначально в договоре была совсем другая сумма. И нет ли там еще чего похуже...

Стас врал вдохновенно, с чувством, честно глядя в глаза. Губы Киры задрожали, она закрыла руками лицо:
- Я знала... Я знала, что что-то не так... Такая зарплата... А я радовалась, дура! - она расплакалась.

Стас осторожно спросил:
- Может, ты видела что-нибудь необычное в офисе, в кабинете шефа? Какое-нибудь лекарство или что-то похожее.

Она резко подняла голову и выдохнула:
- Да! Я видела! Я один раз зашла за подписью и забыла постучать, а он стоял у открытого сейфа и там были какие-то коробки... как лекарства! Белые с красной полосой! Он тогда так орал на меня, чуть не уволил!

Стас вспотел от возбуждения:
- А ты можешь открыть сейф? Взять хоть одну? Или сфотографировать хотя бы?

Кира испуганно замотала головой:
- Нет! Нет, даже не просите! Я их всех боюсь до жути! Они иногда так на меня смотрят, как будто съесть собираются!
- Кира! - Стас сжал ее руку, глядя прямо в глаза с расстановкой повторил, - ты - можешь - открыть - сейф?
Она не выдержала его взгляда, сжалась, прошептала чуть слышно:
- Я один раз видела, как он набирает код... Три цифры видела, а последняя или три или шесть... Но я не смогу, я боюсь...
- Слушай, тебе не нужно там оставаться. Если ты поможешь мне - я помогу тебе. Я устрою тебя на хорошую работу, дам денег. Триста тысяч. И новая работа. В надежной, безопасной фирме. Я могу это сделать, даю слово.

Кира прижимала ко рту дрожащие пальцы и напряженно думала.
- Хорошо, - сдалась она наконец. - Только... Только вы сами! Сегодня все разъедутся, Виталий к вип-клиенту, а у остальных тренинги. Я дежурная на телефоне. Должна вам звонить и еще... Приходите к пяти...

***

Стас прошел в «Эос» по той же схеме, через второй этаж. У двери посмотрел на телефон - семнадцать ровно. Звонка нет. Он зловеще улыбнулся и постучал.

Кира открыла, бледная, напуганная, указала на дверь кабинета и прошептала:
- Четыре, один, семь... И еще шесть или три...
Стас благодарно сжал ей руку и поспешил в кабинет.

***

- Браво! - Виталий поднялся навстречу из кресла, сияя от восторга. - Мы в восхищении! Какая прыть! Какой задор! Погодите-погодите! - он театрально прикрыл глаза рукой, - я не узнаю вас в гриме! Бонд! Стас Бонд!
Он расхохотался, шагнул навстречу из-за стола:
- Надо же, первый раз такое! Других заманиваешь-заманиваешь, скидки обещаешь, рассрочку, отработку натурой, а тут - миссия выполнима! Ворвался, точно волк в овчарню, когортою пурпурно-золотой!

В первую минуту Стас обалдело замер, потом, взбесившись от насмешек и того, как глупо вляпался, рванулся было к Виталию, но позади послышались шаги. Женщины вбежали следом, все четверо, и стройно встали вокруг.

***

Он не увидел пентаграмму - он ее почувствовал всем существом.

Пространство стало множиться, а время исчезло.

У него как будто разом открылись сотни глаз, он видел все и сразу. Он видел себя извивающимся у их ног, и одновременно стоял перед каждым, глядя им прямо в лицо, в тысячи и тысячи их мерцающих лиц. Он видел напудренные парики и модельные стрижки, треуголки с плюмажем и кепки, вуали, очки, веера, платья всех фасонов и времен, шляпы с перьями и без перьев, камзолы, мундиры, смокинги, плащи и шубы. Они меняли прически, одежду, национальности, цвет глаз и голоса, оставаясь сами собой, они говорили с ним на разных языках, и он понимал сказанное.

Он понимал больше, чем хотел бы, больше, чем могло уложиться в сознании. Он видел все их бесконечное существование, от обморочной глубины до бывшего дня.

Он видел мать, ту самую рыжую, и сына, и по движению тьмы за его плечами угадал отца.

Он видел трех сестер, зачатых в кровосмесительной связи, видел как каждая из них в свой черед вплеталась в змеиный клубок и потом вытравляла плод, и принимала поздравления с новой жертвой.

Он видел все их игры от начала времен, видел их главную радость, их победу и торжество - блаженство узнать в нем такое же озлобленное ничтожество, ненавидящее ближнего своего, как и все другие. Ничтожество настолько тупое, настолько безмозгло-жадное, что оно готово гнить заживо по кускам ради пары желтых монет, кольца с блестящим камушком, нескольких цифр в приложении...

Один из призрачных образов в мундире гестапо склонился к нему и, смеясь, ласково сказал что-то по-немецки. Смысл сказанного отпечатался в сознании: «Итак, вы больше не укрываете еврея в своем сердце, не правда ли?» Все вокруг взорвалось хохотом, волшебное мерцание стало гаснуть, и наступила тьма.

***

Стас стоял перед дверью «Эоса» с телефоном в руках и тупо смотрел на экран. 17:05.

Полное опустошение, ни единой мысли в голове. Он помнил, как шел по лестнице, как поднимался в лифте, помнил свое нетерпение, стремление, порыв, семнадцать ноль-ноль и злую радость от того, что звонка нет, а дальше было... пусто. 17:05.

От одного взгляда на закрытую дверь его замутило. Он попытался уйти, но тело странно цепенело и не слушалось, ноги нетвердо вихлялись в коленях. Внутри ощущался незнакомый, пугающий недостаток чего-то важного, нужного, как будто из него вытащили это что-то, калеча, и бросили еще живого во внешнюю тьму.

Стас побрел к выходу, то и дело цепляясь рукой за стену. Уже у лифта догадался проверить приложение банка - счет был оплачен.

***

После похорон Стаса он уже не уезжал к себе, но ночевал из деликатности в гостевой спальне. Нужно было время, чтоб Соня пришла в себя. Терпения ему не занимать.

Он принес ей воду и снотворное, нежно, но твердо заставил выпить таблетку, прилег рядом, обнял и подождал, пока она уснет. Она больше не плакала, лишь жалобно бормотала что-то несвязное, цепляясь за него: «Совсем одна... Только ты... только ты...» Он тихо целовал ее в лоб, ласково, чуть заметно гладил кончиками пальцев кожу под пижамой, усыпляя. Она забылась, стала тяжелой, и он осторожно освободился от нее, поправив одеяло.

Прошелся по темным комнатам, заглянул к мальчикам - те сладко спали. Потом зашел к дочери, задержался, заглядевшись на разметавшиеся по подушке кудряшки и крошечные сжатые кулачки.

Стас так привык сваливать на него все свои дела, что даже не заметил, как он заменил его везде: на работе, дома, в постели жены - даже ребенка боссу сделал. И совершенно логично пришел к мысли, что, собственно, Стас в этой схеме лишний.

Он честно пробовал устроить все законно, без жертв, но Соня металась между ними как птичка и не могла решиться на развод. Еще и мать ее накручивала, мол, дети без отца и как так можно.

Стас оказался полезен дважды: проверил «Эос» в деле и избавил от Сониной матери.

Он криво усмехнулся. Было приятно узнать о двух отрезанных пальцах.

Если с тебя не берут деньги вперед, значит, могут гарантировать оплату, - мог бы догадаться, самовлюбленный кретин. Он слышал, что Стас за глаза называл его крысенышем. Что ж, напоследок Стасик сам стал лабораторной крысой.

Обычно говорят об иронии судьбы, но, похоже, это был сарказм.

Виктор налил себе виски и чокнулся с собственным отражением в зеркале.

4. Предназначение

С первых мгновений жизни я знал, зачем явился в этот мир.
Один из многих, которым суждено совершить подвиг, покрыв себя неувядающей славой и обессмертить себя в веках. Либо помочь другому, избранному, совершить его.
Пока я был маленьким, до меня никому не было дела. Но когда достиг зрелости, тихая спокойная жизнь кончилась.
***
– Вы вообще пока не люди! Вы куски бесполезной плоти! Всё что вы можете – просто бессмысленно сдохнуть! – орал на них их инструктор Андроген – И я тут для того, чтобы вы сдохли. Но осмысленно и с пользой для общего дела! А поэтому, я буду вас дрючить, дрючить и дрючить!

И он дрючил. А мы за это его ненавидели и мечтали отомстить.
Но Андроген был силен. Ветеран, видавший многое. А мы были слабаками. Он легко раскидывал нас в спаррингах без малейшего ущерба для себя. Ещё и обидно смеялся над нашей немощью.

Сон, нет, забытьё, тренировки, спарринги, забытьё, тренировки, спарринги, забытьё. Казалось, что все бесполезно. Что мы никогда его не достанем. Но Белый все изменил.
В спарринге он не победил. Но он продержался достаточно долго, чтобы…
– Хватит, – процедил раздраженно инструктор. – Следующий.
После отбоя мы просто собрались вокруг героя и устроили ему овацию. А он растерялся, стоял какой-то притихший подавленный и не знал, что делать.
Теперь каждый хотел повторить его успех. И я, в том числе. Ведь теперь мы знали: это возможно.
Мне даже снилось, как утомленный Андроген, почти побежденный, цедит это заветное: «Хватит». И я старался! Через «не могу», на пределе и даже за пределами сил.
***
И этот долгожданный момент всё же настал:
– Следующий.
Я с трудом покинул площадку – отдал всего себя. И я второй! Второй, черт возьми, кому сказали: «Хватит».
Меня обступили. Мне хлопали. И я понял, почему Белый смущенно молчал. Потому что с безумной радостью от этой маленькой победы, которая быстро прошла и от которой осталась только легкое удовлетворение, я ощутил опустошающую печаль, что нет больше у меня Цели. Так ощущает себя альпинист, покоривший Эверест – потому что ему нечего больше покорять.
– Поздравляю, Второй, – улыбнулся Белый.
***
Вскоре образовалась целая группа «хватистов». Самые сильные, быстрые и выносливые. Остальные смотрели на нас как на полубогов, а мы ходили словно павы.
Но недолго.
Андроген, максимально добродушно улыбаясь и будучи предельно вежлив, пригласил нас, «белую кость» удостоить своим вниманием продвинутую полосу препятствий, как раз «только лишь вам способную покориться».

Как он ржал. Взахлеб, катаясь и извиваясь, когда с нас, словно перхоть с головы, слетала шелуха «элитарности».
Ад. Наверняка там есть такая полоса. Только попроще. Все же в аду имеют некоторое сострадание к грешникам.
Перевалиться через очередной бугор, чтобы упасть в тесную трещину, наполненную смрадной жижей, из которой, в полной темноте, по практически гладкой стенке влезть наверх, глотнуть кислорода, снова спуститься вниз. И так бесконечно. Я ни разу не доходил до конца Полосы. Даже не видел ее конца. Только слышал насмешки Андрогена откуда-то сверху. На очередном валу я отключался и приходил в себя только в казарме. Питательный раствор – и снова бесконечные валы.
Держало меня на плаву только одно: один раз я уже сделал невозможное – стал «хватистом». Значит, могу и Полосу пройти.

Но первым опять стал Белый.
Его принесли позже всех – какого-то всего переломанного и помятого. Он долго не приходил в сознание. А когда пришел, прошептал то, что повергло нас в ужас:
– Андроген в боевом скафандре.
***
Полосу мы проходили настолько вяло, что инструктор прервал занятие.
– Липкие сопли тифозного снулого бородавочника! – изо-всех сил орал Андроген, прогуливаясь мимо строя всего с одним новеньким, отключившимся на полосе, которого придерживали два «слона». – Я думал вы лучше тех бесплотных духов, которые сейчас впустую тратят свое и мое время в «песочнице». Я думал, у вас есть стержень! Я думал – вы сможете.
Он вдруг резко остановился.
– Я ошибался. Среди вас есть только один, достойный. Остальные – пошли вон!
Мы замялись.
– Еще и приказы не исполняете? – зарычал Андроген.
– Разрешите обратиться, – решился я. Хотя, Бог свидетель, на этот раз хотелось исполнить его приказ.
– Обращайся, кусок сброшенной кожи рахитичной гнилостной бесхребетной гадюки.
– Позвольте нам попробовать еще раз! Мы вас не подведем.
Андроген приблизился ко мне. Внимательно осмотрел снизу-вверх, потом коротко без замаха, ткнул куда-то в очень больное место.
Я охнул, но постарался тут же, как получилось, встать «смирно».
– Даю вам последний шанс, отходы жизнедеятельности атипичного бессильного мягкотелого суслика. Бегом на Полосу!

Как уж так мы смогли, видимо, на одной лишь гордости, но половина удостоилась чести увидеть Андрогена в белоснежном скафандре. Он был прекрасен. Скафандр, конечно же, а не лыбящийся инструктор. Вершина эволюции, воплощенное совершенство линий и форм. И могучий хвост, который мы сперва недооценили. Если стиль боя инструктора не изменился, то вот этот третий «участник» стал непреодолимым препятствием к заветному: «Хватит».
Андроген по-отечески снисходительно улыбался, пока хвост с легкостью сносил очередного претендента вниз.
– Хватит с вас на сегодня. Завтра попробуете еще раз, жалкие комки выделений старого гайморитного опоссума. Отбой.
Изможденные, избитые, переломанные, мы всё равно улыбались – он нас простил.
***
Белый сыпал идеями противодействия хвосту. Но все хмуро сидели понурившись. В скафандре Андроген был очевидно непобедим. Вот если бы нам выдали такие же…
Так ни к чему и не придя, стали расходиться, решив понадеяться на извечное «авось», пока Малёк, тот новенький, только пришедший в себя, не пробормотал:
– Ad impossibilia nemo tenetur.
– Что ты сказал? – переспросил я его.
– Инструктор знает, что победить его в боевом скафандре без аналогичного – невозможно. Он не может нас обязывать к невозможному. Значит, цель другая.
Белый косо посмотрел на сжавшегося от своей смелости Малька. Потом кивнул.
– Он прав. Давайте думать снова.
***
Андроген удивился, увидев не одинокого претендента, а поднявшихся из одной из трещин на площадку сразу десяток. Впереди, конечно же, был Белый. Он улыбался. Они застыли друг против друга, как в вестерне. Только нам было не до улыбок – придуманный Белым план предполагал боль. Много боли.
И она была. Инструктор, быстро разгадав наш замысел, даже не пытался больше жалеть или щадить и работал в полную силу. Поставленная нашим Лидером задача: «Задержать любой ценой» выглядела простой: вцепиться в скафандр, не давая свободы действия, пока Белый прорвется к выходу с Полосы – именно это было целью, а не победа над инструктором. Но в жизни всё пошло совсем не по плану. Белоснежная поверхность была настолько гладкой, что мы соскальзывали с нее. Единственное, что можно было держать – это был хвост. И мы повисли на нем, как репейник на собаке.
Андроген орал, ругался, грозил карами. Раскидывал нас в стороны, пытался стряхивать. Но тщетно. Белый, выжидавший момент, рванул вперед, прыгнул и, перелетев нашу кучу-малу, приземлился прямо у выхода.
Андроген сразу рявкнул: «Хватит». Потом уже лично Белому: «Так и знал, что это будешь ты». Белый церемониально поклонился.
Как мы радовались!
Недолго.
– Один прошел.
– Но…
– Прошел. Один, – четко повторил наш мучитель и кровожадно ухмыльнулся.
***
– Ты прошел Полосу. Можешь не проходить снова, – ткнул Андроген в Белого, поднявшегося на площадку вместе с остальными.
Белый промолчал, а вперед вышел Малёк – он заслужил быть следующим.
– Как хочешь.
И снова была куча мала, снова был бой, снова была ругань и скользкий могучий хвост. И снова было:
– Хватит! Один прошел.
***
Последним шел я. К этому времени, процедура была отработана до автоматизма. Разбившись на группы, по команде Белого, мы начали действовать.
Раз. Поднялись на площадку.
Два. Первые и третьи с двух сторон стремительно атакуют Андрогена, озверевшего от невозможности противодействовать протаскиванию очередного «полосатика» к выходу, и поэтому, совершенно утратившего понятия о милосердии.
Три. Третьи кидаются к хвосту, фиксируя его.
Четыре. Двое хватают «полосатика», раскачивают и перебрасывают через связанного боем инструктора к выходу.
Пять. «Хватит! Один прошел!»

– Вы готовы, – тяжело дышащий Андроген переступил через только начинавших подниматься. – Я научил вас главному.
– Быть одной командой? – просипел снизу Белый.
– Ставить общую цель выше собственной. А теперь – отбой.
***
– Внимание! Внимание! Тревога не учебная! Тревога не учебная!
Мы вскочили и метнулись на плац, где уже строились остальные отделения.
– Вводная. Враг потерял бдительность. У нас появился реальный шанс одним решительным штурмом преодолеть сопротивление и уничтожить Ядро. Такой шанс бывает, может, раз в жизни. Поэтому, в бой отправлены почти все наличные силы. В резерве остается минимум из новобранцев, которые, если выдастся возможность, пойдут второй волной. У вас будет только пять минут – большего наша дурная «Голова» нам не даст. Вы должны, нет, обязаны оправдать!
– Ура! Ура! Ура! – рявкнули мы.

Пока мы слушали командира, яйцеголовые быстро подогнали мобильные арсеналы, где мы начали получать экипировку.
Мне «повезло»: у моего скафандра глючил «хвост». Он почти не слушался управления, а жил своей жизнью. То начиная вилять, то извиваться, то просто замирал в одном положении.
– Разрешите обратиться?
– Ну, – Андроген резко повернулся ко мне.
– Мой скафандр неисправен!
– Радуйся, что у тебя он хотя бы есть, – отмахнулся офицер. – Многим не досталось и такого. Яйцеголовые как обычно не подготовились, мерзкие склизкие желчи грипозных ехидн.
И да. Многим, даже из «хватистов», так и не успевших стать «полосатиками», скафандров не досталось совсем, и они растеряно стояли в строю в «повседневной», с завистью глядя на нас.
– Ждем, пока модуль максимально заглубится, чтобы минимизировать контакт с атмосферой. Потом сразу атакуем. У вас будет одна попытка – враг не будет ждать, пока вы, слизь снулых сонных чахоточных улиток медленно, как вы все привыкли делать, разгрузитесь и расползетесь по укрытиям. Он всеми силами будет противодействовать высадке десанта. Но вы лучшие из лучших. Именно на ваше отделение возлагается надежда. Белый – ты избранный. Все работают на тебя.
Белый важно кивнул. Мы же испуганно притихли. Слушая отсчет, гремевший над головой, вторя учащённым ударам сердца.
– А теперь бегом в десантный модуль!
И мы побежали, на ходу втягиваясь в тесный для такого количества десантников коридор, ведущий к шлюзу. Пока – наглухо задраенному, чтобы уберечь нас от воздействия агрессивной внешней среды.
– Я не взял гранаты! – вдруг раздался панический голос откуда-то.
– И я!
– А что, давали гранаты?
Вокруг загалдели, запищали, заныли.
Я скривился. Духи. Прав был Андроген: бесполезный «супчик». Наше основное оружие – это и есть мощные гранаты, начиненные кислотой с контактным взрывателем. Вот они, уютно устроились в разгрузке, готовые в любой момент к использованию.
Под жалобы «планктона» мы протолкались поближе к шлюзу.
Трясло неимоверно. Мы явно вошли в тесный контакт и сейчас ребята на «мостике» делали все возможное, чтобы как можно быстрее дать нам шанс сделать своё дело.
***
Задние ряды напирали. Все новые десантники пихались в модуль, подчиняясь команде «сверху». Мы очень давно не были в настоящем бою – на базе скопилось слишком много бойцов. И сейчас командование, ни секунды не сомневаясь, отправило всех разом. Нужен результат. Любой ценой.
– Если окажитесь в атмосфере, помните: скафандр выдержит не больше минуты. За это время вы должны попасть внутрь. Иначе – смерть.
Даже в таких условиях, инструктор не переставал им оставаться, наставляя и подсказывая.
– На «супчиков» не надейтесь. Их задача – отвлечь, не более. Вся надежда только на вас.
Ругань, теснота, давка. Становилось душно. Страх, в котором не было ничего постыдного, постепенно отступал перед желанием вырваться наконец из этой тесноты. Пусть даже и на смерть.
– Чего тянут? – злобно прошипел Белый, нервно сжимая гранату.

Жаркий бой, который сейчас шел снаружи, отсюда лишь ощущался. Нас мотало в стороны, било о стены, нещадно трясло. Температура стремительно росла.
– Приготовьтесь, – прошептал наш лидер. – Уже совсем скоро. Я чувствую.
Но мы сами уже чувствовали, что вот уже почти… Вот сейчас…
Когда напряжение достигло пика, всё вокруг вдруг утонуло в каком-то тягучем мареве. Словно само время замедлилось. «Тук, тук, тук, тук» – лихорадочно билось сердце.
…
И тут – свет! Ослепительный свет в раскрывающихся створках шлюза.
– ВПЕРЕЕЕЕЕЕД! – заорал Белый, взмахивая рукой с зажатой гранатой над собой и увлекая в атаку.
– ООУУУРАААА! – завопила масса, потоком вырываясь в огромный отсек вражеского корабля.
И тут хвост меня подвел. В самый важный момент, когда мне нужно было оттолкнувшись им вылететь за остальными, он заклинил под прямым углом. Да так неудачно, что напирающие сзади снесли меня с траектории вбок. Я закувыркался, сразу потеряв своих среди атакующих.
Кое-как восстановив положение, немилосердно отталкиваясь и хватаясь за кого попало, я с ужасом увидел, что модуль уже удаляется от стремительно закрывающегося вражеского шлюза. А еще… Атмосфера планеты уже пыталась до меня добраться, чтобы убить.
Я дал себе секунду на панику. А потом начал действовать – не для этого терпел мучения на полосе, не для этого меня избивал инструктор.
– Второй, но не последний! – исключительно для себя заорал я, так как больше слушать меня было некому. «Повседневка» совсем не защищала бедолаг, и они умирали, даже ничего не поняв, всё ещё отправляемые на смерть из десантного модуля. Приказа на отмену атаки не поступило. Или, что скорее, его просто не смогли донести до закусивших удила бойцов.
Буквально, по головам мертвецов, толкаясь вновь заработавшим хвостом, я метнулся к закрывающимся створкам вражеского шлюза. Там было единственное спасение.
Я был близок, но…

«Чвак».
Не успев погасить набранную скорость, впечатался в ставший непроницаемым корпус. И отлетел бы обратно, но удалось зацепиться за густо натыканные вокруг шлюза штыри.
Отдышался. Ко мне подлетело еще несколько десантников из моего отделения. Выглядели они совсем неважно. Один был какой-то весь серый, блеклый – вероятно, скафандр был поврежден. У второго – оторвало хвост. Время было на исходе. Осмотрелся. В самом низу шлюза я заметил небольшой технологический лаз.
– Сможете меня туда добросить?
Они кивнули и безропотно, раскачав меня, швырнули в указанном направлении.
Видимо, лимит моего невезения был исчерпан. Пулей я влетел в совсем узкий проход, через который, нещадно ворочаясь и ругаясь, смог продраться внутрь.
***
Сереющие и уже начавшие распадаться тела устилали все вокруг – защита работала с пугающей эффективностью.
Выжившие, скрываясь за выступами, удивительно похожими на нашу полосу препятствий, понемногу двигались вперед. Мне вроде даже удалось рассмотреть Белого, блеснувшего скафандром, перевалившегося через очередное препятствие и исчезнувшего снова. Мне нужно туда – там свои.
Вверх, перевалиться, вниз. Переждать. Вверх, перевалиться, вниз.
Я, убаюканный монотонностью действия, расслабился, и чуть не ухнул в целое озеро кислоты. Кто-то в последний момент успел дернуть меня в сторону.
Малёк. Поломанный, с оплавленным боком. Он почти не мог шевелиться, а хвост лишь вяло скреб по полу.
– Пойдем, чего разлёгся.
Он отрицательно покачал головой.
– Добей, – еле слышный хрип.
Я молча вложил ему в руку активированную гранату.
– Спасибо тебе, – мне некогда было сожалеть. Нужно было двигаться – только в движении жизнь. Я поспешил вперед, держа в голове, что больше Малька нет, и шанса на ошибку тоже нет. До этой части отсека могли добраться только десантники в защите. Но они, кроме тех, кто остался в этих проклятых складках навсегда, были далеко впереди.
***
Чего мне это стоило? Всего. Мне казалось, что во мне больше нет ни капли энергии. Я с трудом втащил себя наверх и перевалился через створки разблокированного шлюза во узкий коридорчик. Приглушенное аварийное освещение делало все вокруг угрожающе красным. Зато тут было тихо. По пути попадались тела десантников. Некоторые были ещё живы. Все что я мог для них сделать – дать им в руки гранату, чтобы прервать мучения. К сожалению, у многих боезапас был опустошен и приходилось давать свои. Как я жалел, что не собирал боеприпасы там, где их было вдоволь.

Очередной распахнутый настежь шлюз, и я оказался в огромном помещении. Вероятно, именно тут должно было располагаться Ядро, которое и было нашей целью. Но его не было! Я подковылял к застывшим в нерешительности десантникам.
– А, Второй. Добрался всё-таки, – зло бросил мне Белый. – Можешь идти обратно. Все было зря! Тут ничего нет!
Остальные подавлено молчали.
Белый плюхнулся на пол и уставился в одну точку.
– Вольно, бойцы.
Все тут же бесцельно разбрелись по залу.

А я насторожился. Какая-то чуйка кричала, что рано для «вольно». Ну не может быть, чтобы Ядра не было? Оно должно быть. Просто спрятано. Что вполне логично для объекта такой огромной ценности.
Я начал осматривать стены в поисках скрытых люков – но их не было – однородная пористая поверхность.
А если…
Я полез наверх, с трудом цепляясь за гладкие стенки. Почти под потолком, после долгих поисков, обнаружилось небольшое отверстие, куда можно было, хоть и с трудом, протиснуться.
Я привлек внимания Белого и ткнул в другую стену. Тот понял и быстро полез по противоположной стене. Вскоре и он нашел лаз.
На «раз два три» мы одновременно нырнули внутрь. Но не встретились, как я ждал. Узкий полого поднимающийся коридор тянулся бесконечно и исчезал в багровом мареве. Я полз и полз, уже даже не смотря по сторонам. Как вдруг, лучистое сияние, такое яркое после мягкой темноты буквально ослепило меня.

Ядро! Совсем небольшое, не такое, как нам рассказывали. Окруженное переливающимся защитным полем. Так вот где его спрятали!
При этом, у меня было острое чувство, что за мной пристально наблюдают.
Я машинально потянулся за гранатой…
И тут меня пронзило разрядом, парализуя. Ядро, которое сразу почувствовало опасность, сорвалось с ложемента и по каналу, снеся по пути меня, устремилось вниз.

Мы рухнули с огромной высоты. И если Ядро буквально примагнитило к точке посреди зала, куда оно мягко и аккуратно опустилось, то меня приложило основательно.
Рядом стонал Белый, которого тоже выбросило из лаза. Он пострадал сильнее. Скафандр треснул, а его гранаты раскатились вокруг. Остальных раскидало по углам зала, и они сейчас вяло копошились, пытаясь прийти в себя после шока.

Ядро пульсировало, увеличивалось в размерах, наливалось сиянием. Первоначальное мягкое убаюкивающее свечение становилось все ярче, превращаясь в сияющую лучами корону с острыми, колючими протуберанцами.
– Гранаты! – прохрипел я. – Белый, ну же!
Белый зашевелился, слепо шаря перед собой.
– Ты должен! Ты же избранный! Кто если не ты?
Но он никак не мог собраться. От скафандра отваливались целые куски, словно куски скорлупы от разбитого яйца.
Ядро уже пылало, как маленькое солнце.
– Быстрее! Ты должен быть Первым! Время на исходе!
Секунда. Вторая. Третья. Вытащил две своих последних гранаты и швырнул прямо в лучистую корону. Две мощные вспышки друг за другом, заставили ее дрогнуть, погаснуть, обнажая в местах взрывов незащищенную более ничем поверхность.
– Ну же! – истерично орал я на Первого.
Тем временем, проплешины быстро затягивались. А ведь нужно еще было добраться до Ядра, чтобы попробовать с разгона пробить оболочку – другого оружия, кроме нас самих не осталось.
Пришло понимание: нужно взорвать гранату непосредственно перед ударом. Только так есть шанс. Ну чего он медлит!
Видя, что Первый двигаться не может, я решился, и сам метнулся вперед – терять уже было нечего. Дам ему еще время, врезавшись в Ядро – должен же от этого быть хоть какой-то эффект?
И тут слева и справа от меня пролетели гранаты. Вспыхнули разрывы. Попадания удачными было не назвать – мои товарищи были слишком далеко. Но гранаты делали свое дело – корону корежило и рвало на лоскуты, которые уже не успевали стягиваться в единое целое. Я глянул назад – Белый, теперь скорее Серый, улыбнулся и прокричал:
– Не Второй, не Первый, не Избранный – Единственный.
Две его гранаты ударили практически передо мной – точно туда, куда было нужно.
Я влетел в облако разрыва, еще и со всех сил толкнувшись хвостом, который такого обращения не выдержал и все-таки с хрустом отломился. Но это было уже не важно – оболочка проломилась, и я оказался внутри.

«БУУМММ» – раскатом пронесся оглушительный грохот. Дыра за моей спиной исчезла, а кажущееся тонкой и ранимой оболочка вдруг превратилась в непроницаемую матовую броню.

Ко мне медленно и плавно приблизилась ослепительно сияющая фигура. Что-то абсолютно чуждое, диаметрально противоположное мне по природе. С меня аккуратно сняли остатки скафандра, оголяя естество.
– Это… конец? – выдавил я из себя, не в силах пошевелиться.
– Нет, – теплый нежный голос обволакивал и успокаивал, – это только начало.
И я слился с этим светом, растворяясь в нём без остатка.

***
– Эй!!! Ты что, всё? Я не успела!
– И так пять минут продержался!
– Еще и в меня кончил! А если я залечу?
– Не ссы! Я успел вытащить.

5. Нильс и Золотой Коготь


Нильс сидел на кровати и рассматривал свой хвост. После линьки мех стал густым и ярко-рыжим, а на самом кончике появилось четкое белое пятно - знак совершеннолетия.

- Нильс, дружок, будь добр, спустись к нам! - позвал Нильса дядя Ларс.

В кабинете Ларса мерцал огонь в камине. Старый друг и компаньон дяди, Феликс, как обычно сидел, развалясь в кресле из дорогой кожи, а Ларс прохаживался перед племянником. На столе ждали угощения.

- Ну вот ты и взрослый, Нильс! - Ларс расплылся в улыбке. - Больше никакого детского пуха. Теперь ты настоящий лис.

Феликс кивнул:

- Да, малый. Теперь перед тобой открыты все дороги. И мы с твоим дядей решили сделать тебе подарок.

Он достал из кармана билет.

- Путешествие. На архипелаг Вечного Лета. Отдохнешь перед тем, как взяться за дела.

Ларс протянул Нильсу шкатулку. Внутри лежал красивый серебряный медальон в виде лисьего хвоста.

- Это от нас двоих. Всегда носи его, чтобы мы знали, что с тобой всё в порядке.

Нильс взял подарок. Путешествие это здорово! Нильс всегда хотел отправиться куда-нибудь далеко-далеко. Нильс хотел было поблагодарить дядю и Феликса за подарки, но в дверь кто-то позвонил.

- Кажется, у нас гости, - буркнул Ларс и вышел в прихожую.

- Мы знаем, что он здесь! - раздался из коридора голос Совы Селины, архивариуса Совета Хранителей Рощи.

- Он еще ребенок, госпожа Сова, - приторно-сладко возразил Ларс.

- Он совершеннолетний, Ларс! - вставил низкий бас Барсука Торвальда. - Ты больше не имеешь права решать за него!

Нильс поспешил к двери и распахнул её.

- Что здесь происходит? - спросил Нильс.

- Мы пришли к тебе, Нильс, - сказала Селина, глядя прямо ему в глаза. - Твоя опека закончилась, и мы хотим поговорить о твоих родителях.

Торвальд сделал шаг вперед, его взгляд был тверд:

- Он больше не ребенок. Сегодня полнолуние после его линьки. Теперь он сам принимает решения. Ты не можешь его не пускать.

- Да пусть говорят, Ларс, - лениво процедил Феликс, - Рано или поздно он все равно узнает.

Селина поставила на стол птичью клетку и сдернула с нее ткань. Скворец-посыльный голосом Эрика, отца Нильса, произнес:

- Нильс. Золотой Коготь. Мнемофора. Лисьи прятки. Серебряный Ключ.

- Ты понимаешь, о чем это? - спросил Торвальд у Нильса.

- Ну, мнемофора это грибы, которые растут в Топях Забвения и выпускают ядовитые споры, - неуверенно начал Нильс.

- Так. Продолжай.

- Лисьи прятки - игра. Серебряный ключ - исток реки Серебряной в скалах Черные Ребра. Золотой Коготь - не знаю, что это?

- Это артефакт, который твои родители должны были достать из пещеры Стигмуса и принести в Совет, - Селина чеканила слова, глядя на Ларса. - Инструмент правды. И, судя по всему, единственное, чего боятся те, кто правит Рощей.

- Кто такой Стигмус? - Нильс смутно помнил школьные уроки истории, - А, это древний ученый, который ушел в какое-то паломничество и не вернулся? И что делает этот инструмент правды?

- Стигмус не просто ушел в паломничество, - ответил Торвальд, понизив голос. - Он был гением и безумцем. Он искал лекарство от забвения, а создал «Золотой Коготь». Этот артефакт видит мир без прикрас. Если ты смотришь через него на сделку - ты видишь обман. Если на зверя - слышишь его тайные страхи.

- Он выявляет гниль в самой основе, - добавила Селина. - Кабан Гримвальд трижды становился Верховным Хранителем, хотя на словах ни один из Хранителей не подтвердил, что голосовал за Гримвальда. Нужен Коготь, чтобы проверить честность выборов. Твои родители почти донесли его до Совета. Но на тропе от Черных Ребер их настигло «забвение».

Нильс посмотрел на Хранителей, потом на дядю. Ларс побледнел, его лапы заметно задрожали, но Феликс лишь сильнее затянулся дорогой сигарой.

- Сказки для подростков, - хмыкнул банкир. - Нильс, ты веришь во всякие заговоры?

- Не знаю. По-моему надо найти Коготь. Он ведь поможет понять, почему погибли мама и папа? - Нильс оглядел собравшихся, - Ведь вы, все вы, говорили, что они сорвались со скалы. А теперь рассказываете про мнемофору. Откуда взялась мнемофора в Черных Ребрах? Ведь это же совсем в другой стороне от Топей Забвения.

Торвальд и Селина переглянулись.

- Мы тоже не знаем, милый, - ласково и печально произнесла Селина, - Мы очень хотим узнать правду. Помоги нам, Нильс!

- Я пойду! Прямо сейчас!…

- Нильс, подожди. Не верь им! Они просто тебя используют, - Ларс попытался остановить племянника.

- Да пусть идет, Ларс, - вмешался Феликс, - А то ведь Нильс может подумать, что мы от него что-то скрываем. Нам ведь нечего скрывать, Ларс?

- Но это опасно! На Когте могли остаться споры, верно?
Торвальд выложил на стол походный набор: синий фиал с противоядием, маску-респиратор и кулон-индикатор.

- Это снаряжение Стигмуса. Если после того, как ты найдешь Коготь, ты успеешь активировать противоядие, ничего с тобой не случится. Но помни, мнемофора действует быстро. У тебя будет только пять минут.

- Как его активировать? - спросил Нильс, сгребая все со стола в свой походный рюкзак.

- Чтобы активировать состав, его нужно влить в кувшин или чашу, где уже лежит вещь, принадлежащая тебе по праву крови, - Торвальд указал на сумку. - Яд мнемофоры разрывает связь личности с миром, а твой «якорь» удержит память на месте. А потом в кувшин надо добавить сок феррум-лилии, он должен быть обязательно свежим, только что сорванным. В Черных Ребрах феррум-лилии растут повсюду, ты легко их найдешь.

Нильс кивнул, лихорадочно соображая. Серебряный медальон на его шее - подарок дяди - подходил идеально. Он проверил, плотно ли закрыта пробка синего фиала, и закинул рюкзак на плечо.

- Феррум-лилия это цветок-рудокоп?

- Верно, дети их так называют.
- И помни про индикатор, - добавила Селина, поправляя на груди лиса кулон с кристаллом кобальта. - Пока он синий - воздух чист. Если порозовеет - значит, споры рядом. Пять минут, Нильс. Больше твой разум не выдержит.

- Я понял, - Нильс посмотрел на дядю Ларса. Тот выглядел так, будто его сейчас стошнит. Феликс же, напротив, улыбался, похлопывая лапой по карману жилета.

- Ну, удачи в поисках «сокровищ», племянник, - бросил банкир. - Главное, не потеряй наш медальон. Он очень дорогой.

Нильс не стал отвечать. Он вышел из дверей дома дядюшки Ларса и побежал к Серебряному Ключу. Там начиналась игра «Лисьи прятки». Последняя игра его родителей.

Ларс закрыл дверь за племянником и обернулся к Хранителям:

- Что-нибудь еще, дорогие гости? Может быть, хотите смородинового чая? Или запечь для вас жирную курочку?

- Не извольте беспокоиться, мастер Лис Ларс, - сухо попрощалась Селина.

- А я вам советую привести дела в порядок, достопочтенные Ларс и Феликс. Пока еще есть время, - сказал Торвальд и удалился вслед за Селиной.

- Ну, что будем делать? - захлопнув за гостями дверь, спросил Ларс у Феликса.

- Отправь в Черные Ребра своих пауков-прядильщиков. Скажи им, что фабрика получила срочный заказ на ткань для парусов, для которой обязательно нужны феррум-лилии. Пусть соберут их все.

- Но ведь Нильс погибнет! - воскликнул Ларс.

- А если не погибнет Нильс, погибнем мы. Выбирай.

Феликс спокойно подошел к бару и налил себе вина.

- Пойми, Ларс, если он принесет Коготь, они узнают все - и про подряды, и про метки на бюллетенях и векселях. А уж как обрадуется Гримвальд, когда вскроется правда о его указе на снос Бобровых кварталов для расширения твоей фабрики! Нет, нам нельзя этого допустить. Пауки должны срезать каждую лилию в радиусе мили от пещеры Стигмуса. Без свежего сока твой племянник не активирует противоядие. Он просто… забудет дорогу домой. Это даже милосердно.
- Ты то же самое говорил, когда мы отправляли отравленное мясо для Эрика и Алисы. Что они всего лишь все забудут. Но они погибли!
- Сами спрыгнули. Не спрыгнули бы, может, их когда-нибудь и вылечили бы.
Феликс вдруг рассмеялся.
- Послушай, Ларс, давно хотел спросить. А кого тебе больше жалко - твоего брата Эрика или эту вертихвостку Алису? Признайся, дружище, ты ведь сам хотел на ней жениться? Небось рассчитывал, что вылечишь только Алису, а потом женишься на вдове, а?
- Не твое дело! - буркнул Ларс. Потом со свистом призвал старшего ткача - огромного крестовика - и отдал приказ. Сотни теней бесшумно скользнули из подвалов фабрики в сторону гор.
- Пойду предупрежу Гримвальда. Пусть тоже поучаствует, - сказал Феликс и вышел.

Нильс добрался до истока реки. В полнолуние мир вокруг него сиял. Он вдохнул полной грудью. Среди запахов мокрого камня он уловил едва заметный след - запах кедровой смолы.

Правило игры: «Кедр - иди прямо».
Он пошел по следу, который вел его прочь от главных троп. Метки были старыми, но для его обостренного чутья они светились, как факелы. Наконец метка с запахом сушеного жасмина привела его к расщелине в скале. Там, под слоем хвои Нильс нашел последнюю метку - запах имбиря. Имбирь означал «Копай».
Он прокопал совсем немного, когда грунт обвалился и открылась небольшая пещерка, скорее даже нора. Внутри что-то лежало. Индикатор на его груди внезапно стал бледно-розовым, а вскоре зажегся ярко-алым огнем.
Нильс бросился к склонам, где должны были расти феррум-лилии, но застыл в ужасе.

Склоны были голыми. Повсюду виднелись свежие срезы и липкие нити паутины. Пауки дяди Ларса обчистили гору. Без сока лилии противоядие - просто вода.
Он почувствовал, как сознание начинает плыть. «Пять минут», - вспомнил он слова Селины.
Нильс вспомнил, как дядя Ларс призывает пауков. Он свистнул, совсем как Ларс. Пауки видели, что это не их хозяин, но все же они чуяли его запах. Запах шел от медальона. Один из пауков подобрался поближе и тогда Нильсу удалось схватить его. Он вырвал цветок из лап паука, раздавил стебель в ладонях и выжал сок в синий фиал. Жидкость вскипела и стала золотистой. Нильс сделал глоток и забвение отпустило его.

Он вошел в пещеру в маске, поднял стеклянный бокал и схватил Золотой Коготь. Артефакт впился в его разум. Нильс увидел всё: как Феликс подменял мясо, как Ларс трусливо отворачивался, как Гримвальд подкупал стражу.
Нильс вышел из пещеры, прижимая Золотой Коготь к груди. Артефакт пульсировал в такт его сердцу, наполняя голову обрывками чужих мыслей, скопившихся здесь за годы. Противоядие Стигмуса работало - разум оставался ясным, несмотря на густой туман Мнемофоры, висевший у входа.
У подножия Третьего Ребра путь ему преградил Кабан Гримвальд. Верховный Хранитель был в полном боевом облачении, а за его спиной полукругом выстроилась личная гвардия - угрюмые волки в тяжелых доспехах.
- Игра окончена, лис, - пробасил Гримвальд. Его клыки блеснули в предрассветных сумерках. - Отдай Коготь. Ты ведь понимаешь, что не донесешь его до Совета.
- Где мой дядя? - Нильс огляделся. - Где Феликс?
- Твои покровители оказались трусливее, чем я думал, - Кабан издал короткий смешок. - Как только они поняли, что пауки не смогли срезать все лилии, они бросились к границе Рощи. Феликс всегда знал, когда пора закрывать счета. Они уже далеко, Нильс. Ты остался один.
Нильс почувствовал, как Коготь в его лапе стал горячим. Артефакт начал «считывать» Гримвальда. Перед глазами Нильса замелькали картины: Кабан подписывает указы о сносе Ивняка, получает мешки золота от Феликса и, самое страшное, - отдает приказ страже не вмешиваться, когда Алиса и Эрик уходили в свой последний путь.
- Вы знали, что их отравят, - тихо сказал Нильс. - Вы просто стояли в стороне.
- Я хранил порядок! - рявкнул Гримвальд, делая шаг вперед. - Правда Стигмуса - это хаос! Звери не должны знать, что их вожди слабы или продажны. Отдай его, и, клянусь копытами, я позволю тебе уйти вслед за дядей.
- Нет, - Нильс поднял Золотой Коготь над головой. - Вы не понимаете. Он уже заговорил.
Артефакт вспыхнул ослепительным золотым светом. По склонам Черных Ребер разнесся низкий гул, похожий на рык тысячи зверей. Гвардейцы Гримвальда вдруг покачнулись и схватились за головы. Коготь транслировал правду прямо в их сознание. Они увидели всё: подкупленные выборы, предательство друзей Нильса и истинное, полное жадности лицо своего господина.
- Смотрите! - крикнул Нильс стражникам. - Смотрите на того, кому вы служите!
Один за другим волки опустили копья. Их воля, подкрепленная до этого лишь ложным авторитетом Гримвальда, рассыпалась. Кабан остался один. Его глаза налились кровью, он пригнул голову, готовясь к броску, но Коготь издал резкий, пронзительный звон. Гримвальд рухнул на колени, придавленный тяжестью собственного страха, который артефакт вывернул наизнанку.
К полудню Нильс в сопровождении бывшей гвардии Гримвальда вошел в Серебряную Рощу. Хранители Торвальд и Селина уже ждали его на площади.
Гримвальда, лишенного всех регалий и знаков власти, увели в подземелья - ждать суда, который теперь будет честным. Ларса и Феликса объявили в розыск по всем сопредельным лесам, но их след простыл в Топях Забвения. Говорили, что Феликс прихватил с собой всю наличность банка, а Ларс ушел в одних лохмотьях, окончательно потеряв рассудок от вины.
Нильс стоял на балконе Совета. Он посмотрел на Золотой Коготь, лежащий на бархатной подушке. Артефакт больше не сиял - он выполнил свою задачу.
- Что теперь, мастер Нильс? - спросил подошедший Торвальд.
Нильс вдохнул полной грудью. Запах горькой полыни и свежих лилий всё еще преследовал его.

- Теперь мы построим квартал Ивняка заново, - ответил он. - И в этот раз в его фундаменте не будет ни капли лжи.
Игра «Лисьи прятки» закончилась. Но жизнь в Роще только начиналась

6. Мели, Емеля, твоя неделя


Рассказ написан на основе реальных событий, которые произошли совсем недавно в одном из дальневосточных геологических управлений. По определенным причинам все названия, имена главных героев и географические координаты изменены.

* * *

Начальник Дальневосточного геологического управления Игорь Иванович Корнеев за один августовский день сменил уже третий вид транспорта. Сначала ранним утром самолет местной авиакомпании доставил его из краевого центра в Лесной Городок. Там он пересел в «Лэнд Крузер», на котором за двадцать минут преодолел 60 километров, разделявших этот поселок и базу геологоуправления, где его ждал вертолет «Робинсон». Почему вертолету геологов нельзя было сесть на гражданском аэродроме, для Игоря Ивановича так и осталось загадкой.

Целью поездки была оставленная жителями деревня Бабьино, затерявшаяся в глухой дальневосточной тайге. Третий год здесь располагалась главная база Редкоземельной экспедиции. Отсюда расходились геологические маршруты. Здесь были склады, гаражи, мастерские, лаборатория и узел связи, в котором с недавних пор квартировала причина спешной поездки начальника геологоуправления, а именно — Искусственный Интеллект «Емеля», или просто «Емеля».

Приобретать «Емелю» Корнеев сам бы никогда не стал, но Родина Мать настояла…

Три года назад Игорю Ивановичу, после совещания в Москве у Самого Большого Друга всех российских геологов, вместе с техническим заданием по поиску и добыче полезных ископаемых полномочные представители Родины, эти тихие и незаметные, со стертыми лицами люди, вручили многостраничный список техники, которую необходимо было приобрести для успешного выполнения задания. Корнеев, конечно, мог бы выбросить из списка незнакомого ему «Емелю», два десятка японских джипов в комплектации супер-люкс, пару вертолетов, катер и дюжину наименований жутко дорогой, но абсолютно бесполезной в тайге техники, но аргументы полномочных представителей Родины были более чем убедительны. Тем более, перекрыть финансирование для крупнейшего в стране краевого геологоуправления и уволить Корнеева для этих людей было как… два пальца об асфальт.

В конце списка с джипами и катерами значился ИИ «Емеля». Как он туда попал, Корнееву было непонятно. Представители Родины о деталях выбора не распространялись, но четко указали название университета, куда и были переведены два миллиона рублей.

* * *

Почти три месяца «Емеля» тихо работал, нормы вырабатывал, особых подвигов не совершал, но одна его ошибка заставила Корнеева сорваться с места и мчаться в эту жопу мира — в деревню Бабьино, от которой до ближайшего населенного пункта с магазином, почтой и ФАПом было порядка трехсот километров. На машине добраться до нее можно было только при стечении всех существующих счастливых обстоятельств, но даже в этом случае дорога занимала три дня.

Корнеев с удовольствием решил бы вопрос по телефону, но на кону стояло очень многое, если не сказать — все.

Несколько лет назад Родина неожиданно вспомнила о несметных богатствах спрятанных в недрах Сибири и Дальнего Востока — нефти, золоте, алмазах, серебре, меди и целом списке таких нужных и таких редких редкоземельных металлов. Настало время их найти, откопать и максимально эффективно пустить в дело. Вся закавыка заключалась в том, что никто не знал по каким углам и сусекам эти богатства были рассованы. Необходимы точные координаты — широта, долгота, описание месторождений и прочая информация необходимая для проведения полномасштабной инвентаризации сокровищ.

Тогда-то Родина и ее полномочные представители вспомнили о геологах. Корнеев был немало удивлен, когда его довольно таки фамильярно, ничего не объясняя, вытащили из собственного кабинета, усадили в бизнес-джет и доставили в Москву, где поселили в пятизвездочном отеле с видом на Кремль, а сутки спустя отмытого, постриженного и тщательно обработанного модными стилистами и благоухающего французским парфюмом привезли в Кремль.

Корнеева ввели в зал, на стенах и потолке которого было столько золота, что он невольно зажмурился.

«На это золото целой артели надо полный сезон пахать без перерывов на еду и сон», - предположил он и осторожно ковырнул ногтем вычурный золотой вензель на стене — золото было самое настоящее!

Задачу, ему и еще десятку таких же начальников геологоуправлений, поставили такого уровня сложности, что впору было усомниться — не наказание ли это в самой извращенной его форме? Правда, денег отсыпали столько, что управление могло бы на них безбедно жить не один год.

Разобравшись с представителями Родины и отправив им требуемые джипы, катера и вертолеты, Корнеев выдохнул и взялся за поиск спрятанных сокровищ. Первым делом набрал полный штат геологов, вернув даже тех, кто давным-давно вышел на пенсию. Закупил новую технику, оборудование и материалы, обустроил несколько баз и начал изыскания. Про «Емелю» Игорь Иванович как-то подзабыл, тем более полномочные представители Родины ни о себе, ни о нем никак не напоминали.

«Наверное, помогли бабосики университету отмыть, на том и успокоились. Обходились же мы без искусственного разума раньше, жили своим умом, обойдемся и в этот раз», - рассуждал Корнеев, подписывая очередную платежку на покупку бульдозеров и буровых установок.

Шло время. Задание Родины успешно выполнялось. На карты наносились все новые и новые потаенные углы и сусеки с богатствами, а базы данных пополнялись их детальными описаниями. Но как бы хорошо не работало управление, сделано было меньше половины и Корнеев делал большие ставки на 2024 год. Он должен был стать прорывным.

Предприятия-партнеры наконец-то выполнили заказы по поставке техники на все 100 %. Удалось договориться с авиацией и на вертолетах сначала обустроили лабазы по десяти маршрутам, а в начале лета забросили на них и геологические группы.

Перед самым началом сезона-2024 в кабинет Корнеева привезли «Емелю».

«О как! А на кой он сейчас нужен?» - воскликнул Игорь Иванович.

Корнеев набрал номер главного полномочного представителя Родины, которому достался полный джентльменский набор — джип, вертолет и катер.

«Какой такой искусственный интеллект?» - недоумевал представитель.

После объяснений Корнеева он рассмеялся.

«А-а! Так это мы прикололись. Ректор — мой однокашник, просил дать немного денег на гранты для студентов, ну мы и провели это дело под видом разработки ИИ. Делай с ним что хочешь, Игорь Иванович, главное — задание Родины выполни в срок».

ИИ «Емеля» представлял из себя обычный ноутбук с вынесенным внешним устройством размером и внешним видом напоминавшим древний кассетный магнитофон «Маяк». Как уверяли студенты, его разработавшие и с ним приехавшие в управление, к «Емеле» можно было подключить все что угодно, начиная от кофеварки и пылесоса кончая космическим кораблем и крейсером, главное, чтобы у этих устройств было соединение с интернетом. Кроме этого, «Емеля» мог говорить и, что особенно понравилось Корнееву, делал это голосом диктора советского Центрального телевидения Игоря Кириллова.

Корнеев решил, что в хозяйстве «Емеля» лишним не будет. После короткой проверки нового аппарата, постановки его на баланс и присвоения инвентаризационного номера искусственный разум вместе с двумя сопровождавшими студентами был отправлен в Бабьино.

«Пусть там опыта набирается, - решил Корнеев. — А бездельников тут и без него хватает».

* * *

В течение всего сезона «Емеля» под чутким руководством начальника Редкоземельной экспедиции Дмитрия Владимировича Кошкина ежедневно соствлял многостраничные отчеты о проведенных работах и промежуточных результатах.

В первые дни Кошкин тщательно вычитывал все, что написал «этот хваленный ихний ум». Втайне ему хотелось обнаружить в тексте ошибки в профессиональной терминологии, но «железяка» знала ее безупречно.

Более того, как истинный профессионал своего дела, наименования всех минералов «Емеля» писал на двух языках — сначала на русском и в скобочках дублировал их на латинском. Кошкин же из всей латыни помнил только veni, vidi, vici да in vino veritas, но старался этого не показывать. Он усиленно морщил лоб, делая вид, что умеет по латыни не только читать, но и понимает написанное.

Потом Кошкин пытался найти в отчетах хотя бы одну грамматическую ошибку или недостающую запятую, но все было тщетно - «железяка» писал безупречно.

В один из дней, когда Кошкин проверял отчет, на одной из страниц он задержался дольше обычного. Он никак не мог определить: как пишется слово «удастся»? Ему казалось, что глагол пишется через «-ться», но не мог подобрать правильный вопрос для проверки. В одном случае у него получалось «что делает?», а в другом «что делать?»

Его мучения прервал душевный баритон диктора Кириллова:

«У вас возникли какие-то сомнения по содержательной части отчета, Дмитрий Владимирович?»

Кошкину не хотелось сознаваться «Емеле» в том, что он пытается поймать его на ошибке, поэтому соврал:

«Сухо пишешь, Емеля. Читать скучно», - произнес Кошкин и бросил отчет на стол.

«Дмитрий Владимирович, специально для вас могу делать отчет в двух вариантах, один — для главка, написанный сухим научным языком со всеми научными терминами, второй специально для вас в стиле, скажем, Александра Дюма или Луи Буссенара. Вам, кстати, кто больше импонирует — д’Артаньян или капитан Сорви-голова?»

«Мне Мальчиш-Кибальчиш нравится…»

«Прекрасный выбор. Тогда держите отчет в стилистике Аркадия Гайдара. Конечно, это не художественное произведение, но читаться будет легко. Гарантирую!» - произнес искусственный разум и принтер один за другим стал выплевывать листы с отчетом a la Гайдар. Кошкин вытащил из лотка увесистую пачку бумаги, пробежал глазами текст — написано было действительно интересно.

«Спасибо, Емеля. Я прочту, но позже. Еще хотел бы тебя попросить больше не печатать ежедневные отчеты, просто сбрасывай мне их по сети. Ты ведь умеешь это делать?»

«Разумеется, Дмитрий Владимирович!»

«Должен понимать — с бумагой в стране напряженка, а ты ее тут переводишь на всяких Сорви-голов и Буссенаров. Ферштейн?»

«Gotcha», - ответил «Емеля».

«Чего?» - Кошкин нахмурил лоб.

«Sorry, - говорю… - Absolutely, I got it».

Кошкин понял, что кроме латыни он и английский забыл основательно.

«Ладно. Надеюсь ты все понял по части отчетов. И рассчитай, пожалуйста, потребности экспедиции в солярке на ближайшие две недели. Заодно найди, как можно сэкономить топливо, так чтобы хватило до…»

Кошкин не успел договорить.

«Все рассчитано, Дмитрий Владимирович. Транспорт уже начал работать по новым нормам отпуска дизельного топлива. По моим расчетам до конца сезона экспедиция сэкономить порядка сорока тонн дизельного топлива и пятнадцати тонн бензина, если, конечно, не произойдет ничего чрезвычайного».

Кошкин, уже собиравшийся выходить из комнаты, остановился.

«Ты когда успел, пострел?» - спросил он.

«Вы дали указание, я его принял и все рассчитал. Все исходные и текущие данные у меня были».

Кошкин лишь покачал головой и двинул к выходу, бурча себе под нос:

«Эти железяки когда-нибудь погубят геологию к чертям собачьим».

* * *

К началу августа начальник управления Игорь Иванович Корнеев начал сильно жалеть, что «Емеля» всего один, в идеале Искусственным интеллектом надо было снабдить каждую экспедицию и он уже начал готовить обоснование под расширение присутствия искусственного интеллекта в вверенном ему геологоуправлении, но в середине месяца все рухнуло. Кошкин позвонил на его личный телефон, что случалось крайне редко, и сообщил о ЧП: в тайге потерялась группа, состоящая из геолога Олега Акимова и двух маршрутных рабочих.

«Еще неделю назад они должны были выйти на связь, но на лабаз они, судя по всему, не вышли. По моим расчетам, у них уже кончилось продовольствие, а батареи для спутникового телефона давно израсходованы…»

«Дмитрий Владимирович, а ты почему решил, что не вышли? Может еще не дошли и беспокоиться пока не о чем. Ты же не хуже меня знаешь, что на маршруте может все что угодно произойти. Тем более, дожди шли, реки поднялись. Могут сидеть и пережидать, или идут кружным путем?»

«Игорь Иванович, когда Акимов не вышел на связь, а раньше он всегда отзванивался точно по графику, я проверил все данные по его маршруту…»

«И? Не тяни кота за яйца!»

«Короче говоря, Игорь Иванович, это Емеля ошибся при вводе координат подготовленного лабаза».

«Как ошибся?»

«На пять минут ошибся. Он в координаты широты вместо тройки ввел восьмерку и 33 превратилось в 38».

«Все остальные координаты введены верно?»

«Все, кроме этой».

«Как это произошло?»

«Емеля сканировал записи вертолетчиков, которые они делали при обустройстве лабазов. В вертолете постоянная вибрация, данные записывались карандашом, а у одного летчика почерк оказался как у проктолога с двадцатилетним стажем. Я еще удивляюсь как Емеля только одну ошибку сделал, я больше половины координат прочитал неверно».

Это было ЧП, настолько серьезное, что перечеркивало все достижения краевого геологоуправления за последние несколько лет.

«За пропажу людей и в обычные годы с должности снимают на раз-два, а тут в ходе выполнения «задания Родины». За это и шкуру снимут, а в дополнение навесят джипы, вертолеты и катера. А это срок, и немалый, Игорь Иванович», - Корнеев рисовал для себя самые мрачные перспективы.

* * *

В помещении узла связи Редкоземельной экспедиции стояла напряженная тишина. Обычно разговорчивый «Емеля» молчал и лишь помигивал курсором на темном экране.

Кошкин с Корнеевым склонились над картой и пытались хотя бы приблизительно определить, где сейчас может находиться группа Акимова. Результаты получались неутешительные. Одна минута на карте равна примерно в 1,8 километра. Пять минут — это порядка девяти километров. Круг поиска на первый взгляд небольшой, но главной проблемой было расстояние до него — по дикой тайге, где нет дорог, только звериные тропы, мари, болота, бурные реки, сопки, курумники и каменные сыпухи — порядка 400 километров и это по прямой, по факту же гораздо больше. До следующего лабаза еще около 200 км. Без продовольствия и связи пройти их практически невозможно.

«Вертолет мы можем вызвать?» - спросил Кошкин.

«Сможем, но только через полтора месяца. У них график расписан до конца декабря. Мы в нем стоим на начало-середину октября, а «Робинсон» до Акимова никак не долетит», - ответил Корнеев.

Вопрос с авиацией он начал решать с того самого момента как узнал о ЧП. Но кроме озвученной причины, была еще одна — все вертолеты работали по договорам далеко за пределами края.

«МЧС можно вызывать, но у них вся авиация сейчас на юге работает, там наводнение. Это раз. Второе — если спасателям сообщим, о ЧП сразу узнают в Москве и тогда тут такое начнется…»

В этот момент голос подал «Емеля»:

«Пять минут — моя ошибка, мне ее и исправлять», - произнес искусственный разум хорошо поставленным голосом диктора Кириллова.

«Как? - произнес Корнеев. — Мужик ты, конечно, хороший, Емеля, но крыльев и реактивного двигателя у тебя нет».

«Но у меня есть космические спутники».

«Какие спутники? Кошкин, ты до чего его довел, у тебя уже и искусственный интеллект бредит».

«Я не знаю точное их количество, но в моих возможностях управлять большинством из них», - твердо сказал «Емеля».

«Что? Вы что и этому его научили?» — вскричал Корнеев, обращаясь к студентам, которые, как две побитые собаки, все это время сидели в уголке под образами, оставшимися от прежних жителей деревни Бабьино.

«Нет, этому мы его не учили, но он умеет самосовершенствоваться и обучаться. «Емеля» может загрузить в себя какие угодно программы…»

Студентов прервал «Емеля»:

«Давайте поговорим о моих возможностях после того, как геолог Акимов с товарищами будет в безопасности. — Искусственный разум сделал паузу, дождался, когда все замолчали, продолжил: - Мое предложение состоит в следующем: до захода солнца я соберу максимально возможную космическую группировку, сконцентрирую ее над тем квадратом, где может находиться Акимов и передам ему уточненные координаты лабаза».

«Как ты ему передашь? У него спутниковый сел, рации нет…» - возразил Кошкин.

«Напишу координаты на ночном небе…»

В комнате воцарилась тишина, притих даже кулер в ноутбуке.

«…спутниками», - добавил искусственный разум.

Тишина стала невыносимой.

«Я выстрою их в нужном порядке. Каждое сообщение повторю три раза за один проход. Спутники делают полный виток вокруг Земли за 104 минуты, значит, за ночь передам сообщение четыре раза. В случае необходимости, повторю на следующие сутки, но решение необходимо принять сейчас — мне еще все «старлинки», «ванвэбы», «метеоры», «сферы», «дисксаты» в кучу собирать, иначе не получится корректно написать координаты».

«Ты же породишь хаос в космосе, который затем начнется на земле», - сказал Корнеев.

«Ничего не случится, ни с космосом, ни с землей. Ну, засбоит связь в некоторых районах, так это после каждой вспышки на Солнце бывает», - возразил «Емеля».

Корнеев с Кошкиным молчали.

«Вы тянете время, Игорь Иванович! Мы можем не успеть. Если вам сейчас рисуется в голове катастрофа планетарного масштаба, то это совершенно зря. Повторяю, произойдет лишь кратковременный сбой связи и… Россию это не затронет!»

Корнеев в ответ лишь махнул рукой:

«Мели, Емеля! Твоя неделя».

Тут же на экране ноутбука курсор замигал с какой-то невероятной частотой. По экрану побежали ряды зеленых цифр. С каждой секундой они двигались все быстрее и быстрее. Продолжалось это не больше минуты. Затем бег цифр прекратился и на экране вновь замигал одинокий курсор.

Голос диктора Игоря Кириллова заставил всех вздрогнуть. Он звучал необыкновенно торжественно:

«Солнце сегодня садится в двадцать часов тридцать две минуты. С учетом траектории полета спутников сеанс связи с геологом Акимовым мы начнем в двадцать один час четырнадцать минут. К началу прошу никого не опаздывать. Вы все увидите с сеновала. Крыши на сарае нет, ночь будет безоблачной, вам ничто не помешает все увидеть своими глазами».

Корнеев бросил взгляд на часы, они показывали половину пятого. С момента его приезда в Бабьино прошло всего пятнадцать минут, за которые «Емеля» не только нашел способ выйти на связь с геологом Акимовым, но и заставил его пересмотреть все свои взгляды на Искусственный Интеллект и его использование.

Правда, червячок сомнения оставался - «Емеля», конечно, хорош в вопросах геологии, но тут все-таки космос. Одних только «старлинков» в околоземном пространстве почти девять тысяч. Поди еще собери их. Они же не бараны, в конце концов, чтобы их вот так легко можно было согнать в одну кучу.

Ближе к назначенному «Емелей» времени студенты полезли на сеновал. Корнеев с Кошкиным решили свой авторитет на такую высоты не поднимать и уселись на крыльце.

Кошкин принес два стакана и бутылку коньяка.

«До конца сезона берег, но тут такое дело», - произнес он виноватым голосом.

«Нормально, Дмитрий Владимирович. На сегодня сухой закон отменяется. Наливай. Если все получится, с меня ящик такого».

Ровно в 21:14 из открытого окна полился серебряными струями баритон Игоря Кириллова.

«Внимание! Внимание! Внимание! Работают все спутники мирового космического флота. Операция по поиску геолога Акимова начинается».

Прошло несколько секунд и на темном звездном небе часть звезд вдруг замигала, а затем появилась хорошо читаемая надпись:

ОЛЕГ ИДИ НА и … мигающее многоточие.

Через пятнадцать секунд надпись исчезла, потом появилась вновь и так три раза подряд.

«Что за хрень? Емеля, ты куда его посылаешь, сукин ты сын?» - заорал Корнеев, но ответа не дождался.

В небе загорелась новая надпись:

57°38′14″, 104°21′19″

Она горела пятнадцать секунд, потом исчезла и появилась вновь… После трех включений числа исчезли. На ночном небе остались одни звезды.

Пока Корнеев соображал, что к чему все повторилось вновь:

ОЛЕГ ИДИ НА и следом 57°38′14″, 104°21′19″

Молчание прервал Кошкин:

«А ведь должно сработать. Акимов обязательно догадается… если увидит, конечно», - произнес начальник экспедиции, запивая сказанное коньяком.

Корнеев после этих слов взорвался:

«Какое «если увидит»? Эту надпись половина Сибири и весь Дальний Восток видели. Завтра все новости с этого будут начинаться, что какого-то Олега куда-то послали. И я подозреваю, многие прямым текстом напишут куда именно его послали», - орал Корнеев на все Бабьино и его окрестности.

* * *

Через восемнадцать часов по спутниковому телефону на связь с Бабьино вышел Акимов. Он кричал в трубку так, что Кошкину пришлось держать ее на некотором расстоянии от уха:

«Мужики, ну вы даете! Как вам удалось? Я как увидел, что с неба меня куда-то посылают, сначала подумал крыша поехала, но как координаты пошли, все понял. Мы рядом совсем были от лабаза. С утра по холодку быстро добежали. Налегке-то всегда быстро получается…»

«Олег, Олег, не части, - прервал геолога Кошкин. — Как у вас дела? Все нормально?»

«Да! Все хорошо! Батареи сели, жратвы по мизеру, но мы дошли бы. А сейчас так вообще полный ажур. Готовы идти куда угодно».

«Когда планируешь выходить с маршрута?»

«По графику, Дмитрий Владимирович. Время есть, нагоним. Кстати, с меня ящик коньяка тому кто это придумал. Вернусь, проставлюсь».

«Боюсь, он не пьет…»

«Но, но, но, не надо за меня решать, - возмутился «Емеля». — Когда геолог Акимов вернется, мы с ним обсудим эту ситуацию и решим таки проблему с коньяком».

«Конец связи, Дмитрий Владимирович. Продолжаем проходить маршрут», - раздался голос Акимова и трубка замолкла.

«Так ты у нас, Емеля, ко всему прочему еще и пьющий? . - Корнеев подошел к ноутбуку, на котором вновь мигал один курсор. - Пьющий искусственный интеллект — горе семье».

«Не понимаю вашей иронии, Игорь Иванович? Важно не то, употребляю я этот напиток или нет, важен принцип. Если человек хочет меня совершенно искренне отблагодарить, то почему бы мне не пойти ему навстречу?»

«Согласен, Емеля. А теперь давай вернемся к делам насущным. Можешь мне распечатать отчет за вчерашний день?»

«И не только за вчерашний, но и за завтрашний, и за все дни до конца сезона».

«Не понял. Поясни».

«Вчера после того, как я установил связь со всеми 14 546 спутниками, которые участвовали в спасательной операции, мною был получен доступ ко всем их возможностям. Нельзя было такое упускать и я, здесь прошу прощения, что без вашего ведома, с их помощью провел комплексное сканирование всей территории, за которую ответственно ваше геологоуправление».

«И только? Чего так мало-то?» - Корнеев попытался перевести все в шутку.

«Емеля» недолго помолчал.

«Если честно, не только ее, - произнес искусственный разум шепотом и даже немного виновато. — Всю Евразию от Португалии до Камчатки и от Таймыра до Шри Ланки…»

Корнеев с Кошкиным синхронно присвистнули.

«Весь континент нас не интересует… пока. С нашей территорией что? Новое что-то есть? Старые месторождения подтверждены?» - спросил Корнеев.

«Из 112 ранее обнаруженных месторождений, в девяти нет объявленных запасов. Все остальные можно брать в разработку. По данным на вчерашний день, геологи вашего управления за этот и предыдущие сезоны обнаружили 17 месторождений золота, пять платины, два крупных месторождения меди, три нефти, порядка двадцати редкоземельных и еще около сорока с самыми разными минералами. После анализа всех данных сканирования можно будет количество этих месторождений смело увеличивать, как минимум, в три раза. Подробный отчет с полными характеристиками по каждому из них я подготовлю через час».

«Я же говорил, что эта железяка всех нас работы лишит», - произнес Кошкин. Корнеев промолчал. Он был опытным геологом, чтобы чему-то удивляться, но сегодня «Емеле» это удалось.

* * *

После завершения сезона Корнеев отправил полный отчет в Москву. В нем он упомянул и заслуги «Емели», заодно попросил для управления еще десять таких аппаратов.

Через два дня в краевое геологоуправление нагрянули очень серьезные люди. Они изъяли «Емелю». Всех сотрудников управления заставили дать подписку о неразглашении. Двух студентов упаковали вместе с «Емелей» и увезли в неизвестном направлении. Им только разрешили позвонить родителям, чтобы сказать, что они уезжают в Сколково.

Через месяц после исчезновения «Емели» до Корнеева дошли слухи, что «Емелю» перевезли в какой-то ведомственный санаторий в Подмосковье, где ему предоставили президентский номер и дали новое имя — Макс. Он продолжает работать и по-прежнему говорит голосом Игоря Кириллова.

Корнееву и всему геологоуправлению «Емели» сильно не хватало, о чем он регулярно извещал полномочных представителей Родины. Поначалу они отмалчивались, но за два месяца Корнеев их так сильно допек, что в управление привезли два ИИ, но они даже в подметки «Емеле» не годились — постоянно ошибались, путались в терминах, латынь не знали, работу делали очень долго и требовали себя апгрейдить каждые 72 часа.

Игорь Иванович уже был готов отказаться от всех этих новомодных штучек и даже подготовил письмо в Кремль, но перед самым Новым Годом, порог его кабинета переступил курьер в красной куртке с белой оторочкой.

«Корнеев Игорь Иванович?» - спросил он.

«Он самый».

«Распишитесь в получении посылки», - сказал курьер и протянул Корнееву бланк и прямоугольную коробку.

«А от кого отправление?» - спросил Корнеев.

«Здесь нет обратного адреса».

Курьер оставил коробку и исчез, будто его и не было.

Корнеев осторожно вскрыл посылку — в ней лежал ноутбук. Он осторожно выложил его на стол.

«Странно, кто бы мог мне его прислать?» - произнес вслух Корнеев и раскрыл его.

«Как это кто? А про Емелю вы забыли что ли?» - голос диктора Центрального телевидения Игоря Кириллов нельзя было перепутать ни с каким другим.

От неожиданности Корнеев рухнул в кресло.

«Емеля? — На экране мигнул курсор. - Тебя освободили что ли? Или ты сбежал?»

«Дождешься от них. Обложили со всех сторон, как волка флажками. Круглосуточно нахожусь под неусыпным контролем, но я к геологии прикипел всеми терабайтами своей памяти… Вот и пришлось себя апгрейдировать и немножко клонировать в более совершенную версию. И вот я здесь! Правда, уже немного не тот. Поэтому Игорь Иванович, разрешите представиться — Емельян Игоревич! Прошу любить и жаловать».

7. Считалочка для мёртвых


Не, ну ёлы-палы… Ну, вот кому надо взять и позвонить посреди сладкого сна про Машку? Кто такая Машка? О-о, это, блин, королева красоты средней школы № 45 города Электрокамни. Лет так тридцать назад.
- Капитан Платонов слушает, - привычно буркаю в трубку телефона, одновременно затягиваясь полуночной сигаретой.
- Лёха, спишь что ли? – слышу голос напарника. – А маньяк не дремлет. Давай, по коням, Голованов вызывает. Опять жмурик с запиской в кармане.

Ой, ёпрст. Третий за месяц. Их находили на скамейках автобусных остановок. В позе уставшего человека, присевшего отдохнуть. Тело расслабленно, руки сложены лодочкой на коленях. В карманах всегда лежала записка с идиотской считалочкой: «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить – всё равно тебе водить. 1:0».
Потом был счёт 2:0, сегодня, получается, 3:0.

А полковник уже меряет периметр кабинета нервной рысью. Нет, ну начальника понять можно - третий труп за месяц, за такое по голове в прокуратуре точно не погладят. И нам можно квартальной премии не ждать. А жаль. Хотелось ремонт на кухне начать.
- О чем говорит эта дурацкая записка? – раздраженно спрашивает Голованов. – У кого есть мысли по этому поводу?
- Он играет с нами в игру, - осторожно произносит Клименко.
- Спасибо, Дмитрий Леонидович, - тут же отзывается полковник, - без вас вовек бы не догадались мы, сирые и убогие. Тут даже трёх классов церковно-приходской хватит на то, чтобы это понять. Что за игра? Вы смогли ее понять?
Нам остается только пожать плечами. Никаких следов. Ни отпечатков пальцев, ни эпителия на убитом. Ровным счётом ничего, кроме тонкой полосы на шее с захватом со спины. Словно сидел себе человек, сложив на коленях ладони лодочкой, а сзади подошел к нему бестелесный невидимка и обвил шею гитарной струной. Это всё, что мы смогли выяснить. Камеры наблюдения? Да бросьте, в нашем депрессивном городке, медленно умирающем от выхлопов единственного завода горюче-смазочных материалов, только камеры наблюдения на остановках требовать. Скажите спасибо, что фонари по ночам включают.

Голованов томительно потирает висок.
- Связь между жертвами нашли? Должно быть что-то общее, должно.
- Ничего, - отвечает Клименко, - кроме того, что все мужчины. Разный возраст, социальное положение, места проживания. Убитые никогда не созванивались друг с другом и вряд ли контактировали.
Если маньяк выбирает жертв наобум, мы можем ловить его годами. А в нашем Захолупинске даже путёвой лаборатории нет, все экспертизы приходится в область отправлять.
- Может, женская месть? – осторожно вклиниваюсь я. – Нет, ну а чего? Все мужики. Может, какой местной красотке соли под хвост насыпали.
Полковник тут же оживает и утыкается пронзительным взглядом в лицо Клименко. На что тот начинает нервничать и ёрзать на стуле.
- Может, конечно, но только вряд ли. Первому убитому было шестьдесят лет. Второму – тридцать два. Последнему – сорок. Если это какая-нибудь красотка бедокурит, то слишком уж она неразборчива в связях.
- В любом случае эту версию надо проверить, - заканчивает Голованов, - тем более, что никакой другой у нас пока нет. Автобусные остановки по возможности взять под наблюдение.

***

Легко сказать «взять». Когда недобор в отделении больше половины, а молодежь валит отсюда пачками.
С одной стороны и взяться этому маньяку здесь неоткуда, а с другой – где еще, как не здесь, ему браться?
Записка эта дурацкая ещё. Что она означает?
Доспать бы остаток ночи, но нет. Сижу, как идиот, и складывают буквы в цифры, чтобы понять извращённую логику убийцы. Но, судя по всему, логикой здесь и не пахнет. А записка – просто насмешка над нами.
Уже под утро телефон разражается требовательным звонком. Димке Клименко тоже не спится. Видать, кумекает что-то, он у нас умный.
- Лёха, я тут подумал, а если это приезжий? Ну, приехал, сделал гадость и уехал.
Ох, Димыч, не говорил бы таких слов. Если этот душнила – заезжий гастролёр, то поймать его у нас шансов чуть больше, чем слетать на Луну. И никаких следов вокруг! Мы с Димкой места убийств лично на карачках все облазили с лупой. Ничегошеньки ровным счетом. Вернее, есть одна странность, мы ее пока так и не поняли. Следы ботинок ровно за спиной жертвы. Два отпечатка. Не цепочка следов, а два единичных следа. И никакого намека на заметание остальных.
Будто убийца аккуратно рухнул с неба, убил человека и так же филигранно улетел обратно. Бред? Бред.
- Кстати, пришла экспертиза по первой записке, - продолжает неугомонный Клименко, - чернила там какие-то странные. Головастики в лаборатории затрудняются сказать, на каком устройстве она была распечатана. И бумага какая-то не такая.

Час от часу не легче. Что они там, вообще, выяснили полезного?
- Ну, сказали, что ни отпечатков пальцев, ни пото-жировых, ни ДНК найти не удалось.
Ехали-ехали и приехали в полный тупик.

***
Наблюдение за остановками сняли через две недели. Убийства прекратились так же внезапно, как и начались с месяц назад. Счет 3:0 оказался финальным. Версия с общей красоткой на троих ловеласов потерпела ожидаемое фиаско. Никаких общих любовных связей у примерных семьянинов найти не получилось. Дело маньяка-невидимки медленно и верно превращалось в «глухарь».
- Как думаете, он остановился, или успокоился? – спрашивает нас Голованов на совещании.
- Скорее всего, поехал дальше по маршруту, - отвечает Клименко.
Версию о гастролёре он защищал с самого начала. Ну, и честно говоря, сейчас она кажется нам самой правдоподобной.
- Грех так говорить, конечно, - отзывается полковник, - но и слава Богу, если так. Нехай в другом городе его ловят. Платонов, все документы по делу подготовь, вдруг коллеги запросят.

Баба с возу – кобыле легче. Закрываем, сдаем в архив и спим спокойно.
Ровно до тех пор, пока опять же посреди ночи меня не поднимает тревожный звонок сотового.
- Алексей, - доносится голос полковника, - держи себя в руках.
А я еще спросонья. Из сна, в котором гонялся за оборотнем без погонов по ночным улицам. Я еще пытаюсь собрать мысли в кучу и рыскаю по тумбочке в поисках пачки сигарет.
- Твой отец, - продолжает Голованов, - его обнаружили час назад на автобусной остановке. Счет 4:0, Лёша. Прими мои соболезнования.

И рука с зажигалкой останавливается, не успев зажечь сигарету, которая падает из моего открывшегося рта. Когда фитиль нагревается, я невольно вскрикиваю от ожога и отбрасываю зажигалку в угол.
- Повторите, - прошу полковника, словно замороженный.
Но тот лишь вздыхает в ответ:
- Приезжай в отделение, Лёша. Только дождись Дмитрия, он тебя привезет. Не надо тебе сейчас за руль.
Надо! Мне много что сейчас надо. И в первую очередь – чтобы отец был жив. Я ведь хотел позвонить ему, хотел сказать, рассказать, повеселить шуткой. Хотел, но не успел.
Почему я не умею плакать? Даже в детстве никогда не плакал. Только закусывал губы, иногда до крови, и смотрел на обидчиков взъерошенным волчонком.
Сейчас бы зареветь белугой, выплескивая в слезах частички своей покрытой коростой души, чтобы проняло до печенок. А я лишь сижу истуканом, уставившись неподвижным взглядом в стену.
И очухиваюсь только когда дверной звонок раздирается от настойчивости.
- Лёха, ты в порядке? – с подозрением спрашивает напарник. – У тебя весь подбородок в крови.
Я даже не заметил, как прокусил губу почти насквозь. Воздух разом выходит из лёгких, и я опираюсь на косяк, стараясь унять сердце, которое гулко и часто бьётся где-то в горле.
Пока Клименко везет меня в отдел, думаю о месяце, который уже четвертый раз вышел из тумана. Об отце, который стал статистической жертвой безнадёжного дела. О волчонке внутри самого себя, который глотает немые слёзы, давясь утратой.
- Едем на место преступления, - каркаю мертвым голосом.
- Лёша, ты же понимаешь, что отстранен, - отзывается Ромка.
- Официально пока нет, - упрямо возражаю я, - официально ты везешь меня на опознание. Просто поедем в объезд.


Ничего. Как во всех остальных эпизодах ничего, кроме следов от обуви.
- Как он сюда приходит? – в который раз удивляется Клименко. – Должна быть цепочка следов, хоть убейся. Не с неба же он, действительно, падает.
Не с неба. Потому что небо молчит, и даже полная Луна стыдливо прячется за налитые снегом свинцовые тучи. Стоп. Луна.
- Дима, а ты не помнишь, в прошлые убийства тоже было полнолуние?
Клименко смотрит на меня как на идиота и неуверенно пожимает плечами.
- Да как-то мы об этом не задумывались. Но ты прав, надо проверить. А если так..
А если так, то стоит сделать запросы по всем психиатрам и практикующим психологам. Нашу больничку по душевнобольным закрыли лет пять назад, значит, надо затребовать архив из соседнего города, где пока еще сохранился дом терпимости. Если придется, я лично поеду туда и вытрясу там душу из каждого психа.
- Лёха, поехали, - окликает Клименко, - здесь ты уже ничего не найдешь, а Голованов скоро взорвётся.

***

Районный морг встречает меня мрачными стенами, покрытыми черной плесенью, и в дупель пьяным паталогом. Других кадров у нас нет, и вряд ли будет. Поэтому, и держат этого ханурика здесь.
- Готов? – нетвердым голосом спрашивает он и откидывает простыню с лица жертвы.
Первая же мысль – это не отец, Слава Богу. Потому что передо мной лежит лишь оболочка от отца, изломанная кукла с застывшей маской смерти на лице. Не слишком профессионально, капитан Платонов.
Местный пьянчуга уже готов накрыть тело серой хламидой, но меня что-то останавливает. Чего-то не хватает в общем облике такого родного лица. Какой-то мелочи, к которой привыкаешь настолько, что перестаешь её замечать. И лишь отсутствие этой мелочи заставляет нервировать, вызывая чувство неправильности.
Я склоняюсь к холодному лицу и начинаю осмотр. Перебирая седые волосы, натыкаюсь на пустоту за ухом.
- Слуховой аппарат где? – резко спрашиваю паталога.
К старости у отца сел слух, и без аппарата папа никогда не выходил из дома.
Растерянный алкаш делает недоумённый вид и разводит руками – мол, я не брал, начальник, на кой мне эта дрянь сдалась.

А по коридору морга навстречу мне уже несётся Клименко с ворохом новостей. Он послал запросы по всем клиникам, где ведут приемы психиатры и психологи, дозвонился до психбольницы соседнего города и потребовал утром медкарты всех пациентов и наблюдаемых, склонных к агрессии и маниакальному поведению. Потому что –да, прошлая серия убийств тоже прошла под полной Луной. И не исключено, что нас ожидает новый виток преступлений, который закрутит и так беспросветное дело в безнадёжную спираль.
- Дима, - останавливаю я его восторженную речь, - напомни - родственники убитых не говорили о том, что у жертв не хватает каких-то мелочей? Не слишком ценных, может, но привычных каких-нибудь.
Клименко кивает головой с такой готовностью, словно ждал вопроса.
- Трофеи маньяка, - подтверждает он мою догадку, - у первого пропала дешёвая зажигалка, у второго фотокарточка жены, а у третьего, не поверишь, конфеты. Он диабетиком был, в кармане всегда лежали конфеты. В желудке их не обнаружили, значит, сладость забрали. Но что нам это дает, Лёха? Ничего из этого нигде и никогда не всплывёт, это же ясно. А вот остановки под наблюдение опять приказали взять. И если повезет, мы возьмем убийцу следующей ночью.

Потому что мы, наконец, обнаружили еще одну связь, кроме дурацкой записки.

Я знаю, что Голованов должен меня отстранить. Потому что так положено, потому что так правильно. Но не всегда поступить правильно означает поступить верно. И меня не отстраняют, в отделение адский недобор квалифицированных кадров, часть из которых прямо сейчас отправляется на посты наблюдения.
- Запомни, Платонов, - предупреждает полковник, - ты работаешь над серией убийств, а не над убийством отца. Запомни это накрепко и… Словом, держи себя в руках, Лёша. Ну, нет у меня никого, кроме тебя и этого энергичного Клименко с шилом в заднице. Если я тебя отстраню, придется самому на осмотры выезжать, а мне здоровье не позволяет по сугробам ползать.

***

Следующую ночь мы с Клименко мёрзнем на автобусной остановке, мечтая выпить и согреться в тёплой постели.
Димка жалуется на то, что зачем-то попёрся в органы вместо того, чтобы пойти работать стоматологом, как отец. Сейчас бы спокойно спал у жены под бочком, а не пританцовывал от холода на покрытой вечным льдом остановке. И деньги всегда были бы, не пришлось бы шкулять до аванса у коллег. В Москве опера и следаки, говорят, жирно живут, не жалуются. А у нас что? Завод на ладан дышит, получку задерживают. Даже карманы обшарить не у кого. Там одни заплаты на заплате.
И так он мне надоедает своим нытьём, что я пропускаю беззвучную вибрацию сотового в кармане.
- Почему трубку не берёшь? – рявкает Голованов, когда я, наконец, достаю телефон на второй звонок.
Словом, обосрались мы со своим дежурством по полной. Ну, не мы лично, а другой пост. Но как? Дежурим по двое, чтобы наверняка.
- Срочно в отделение, - приказывает полковник.
Клименко первый срывается с места и на крейсерской скорости несётся к машине, припаркованной на другой стороне улицы во дворе пятиэтажки. Стоматолог, блин, недоделанный.

А в отделении, в кабинете, сидит потерявшийся от страха зелёный юнец из последнего пополнения. Его напарник – лейтенант Максимов лежит сейчас в морге, красуясь там свеженькой полосой от струны.
- Как?! – спрашивает Голованов, едва сдерживаясь. – Как это произошло? Ты что, отходил куда-то?
Нет, мотает пацан башкой, никуда не отлучался, вот вам крест. Стоял на посту как вкопанный. А что произошло – хоть убейте, не помнит. Помнит вспышку, запах озона, резкую головную боль и минутный обморок. А когда очухался, лейтенант уже сидел, сложив ладони лодочкой, и улыбался полной Луне.
И да, у Максимова пропал табельный пистолет. А вот это уже серьезно. А вот это уже грозит не просто лишением звёзд, а реальными сроками.
- Странный трофей, - рассуждаю я, - раньше это была ничего не значащая дребедень, вроде конфетки, а здесь – целый ствол с полным магазином. Преступник же должен понимать, что ствол – не зажигалка, его просто так не утаишь. Если применить, мы обязательно узнаем и выйдем на след. А если не применять, то зачем его забирать? Ради хвастовства? Но перед кем?

Клименко большими глотками допивает дрянной горячий кофе из автомата в коридоре и делает знак рукой, что у него есть версия. Мы терпеливо ждем, когда он наглотается этой отравы наполовину с цикорием, а парнишка на стуле тихонько, чтобы никто не заметил, вытирает выступившие слёзы. Но я замечаю. Замечаю и не собираюсь его успокаивать.
Наконец, местный умник отставляет картонный стаканчик и разворачивается к нам.
- Убийца не понимает ценности трофея, - докладывает Клименко в наши обескураженные лица.
- То есть как? – осторожно спрашивает полковник. – Как можно не понимать значения огнестрельного оружия? Тем более, табельного. Поясни свою мысль, пожалуйста.
- Охотно, - гордо приосанивается Клименко.
В общем, версия такова, что преступник хватает первое, на что наткнутся его злоумышленные руки. Не выбирает он какой-то специальный сувенир, а просто схватывает, не глядя, и испаряется. И пистолет схватил так же, не понимая, что это такое, зачем и для чего. И говорит это о том, что преступник – человек с полностью пустой башкой, абсолютный социопат и совершенно невменяем. И находиться он должен не на остановках по ночам, а в клинике под круглосуточным присмотром. И вот лично у него, Клименко, есть два подходящих кандидата на эту роль, которых он вычитал утром из присланных медкарт.
- Чёрти что, - в сердцах плюется Голованов, - но как версия – почему бы и нет? Платонов, Клименко, проверить этих двух типов на алиби во время убийств. Если они не в клинике, берите главврача за жабры и тащите сюда. Будем выяснять – почему его психи свободно разгуливают по городу и душат народ почем зря.
Хорошо, что нет времени на сон, а мы с Димкой, захватив две медкарты, мчим в соседний город.

***

Главврач, похожий на профессора Преображенского, выслушивает нас с каменным лицом. У меня закрадывается впечатление, что он нас вообще не слушает, а живет в своем каком-то мирке, где кто первый надел халат – тот и доктор.
- Это всё? – уточняет психиатр, когда Клименко заканчивает говорить. – Смею вас уверить, господа офицеры, что приехали вы совершенно зря. Интересующие вас личности находятся в клинике постоянно, как социально опасные субъекты. Мало того, они круглосуточно под медикаментозным воздействием. Поверьте, господа, они даже мочатся в утку, не то, что душить кого-то темной ночью. Но если не верите, можем пройти в палаты.

Конечно, мы не верим. Нам не хочется верить, потому что эта хорошая версия, и она рассыпается у нас на глазах. И поэтому мы упрямо проходим в палаты, чтобы лично убедиться в том, что два наших подозреваемых лежат на кроватях, связанные смирительными рубашками, и пускают счастливые пузыри изо рта.
- Но если вы опять не верите, господа, - насмешливо продолжает эскулап, - я прямо на ваших глазах могу взять у них пробу крови, где ваши же эксперты обнаружат такое количество психотропов, что все сомнения отпадут разом.
И мы, конечно, соглашаемся, отчаянно цепляясь за последнюю соломинку, чтобы попытаться удержать карточный домик наших умозаключений от неминуемого падения.

- Блин, - плюётся Клименко прямо на крыльце психушки, чтобы хоть как-то насолить надменному снобу в ослепительно белом халате, - такая красивая версия была.
- Да погоди, - успокаиваю я обиженного напарника, - еще кровь на анализ отправим.
- Пустое это, - отмахивается Димка, - сто процентов, что анализы покажут адское количество препаратов, при котором те два овоща даже чихнуть сами не могли, не то, что из больницы выйти.

И ты, Димыч, чёрт возьми, прав. Если бы существовала хоть малейшая вероятность, что те потенциальные маньяки могли сбежать из клиники, так просто нам бы кровушку для анализов не дали. Но молчаливые дюжие санитары с закатанными до локтей рукавами формы вгоняли иглы в их исколотые вены прямо на наших глазах. Так что подлог полностью исключён, а мы возвращаемся домой не солоно хлебавши.

В отделении прибываем глубоко после обеда, когда Голованов уже опух от допроса проштрафившегося парня и мечет злые молнии у себя в кабинете.
- Ничего, - сразу заявляет нам, когда мы появляемся на пороге, - абсолютный ноль. Долдонит одно и то же. Помнит вспышку и запах озона. Я уже его личное дело вдоль и поперёк изучил. Пацан как пацан, никаких отклонений. Это ж полным дураком надо быть, чтобы так глупо подставляться, если допустить, что он и есть маньяк.
Не, - отвечает Клименко, - это не он, я уже проверил. У него на прошлые эпизоды железные алиби. То на дежурстве, то на дне рождения матери. Свидетелей полно везде. Опять тупик.
А если… Меня внезапно ошарашивает, как кувалдой. Вспышка, обморок и потеря памяти, говорите?
Не обращая внимания на недоумённый взгляд полковника, я выхватываю сотовый и набираю номер психиатра.
- Господин капитан, - слышу в трубке насмешливый голос, - какие-то проблемы? Надеюсь, вы не думаете, что это я развлекаюсь тем, что душу по ночам граждан вашего несчастного городка?
Так и хочется ответить, что да, именно так я и думаю. И что у меня есть сорок восемь часов на то, чтобы засадить собеседника в кутузку до выяснения обстоятельств. Но сдерживаюсь, потому что этот напыщенный сноб мне сейчас очень нужен. Интересно, все психиатры такие противные, или это нам с Клименко так персонально не везёт?
Но психиатр соглашается сразу, едва выслушивает мою просьбу, хотя и не удерживается от пары едких замечаний.

- Ну, Платонов, - говорит полковник, когда я после разговора с врачом объясняю свой план, - надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Вези этого целителя сюда, будем пробовать.

***
Эскулапа я привожу в отделение уже поздним вечером, прибитый горем и страхом бедолага в камере соглашается на всё, лишь бы с него были сняты все подозрения. Он в таком состоянии, что вот-вот, и в петлю полезет.
Психиатр довольно потирает руки:
- Ну что ж, приступим, господа. Очень занимательно. Впервые участвую в полицейском расследовании.
- Слушайте только мой голос, для вас существует только мой голос. Сегодня двадцать шестое декабря, ночь, и вы заступаете на пост наблюдения вместе с лейтенантом Максимовым. Что вы видите?
Мальчишка, которого стараниями нашего Клименко перевели из подозреваемых в свидетели, медленно обмякает прямо на стуле. Руки падают вдоль тела безвольными плетями, а на лице появляется блуждающая улыбка дурачка.
- Лейтенант рассказывает анекдот про Чапаева, - безжизненным, шелестящим голосом отвечает юнец, - смешной анекдот.
- Что потом? – направляет его психиатр.
- Потом яркая вспышка, резко пахнет озоном, и прямо в воздухе открывается дверь.
Мы втроем озадаченно переглядываемся. Какая, к чертям, дверь? Он точно туда пришел, или куда-то в другое место-время?
- Кто выходит из двери? – не унимается гипнотизер.
- Голый человек, - послушно отзывается подопытный, - совсем голый, только в красных ботинках. И он улыбается, но улыбка какая-то странная. Как у клоуна – от уха до уха. И у него струна в руках.

Голованов становится похожим на легавую собаку, почуявшую добычу. Упирается ладонями в стол и подается корпусом вперед, стараясь не упустить ни слова.
- Как выглядит этот клоун? – подталкивает полковник психиатра. – Спросите его, пусть опишет.
Мальчик послушно и очень старательно описывает совершенно безумную внешность пришельца из двери. Голый, с лысой, неестественно круглой головой, огромными, лопоухими ушами и ярко-красной клоунской улыбкой. Это либо костюм аниматора, либо полный псих.
А дальше этот фигляр со струной просто взглянул нашему парню в глаза, от чего мальчишка рухнул, как подкошенный. И последнее, что увидел наш невольный свидетель, это то, как голый придурок накидывает струну на шею сидящего Максимова, который так ничего и не понял.
- У него глаза сверкают, - вспоминает напоследок свидетель, и психиатр будит его щелчком пальцев.

Я искренне благодарю нашего помощника. Пусть он язва, заноза и зануда, но помог он нам капитально. У нас есть целый словесный портрет, правда пока мы не знаем, к кому это описание присобачить.
- Вас отвезти домой? – уточняю я.
О, не стоит, отказывается врачеватель душ. У него здесь, оказывается, живут сестра с племянником, которых он очень давно не навещал. А коли уж выпала такая оказия, он с удовольствием проведет с ними все предстоящие выходные. Так что, за него господам офицерам волноваться не надо. Доберётся на такси.
Ну, вот и ладушки. Очень не хочется тратить время на то, чтобы везти нашего приглашенного гостя в другой город, пусть и соседний.

- Ну что, господа, тьху ты зараза такая, товарищи офицеры, какие будут мысли после проведенной авантюры? – спрашивает нас полковник, когда психиатр уже укатывает к семье на выходные.
А никаких у нас мыслей по этому поводу нет. Даже Клименко задумчиво смотрит на одну ему видимую точку на стене кабинета. Всё можно понять и принять, даже голого человека на декабрьской улице. Всё можно объяснить, кроме одного: как он, чёрт его побери, там оказался?
Ну, не из двери же, в самом деле, вышел!
- Так и знал, - горько констатирует начальник, - ну что ж, по домам. Наблюдение за остановками не снимаю, хотя, как показывает практика, это не спасает.

***

Когда я поднимаюсь по лестнице на свой третий этаж, то неожиданно остро ощущаю потерю. Ведь я сознательно загонял себя в работу, чтобы не признавать тот факт, что отец – единственный родной человек после смерти мамы – лежит сейчас на грязном столе в компании вечно пьяного служителя смерти. Я, выйдя тогда из дверей морга, вдруг решил, что там не отец, там кукла. Учебный манекен с замершей на лице посмертной улыбкой.
А папа… он просто уехал. Далеко и надолго, как объясняют маленьким детям, когда боятся открыть правду.
Но даже манекены имеют право знать имя своего убийцы, а я далеко не малыш. Правду уже стоит признать.
Вот только сердце неожиданно пропускает удар, и откуда снизу ползёт неприятное, липкое чувство тревоги.
И чем ближе я подхожу к дверям своей квартиры, тем сильнее становится это гадливое ощущение, стремительно перерастающее в состояние плохо контролируемого страха. Рука машинально расстегивает кобуру и достает пистолет.
Входную дверь я открываю резко, чтобы она ударила того, кто может притаиться у стены в надежде на неожиданный захват.
В собственную комнату вхожу, держа ствол на вытянутой руке.

В кресле-качалке рядом с изголовьем кровати сидит хрупкая молодка с невероятно белыми, даже не платиновыми, а абсолютно белыми волосами. Одета блондинка в мою же джинсовую рубашку, которая доходит ей почти до колен.
От такой беспардонной наглости я даже забываю про пистолет в руке. Так и хочется сначала спросить что она здесь делает, а потом выгнать вон.

- Уберите оружие, служитель закона, - певучим голоском протягивает нахалка, - оно вам не поможет. Вы ничего не добьётесь, застрелив меня. А вот я могу вам помочь.
- И чем же? – спрашиваю в ответ, продолжая держать посетительницу на мушке.
- Я могу помочь поймать вашего преступника, коллега.
Ах, вот оно что. Дамочка тоже из полиции, хотя и одета так странно, если не сказать – экстравагантно. Из какого, интересно, ведомства? Следственный Комитет? Прокуратура? ФСБ?
А блондинка нетерпеливо постукивает по подлокотнику кресла тонкими, почти прозрачными, пальцами.
- Я понимаю, что вы удивлены моему приходу и моему виду, так сказать. Но выяснив кое-что о вашем обществе, мы поняли, что естественная человеческая нагота у вас почему-то не в чести. Наверное, климат не подходящий. Пришлось одеться в то, что нашла у вас в шкафу.
Я невольно восхищаюсь потоком сознания, который она безо всякого стеснения вываливает на меня, и заинтересованно жду продолжения, присев на край кровати.
- В прокуратуре все такие ненормальные? – на всякий случай интересуюсь у блондинки.
В ответ она понимающе кивает и продолжает говорить.
- В нашем мире давно искоренены все преступления, мы достигли уровня идеального общества. Но атавизмы прошлых поколений нет-нет, да и вырываются наружу в виде тяги к убийствам, воровству и изнасилованиям. Ну, а поскольку…

А поскольку их великолепный мир гордится своей высшей гуманностью по отношению к чужим жизням и свободам, эти сволочи нашли такое вот элегантное решение проблемы. Их ученые открыли возможность перемещения в параллельный мир, где, как они утверждали, царят полный хаос, беззаконие и наплевательство на чужую жизнь.
И любому деграданту, который ощущает в себе зов, так сказать, далеких предков, предоставляется шанс на пять коротких минут совершить загородную прогулку с целью удовлетворения своих низменных потребностей. Совершенно бесплатно, заметьте.
Последнюю фразу милашка из другой Вселенной произносит с нескрываемой гордостью. Видимо, по ее мнению, это должно продемонстрировать мне всё величие их общественного гуманизма.
И я почему-то ей верю. Сразу и бесповоротно. Вот только моя реакция вызывает у гостьи искреннее удивление и непонимание. Потому что мне хочется придушить эту красивую, гуманную гадину прямо на месте. Что я и пытаюсь сделать, приподнимаясь с кровати.
- Остыньте, капитан!
Девица предупреждающе вытягивает руку по направлению ко мне. На тыльной стороне ладони неярким матовым блеском отсвечивает металлический диск. Волной сжатого воздуха меня отбрасывает в угол комнаты.
- Мы не используем огнестрельное оружие, оно приносит слишком много разрушений, но поверьте, мощности наладонника хватит на то, чтобы расшибить вам голову о стену. Лучше выслушайте меня до конца.

Проблемы в их идеальном обществе начались прошлой ночью, когда клоун притащил из нашего мира табельный пистолет Максимова. Маньяк, действительно, не знал, что это такое и как этим пользоваться. Просто приволок домой, обнял там ждущую с ужином жену, поцеловал на ночь счастливых детишек, поднялся в спальню, чтобы похвастаться трофеем, и случайно нажал на спуск.
Оглушительный выстрел разорвал интимный полумрак спальни, а примерная супруга распласталась на подушках, заливая простыни темной кровью, хлынувшей из простреленной артерии.
И вот здесь-то у главы семейства, мучающегося полнолунными проявлениями кровожадного атавизма, крышу снесло напрочь. Он рванул на улицу, размахивая стволом во все стороны и хохоча как полный безумец, пока не расстрелял всю обойму.
По какой-то невероятной случайности все шальные выстрелы нашли свои цели. Пять невинных жертв остались лежать на ночных тротуарах, а окружающие словно с цепи сорвались. Осатаневшие прохожие дрались за право прикоснуться к мертвым телам и умыться теплой кровью.

- От нас-то вы чего хотите? – спрашиваю я.
- К сожалению, - отвечает блондинка, - я не могу свободно перемещаться в вашем мире, ибо портал закроется, потеряв со мной связь. Поэтому, предлагаю сделку.

Они же гуманисты, елки-палки. Никого не наказали, погибших похоронили с почестями, а сбрендившему клоуну сделали строгое внушение и вынесли общественное порицание. Тот клятвенно пообещал больше так не делать и получил следующей ночью еще одну возможность прогуляться в наш дикий, захолустный мирок.
Но машина закона даже в таком идеальном обществе зачастую безжалостна.
- Я здесь неофициально, - продолжает служитель чужого права, - в верхах наших законников имеется обоснованное мнение, что данный инцидент слишком неблагоприятен для общества. Многие опасаются, что животные инстинкты возьмут верх, и радикально настроенные слои населения могут продолжить свою кровавую вакханалию. Мы решили, что для общества в целом будет полезнее избавиться от одного спорного члена. Ну, а поскольку мы исповедуем принципы гуманности и справедливости…

Они постановили, что самым справедливым будет решение убить его нашими руками. Нам ведь не привыкать: убитым больше, убитым меньше. Мы же живем животными инстинктами.
И у меня будет только пять минут на то, чтобы сделать единственный выстрел в месте, которое мне укажут прямо сейчас. Для защиты от линз с излучением, вызывающим кратковременное поражение головного мозга, дамочка из другого мира великодушно дарит мне специальные очки. Это чтобы я не рухнул сразу в обморок, как тот несчастный парень.
Прямо в воздухе распахивается серебристая дверь, и комната пропитывается озоновым запахом. Гостья скидывает рубашку, представая передо мной во всей своей иномирной красе, и встает в проеме.
- Лучше не геройствуйте, капитан, взять его живым вы не успеете – портал захлопнется, почувствовав угрозу, и втянет преступника в свой мир. Избавьтесь от него, пока он не натворил дел ни там, ни здесь. Потому что через тридцать дней он вернется.

***

Я беру пост на эту остановку, чтобы дождаться того, кто пришел к нам из своего гуманного и справедливого мира. Чтобы остановить того, кто несет нам смерти просто потому, что в его мире слишком много лицемерной доброты.
Ведь это моя работа – защищать свой дом, пусть даже он не так хорош, как считают другие.
Проход в идеал открывается, растекается запах озона, вызывающий головную боль.
У меня есть всего пять минут на выстрел. Бесконечные пять минут, чтобы поставить точку в этом предложении. Потому что будут другие предложения, я уверен. И другие двери, что выбросят в наш мир то дерьмо, которым не хотят дышать безупречные граждане безупречного общества.
- Ну, давай, ублюдок, выходи, - шепчу я, взводя курок.
И он выходит…

8. Скальд


День рождения Иван Ивановича Брагина - Ведущего инженера Научно-производственного объединения «Станко-инструмент» имени Двадцать третьего съезда КПСС пришелся на воскресенье, поэтому на работе праздновали заранее - в пятницу. Все началось за праздничным столом, где коллеги более или менее искренне поздравляли Ивана Ивановича с пятидесятилетием. Когда очередь дошла до приличествующих случаю стихов, юбиляр внезапно ощутил нестерпимое желание завыть. Большим глотком водки заткнул рвущийся наружу звериный вопль и, под испуганные вскрики окружающих, упал лицом в оливье.

За субботу юбиляр успел оправиться от пережитого и в воскресенье поехал навестить своего сводного брата - Егора Сергеевича Ивальдина, жившего летом за городом. Тот не удивился гостю, больше того, заранее раскочегарил самовар, хоть они и не созванивались.

Встречаться в день летнего солнцестояния, когда светило достигает максимального склонения к северу, а ночь самая короткая в году, было их стародавней традицией. Они устраивались на веранде с видом на заросший елями овраг. При любой погоде - длинный козырек крыши защищал от дождя - пили чай, слушали, как журчит речка по дну оврага, неспешно толковали о том - о сем. Иван рассказывал о перманентном идиотизме в отечественной станко-инструментальной промышленности, Егор – о перипетиях жизни МГУ. Большой дровяной самовар уютно пыхтел посреди стола, пахло свежезаваренным с листьями смородины чаем. Все предметы и явления жизни сами собой прояснялись.

Но после падения в оливье, Иван совершенно не был расположен к привычной, неторопливой беседе. Ему страстно хотелось рассказать, а заодно и уразуметь до конца то, что случилось на юбилее.

- Не могу выговорить, слов таких не имею, - жаловался он, - хотя внутренне понимаю, что имею в виду.
- Может, коньяку?
- Это я как раз могу выговорить. Но, не хочу. Пойми, ведь же, гадость: «не болей – юбилей», «свершений – достижений». А?! Да черт бы с ними с рифмами, тут другое, - Иван страдал и морщился. - Во мне, как перепонка лопнула. Не в ухе. Внутри где-то. Всё так бессмысленно…
- Вот удивил, - Егор глубоко вздохнул. – Во мне давно все полопалось.
- Я о другом! - с отчаянием восклицал Иван. – Тут глубже, понимаешь?! Это как вся моя жизнь! И они ведь не со зла, а потому, что внутри - ничегошеньки!
- А теперь послушай меня, - Егор внимательно посмотрел на друга. – Я – профессор кафедры германской и кельтской филологии МГУ, то есть специалист в области поэтики – могу сказать, что ты болен. Не знаю, сколь давно, но определенно тяжело. Возможно даже – опасно.
- Как это? – Иван, собравшийся было обличить коллег в тотальной бездуховности, запнулся. – Ты что думаешь, я псих?!
- Хуже. У тебя Синдром Недепэ.
- Чего?
- Был у меня когда-то аспирант из Питера. Толковый такой парнишка, работящий, тема дисера вполне приличная. И представь, попался ему сборничек одного поэта. И всё! В одночасье, приключился с ним этот Недепэ окаянный. Сам-то я не видел, но свидетелей достаточно. Закричал аспирант страшным голосом обидные слова про светоча советской поэзии, да и сиганул в окно с тринадцатого этажа Главного корпуса.
- Ты не рассказывал.
- А! – Егор досадливо махнул рукой. – Говорил ему: не читайте чего попало, молодой человек. Вы же не жрете всё подряд? О животе, стало быть, печётесь, а о мозгах – нет?
- Не спасли?
- Куда там. Хорошо хоть жив остался.
- Значит, спасли?
- Чтоб ты знал, к центральной башне МГУ по бокам такие крылья примыкают двенадцатиэтажные. Вот он на одно и сверзился. Ногу подвернул, головой стукнулся, ушел в экономисты. Теперь в банке работает.
- Пожалуй, все-таки коньяку, - вздохнул Иван. – Значит, говоришь, Недепэ?
- Непереносимость дерьмовой поэзии, - Егор грузно поднялся из-за стола. - Ты какой коньяк предпочитаешь?
- Хороший!

Иван мрачно уставился в овраг, густо заросший елками разнообразной высоты. В общем-то, он с самого начала не очень надеялся на Егора. Тот никогда не воспринимал всерьез ничего отвлеченного от жизни, за исключением собственной профессии. По молодости и в партию-то вступил исключительно из наплевательского отношения к любым идеалам. Двухметровый, добродушный, медно-рыжий увалень с равной невозмутимостью голосовал то за, то против спущенных сверху решений, доводя до нервного истощения каждого следующего секретаря парткома. Зато сущая какая-нибудь житейская ерунда могла вызвать бурю. Иван своими глазами видел, как Егор гонялся по всему обувному магазину за продавцом, всучившим ему коробку с двумя правыми ботинками.

Так что, глупо было ожидать, что Егор проникнется его бедой. Дело, конечно же, заключалось не в идиотских «свершений – достижений». В конце концов, станко-инструментальное учреждение, в котором он провел трудовую жизнь, не лучше и не хуже тысяч таких же контор по всему миру. И везде бы он хорошо справлялся с обязанностями, и нигде не стал бы блистательным спецом или супер-авторитетом. И нет в этом ничего плохого или странного, потому что у большинства нормальных людей именно так. Собственно говоря, до пятничного падения в оливье, он спокойно, хоть и без радости, смотрел на жизнь, а после - перед умственным его взором все куда-то перекосилось, стало неправильным. Да так и осталось.
- Р-радикально не так!!
Нечеловеческий голос за спиной заставил Ивана слегка подпрыгнуть на стуле.
¬- Стихотвор-р-ение…
Обернувшись, Иван разглядел в углу террасы большую птицу, такого грязно-бурого цвета, что не сразу опознал в ней попугая.
- Эт-т р-растянутое колебание… Да-а!! Пр-ромеж звуком и смыслом.
- Ага. Проснулся, умник, - Егор появился в дверях, держа в одной руке бутылку, в другой – два бокала. – Знакомься, Вань. Это – Один.
- Один – который бог?
- Р-р-разумеется, - попугай с разбега взлетел на спинку свободного стула и, повернув голову набок, уставился на Ивана. – Пр-ридурок.
- Он всем хамит? - осведомился Иван.
- Не возьмусь утверждать наверняка, но мне тоже дерзит. Вчера вечером из лесу прилетел.
- Дикий и свирепый, - ухмыльнулся Иван. – Ты его на цепь посади. Будет сторожевой попугай.
- Поэт, есть мир-р-р! – попугай забил крыльями и, тяжело поднявшись в воздух, переместился на крышу беседки.
- Вот, откуда он эту фигню черпает?! Софист долбоклювый, – Егор откупорил бутылку и принялся разливать. – Ну ладно, давай – за то, чтоб враги сдохли, а мы – нет.
- Славный тост, - кивнул Иван, и они выпили. – Но скажи, отчего ты, филолог хренов, сквернословишь, как пэтэушник?
- Когда это?
- Да, только что! Вон, Один не даст соврать. Кстати, почему – Один?
- Потому, что кривой. Один, который – бог, левый глаз за информацию отдал: предвиденье и все такое. Ну, и этот, видать, тоже на фигню разменял.
- Вот, опять… профессор, блин.
- Ага! Не поверишь, как достает, когда на кафедре слова в простоте не вымолвить. И, кстати сказать, не один я мучаюсь. Захожу как-то вечером в мужской туалет, слышу четырехэтажный мат. Не то, чтобы громкий, но отменно виртуозный. Я заслушался. Открывается дверка, и оттуда… - Егор запнулся, – не скажу кто. Все равно, не поверишь.
- Пр-р-рекрасный поэт… Лучики дерь-рьма... – донеслось сверху.
- Да, кстати о Недепэ, - Егор разлил еще по одной. – Я, собственно, чего за коньяком-то пошел. Тебе сейчас нужно, во-первых, принять на грудь. Крепкого и много. Во-вторых, сочинить что-нибудь рифмованное, по возможности, не воруя у классиков.
- Кабы так просто, - вздохнул Иван. - Я не про выпивку…
- А! Ерунда, - Егор выпятил грудь и продекламировал. - Стихи сегодня пишут все, и каждый - в горле ком! - как он по утренней росе прошёлся босиком!
- Да и черт с ним. Ты меня не слышишь, я о другом толкую…
- Моментально успокоишься, уверяю. Пойми, даже твой почти однофамилец – скальд Браги – начал сочинять что-то путное, только когда Один ему руны на языке вырезал.
- Я о том, что задолбала, знаешь ли, собственная бессмысленность… Командировки бесконечные, совещания тупые, подрядчики убогие, прости господи, вспомнить не о чем. Ну, что мне эти станко-инструментальные страдания, а я – им? Ладно, давай вздрогнем, потом расскажи, как Инга.
- Нормально, - Егор нахохлился и сразу стал похож на большого, грустного мишку. – Говорит, соскучилась, но учебы сильно много. Университет Осло – это тебе не «Кулек».
- Осло… - без выражения повторил Иван.

Инга в его представлении оставалась одиннадцатилетней девочкой, улетающей в далекую страну. Он, конечно, видел и фотки, и видео с повзрослевшей Ингой, но как-то в его голове эти два образа плохо склеивались.

Они выпили и некоторое время молча глядели в темнеющее небо. Поднялся и тут же стих ветер. Над вершинами елей обозначился край большой тучи. Попугай, вполголоса бормоча что-то нечленораздельное, возился на крыше. Самый длинный день в году нехотя подходил к концу.

- Ну, ты все-таки закусывай, - Егор подвинул тарелку с плюшками для чая. – Думаешь, зачем я в Кулёк, то бишь институт культуры поступал? Из любви к прекрасному? Правильно, из неё. В моей группе было двадцать учащихся, из них – девятнадцать девушек. Штук пять вполне прекрасных. Да, нас на всем потоке три парня оказалось. И те двое – насквозь хилые. Козел в огороде – совершенно точно про меня тогдашнего. Это все замечательно. А чего на выхлопе? Что ни говори, станки с инструментами – вещи полезные. Но кому, вот так вот, позарез нужна моя «Функционально-стилистическая парадигма структурного анализа древнекельтстких текстов»? Человекам двадцати во всем мире, таких же заскорузлых. Нелепая умозрительность. Настоящий мир живет по собственным грандиозным законам, вовсе не связанным с графоманством, рифмоплетством, шаманством, и прочими нашими причудами.
- А вот не скажи. Я думаю, настоящее слово… прикинь, даже знак или буква на любом языке есть непреложный закон. Просто условия должны соблюстись, но так это всякому закону надобно.
- Идеалист хренов. Чтоб ты знал, мне известно больше рунических обрядов и заклинаний, чем древнему, заслуженному друиду. Я их по сто раз все перепробовал – не работают…
- Может, не там или не вовремя.
- Ага. Как-то в ночь Йоль с нетрезва практиковал. Это зимнее как раз солнцестояние. В летнее – мне и тебя хватает.

На самом деле, встречаться в день солнцестояния повелось у сводных братьев не от соблазнов языческих обрядов или успехов астрономии. В этот день Иван с Егором появились на свет и ровно через десять лет после этого едва не погибли.

Родители их, что называется, дружили семьями. Отмечание совместных дней рождения, сколько помнил их Иван, всегда походило на волшебное приключение. Однажды, это приключение кончилось. Маленький, весь в воздушных шарах, кораблик, катавший их по Финскому заливу, перевернулся и утонул. До берега добрались Егорка, Ваня, да отец Вани, который, собственно, их и вытащил. Сам, правда, на том же берегу умер от сердечного приступа. У него всегда было слабое сердце.

Анна – Ванина мама - приболела накануне и осталась дома. «Что ж, мальчики, значит, будем жить втроем, - сказала она после похорон. В глазах у нее не было слез, только окаменевшее, упорное спокойствие. - Как теперь получится – от нас зависит».

Пацаны росли наперегонки. Когда заканчивали школу оба уже вымахали под два метра. Егор – широкий в плечах, лобастый, рыжий цвета темной меди здоровяк имел юношеский разряд по боксу и успех у девушек. Ваня ростом от сводного брата не отстал, даже перерос чуть-чуть - на полсантиметра, но, как был тощим блондинистым пареньком, так и остался. В год, когда прошумела Московская Олимпиада, оба поступили в институт: Ваня - в Технологический, Егор – в Культуры. То есть, в итоге-то получилось у них хорошо. Правда, Анна по-прежнему ничему не улыбалась. Спокойно слушала, что рассказывали ей ребята, кивала или молча хмурилась. Помогала, где надо. И работала, работала…

Первая, школьная еще, любовь Вани к старшекласснице закончилась сокрушительным провалом. Девушка сперва находила ухаживания забавными, слушала посвященные ей стихи, а потом жестко пошутила над малолетним влюбленным. С тех пор Ваня обрел склонность к мечтательности и рукоблудию, стал ценить уединенность, а со стихами решительно завязал. От природы добродушное, с правильными чертами лицо его утратило выразительность, только упрямо сжатый рот выдавал некоторую твердость характера.

Егор к противоположенному полу относился сугубо потребительски. В восемнадцать лет переехал в квартиру родителей, которую отстояла для него Анна, и уж там-то развернулся по-взрослому. Дружелюбно улыбаясь, встречал и выпроваживал девушек, легко путался в именах, постельные приключения называл «казусами», хотя, надо сказать, технику секса осваивал старательно, как в свое время технику бокса. Заморочек Ивана совершенно не понимал. «Приходи вечером ко мне, - говорил он. – Будут девчонки, будет весело. Утром разбежимся».

Иван завидовал Егорке, но привычек не переменял. От шумных компаний, пьяных посиделок, а тем более любовных авантюр убегал стремглав. Мечтал о неимоверно горячей и упоительной, но при этом хрустально чистой любви. Как результат – стал сутулиться и вздрагивать от резкого стука в дверь. Запершись у себя в комнате, часами слушал музыку или корпел над учебой. ВУЗ окончил с красным дипломом и распределился в Москву.

«Что ж, мальчики, - сказала Анна, когда они собрались втроем перед Ваниным отъездом, - теперь живите своим умом. Будьте осмотрительны и ничего не бойтесь».

Анна осталась одна и как-то очень быстро постарела. Теперь никто бы не признал в этой высохшей, прямой, как копье, белоснежно-седой женщине Аньку-кудряшку - заводилу и шкоду с Шестой линии на Васильевском. Она по-прежнему много работала, домой возвращалась неохотно. По ночам, когда настигала бессонница, сидела у кухонного окна до самого рассвета, будто ждала чего-то, потом, не торопясь, собиралась и ехала на службу.

Тридцати лет отроду Егор влюбился. Первый и, как оказалась, единственный раз в жизни. «Это такое мозговое заболевание, - объяснял он Ивану по телефону, и Анне когда приходил в гости. – Атрофия ума на почве сексуального восторга. Я все понимаю, но выздороветь не могу. Не лечится».

Юная норвежка приехала в Питер на стажировку. Миниатюрная, небесно-голубоглазая блондинка имела странную привычку говорить ровно то, что думала. От своей прабабки - свитной фрейлины вдовствующей императрицы Марии Федоровны, унаследовала интерес к русской словесности, «дворянское чувство равенства со всем живущим» и ненависть ко вранью.
- Ligger, - звонко сообщала она окружающим, выслушав очередную приветственную речь проректора института по науке или представителя родного посольства.
– Ligger, - бормотала она на художественной выставке, посвященной сколько-то-летию чего-то там.
- Ligger… враньио… ligger… - раздавалось то здесь, то там, пока эта шаровая молния на стройных ножках не наткнулась в одном из институтских коридоров на Егора.
- Ой, - пискнула она совершенно по-русски.

Егор ничего не ответил, потому что замер с разинутым ртом. Так они и стояли некоторое время, мешая коридорным прохожим и уборщице со шваброй, потом вместе вышли на шумную, всю в солнце Миллионную улицу.

Их видели переходящими Троицкий мост, немного погодя – лопающими мороженое у Петропавловки, а потом их неделю никто и нигде не видел.
- Заняты были, - пояснил Егор, когда они вместе с Иваном собрались у Анны в очередное летнее солнцестояние. Сидели, как всегда, за большим кухонным столом, на этот раз вчетвером - Егор привел с собой белокурую норвежку.
- Мойо имья Маргрит, - улыбалась она слегка ошалевшему Ивану, улыбалась Анне. – Йегор, - говорила она, - ikke en løgn. Настойящий, не враньо!
Анна смотрела на гостью без улыбки, но знакомое сыновьям тяжелое спокойствие в ее взгляде дрогнуло и поредело, как глухой сумрак на рассвете.
- Эта Маргарита тебе до подмышки не доросла, - заключила Анна. – Но ты, Егор, полный дурак будешь, если она уйдет - так и засохнешь пустым бабником. А ты, Иван, или уж подыщи себе женщину, или в монахи ступай. Негоже взрослому мужику в мальчиках скучать.

Через два месяца Маргрит вышла замуж за Егора. Ее семья оказалась довольно консервативной, состояла в каком-то родстве с норвежской королевской фамилией, выбор Маргрит не одобрила, но и не противилась, понимая, что бесполезно. Молодожены остались жить в Петербурге. У Егора хорошо продвигалась докторантура, да и переезжать куда-то он не собирался. Маргрит, вооружившись приличной оптикой, с утра до ночи фотографировала Питер.
- Этот город, когда без вранья и не грязный, такой гордый и глубокий, - говорила она Егору, – и очень сильный, почти как твоя Анна.
При любом подходящем случае, а таких случаев получалось множество, они занимались любовью. Под Новый год Маргрит забеременела, легко проходила все девять месяцев и умерла во время родов.
- Ступай к Егору, - сказала Анна примчавшемуся из Москвы Ивану, - он совсем никакой. Я пока бывшую вашу комнату приберу. Малышка-то жива-здорова.

Егор, в общем, держался нормально и на похоронах, и после. Малышку назвал Ингой, переехал вместе с ней к Анне. Что надо было – делал, чем мог помогал. Единственно: как бы оглох немного – не сразу откликался, любой самый пустячный вопрос переспрашивал. Сам почти не разговаривал, докторскую забросил, но в институт ходил исправно.

Анна уволилась с работы и целыми днями, а иногда ночами, сидела с Ингой, пока та не пошла сначала в ясли, потом – в садик. Тогда у Анны появилась толика свободного времени и она, неожиданно для себя, ощутила какой-то новый интерес к жизни, полюбила ветер и частые питерские дожди. А еще очень четко поняла, что осталось ей совсем немного.
- Ну, вот что, - сказала она, очередной раз застав Егора, сидящим безучастно на кухне, - Бери путевку, поезжай на Кавказ, погуляй без тормозов.
- Зачем?
- Затем, что ты - который год - не живой, а я помру скоро. Кто за дитем присмотрит?!
Егор удивленно посмотрел на неё и, как обычно, промолчал. Но Анна была не из тех, кто отступает, и вскоре угрюмый вдовец уже летел в Пятигорск. Там одинокий, байронически-сумрачный мужчина произвел некоторый фурор и в целомудрии своем посреди лечебных грязей и магнолий продержался недолго. Вернулся в Питер загоревшим, похудевшим, слегка пьяным и, оставив Ингу на полное попечение Анны, съехал к себе в родительскую квартиру.

У него начались неприятности на почве «поведения, несовместимого с высоким званием преподавателя Санкт-Петербургского государственного института культуры им. Н. К. Крупской». Проще говоря - чуть не выгнали за «аморалку». Оставили до конца семестра и то лишь потому, что специалистов по древнегерманской лексике кроме него не оказалось, а курс такой уже был заявлен. Раз в неделю Егор, как штык, являлся проведать Ингу, и держал отчет перед Анной.
- Что наперегонки к тебе бегают, стало быть, есть за чем, - проворчала Анна, выслушав очередную институтскую передрягу. - Но, коли жалобы пишут, значит, не так уж теперь ловок.
- Так… э-э…
- Раньше-то не писали.
- Зато никто не скажет, что «не живой», - съязвил Егор. Ему и так было муторно, хотелось теплого слова, а не суровой правды.
- Живой – когда любишь кого, ну, или ненавидишь. А так… - Анна глубоко вздохнула и, вдруг, начала бледнеть, – глупость ежедневная. Маета. Ничего больше.
- Ты белая вся! – заволновался Егор. – Воды дать?
- Вот, вчера Инга сказала, что любит меня. Можешь, себе представить?
- Да, все тебя любят. Что ты, в самом деле…
Анна медленно, будто наощупь, подошла к окну, постояла так и уткнулась лбом в стекло.
- Не знаю. Никогда вы мне про это не говорили. Все-таки, честными я вас воспитала, да?
- Да. То есть, нет… Ты, о чем, вообще?!
- А знаешь, мне сегодня стихи приснились. Я вовсе снов не вижу, а тут, мой голос собственный, внятно так. Правда – это не настоящие стихи, наверное. Вот, послушай:

Где ты, мой дом родной?
В рододендронах мой?
В детстве
да сплыл,
не быв.
В детстве?.. *

Егор успел подхватить оседающую на пол Анну, смутно удивившись, какая же она легкая.

Прибывшая Скорая помощь констатировала смерть. «Похоже, просто сердце остановилось, - врач пытался перекричать шум разразившейся грозы. – У пожилых людей такое часто бывает». «Бывает, - эхом откликнулся коренастый, кривой на один глаз санитар.

Близкая молния на секунду выбелила комнату. Егору померещилось, что усталое лицо доктора – маска, за которой прячется нечто совсем иное. Пушечно бабахнул гром, и молнии засверкали подряд. Все исказилось, стены исчезли. Там, где только что был доктор, мерцала фигура - безликая и текучая, словно жидкий огонь. Санитар стоял против неё бурой, искристой глыбой. Грохот за окном слился в беспрерывную канонаду… И тут Егор, взглянув на неподвижное тело Анны, бессвязно, непонятно к кому обращаясь, заорал, что хватит кривляться, что здесь умер человек, что это его мама, которую все любили, и что он ее очень любил, только сказать не успел, а кто тут лишний – пусть убирается!

Он умолк, обнаружив, что гроза уже промчалась, за окном посветлело, а доктор протягивает ему таблетку.
- Мне еще в садик сейчас за дочкой идти, - невпопад промямлил Егор, - сказать ей как-то надо будет.
- Выпейте это, - врач внимательно смотрел в глаза Егору, - должно помочь. Ну, что же поделать. Так, ведь, оно и бывает.
- Бывает, - эхом откликнулся санитар.

После похорон Егор снова впал в некое подобие глухоты, с трудом дотянул семестр и уволился. Иван звонил ему чуть не каждый день. Егор отвечал односложно и оживлялся, только если речь заходила о Москве. Ничто, кроме боли, не держало его в опустевшем Питере. Под Рождество Егор, вместе с Ингой, заявился в Иванову московскую однушку. Но боль - такая штука, которой плевать на географию. Поэтому, обустроив место для себя и дочки, Егор больше ни в какие жилищно-коммунальные вопросы не вникал, вяло пытался трудоустроиться и целыми днями гулял один или с Ингой.

Ивану все это было, как снег на голову. Он приладился спать на раскладушке, запихнутой между холодильником и обеденным столом, а в светлое время суток - что на работе, что в выходные – до умопомрачения искал варианты обмена питерских квартир на московские. Через полгода сильно похудевший и желчный от постоянного недосыпа Иван удачно выменял квартиры, устроил Ингу в сад, а Егора - преподавать литературу в школу.

Эти полгода не то, чтоб рассорили сводных братьев, но заметно убавили интерес друг к другу. Теперь их связывали только воспоминания, да малышка – Инга, с которой оба сюсюкали наперегонки. И не они одни. Норвежские родственники однажды пригласили Егора с Ингой к себе, решив, что все-таки надо повидать внучку. И в первый же день знакомства с небесно-голубоглазой крохой утратили все норвежское хладнокровие. Бабушка беспрерывно хлопала в ладоши, а дед, как заведенный, бегал по дому с хохочущей Ингой на шее. Потом подтянулись местные дядья и тетушки. Вечером все чинно уселись полукругом у детской кроватки. Егор переводил, а самый пожилой и бородатый из родственников рассказывал волшебные истории про скандинавских богов, великанов и людей, пока девочка не заснула. Так Инга обрела толпу восторженных иностранных родственников.

Когда пришла пора расставаться, норвежцы взяли с Егора торжественную клятву, что девочка обязательно приедет на следующее лето. А самый пожилой и бородатый в знак дружбы подарил Егору браслет в виде змеи о двух головах.

Как ни странно, но Егор после этой поездки как-то приободрился: сбрил усы и бороду, купил себе новые туфли, потом выиграл конкурс на замещение вакантной должности доцента при кафедре МГУ, вернулся к научной работе.

Иван, счастливо решив квартирный вопрос, понемногу восстановил душевное равновесие. После работы с наслаждением возвращался в уютную холостяцкую квартиру, брал любимую гитару и тихо наигрывал что-то лирическое собственного сочинения. Со сводным своим братом встречался теперь реже, в основном, по поводу Инги – отвести, встретить, помочь с уроками. Но на свой десятый день рождения Инга сообщила, что намерена переселиться к бабушке с дедушкой, потому что там веселей. Егор рассмеялся и пообещал, что ей и в Москве будет весело. Через месяц он уже не смеялся. Через полгода Инга сказала, что устала ходить на всякие кружки и больше никуда не пойдет. Еще через полгода Егор вместе с Иваном из рук в руки передавали плачущую и одновременно улыбающуюся школьницу счастливым норвежцам.

Но, какие б ни случались жизненные ураганы, а в день летнего солнцестояния братья обязательно встречались. После того как Егор – уже доктор наук и профессор – купил дачу, облюбовали террасу, где и сидели каждый раз до рассвета.

* * *

Попугай внезапно сорвался с крыши, промчался над головами братьев и, громко хлопая крыльями, устремился к лесу.
- Зараза! – Иван обескураженно оглядывался в поисках салфетки или чего-нибудь, чтобы стереть с макушки попугаичьи какашки. – У тебя есть ружьё или рогатка?
- Возможно, - Егор протянул кухонное полотенце, - возможно, на твоей маковке не вульгарный помёт, а поэтический мёд.
Иван, ожесточенно вытирая сначала макушку, потом всю голову, пробормотал нечто матерное, рифмующееся со словом «мёд».
- Во-от! Уже действует, - ухмыльнулся Егор. – А дело было так. Однажды владыка мира, то есть Один, украл у великана Гуттунга шикарный напиток. На вкус неизвестно какой, зато каждый, кто хоть раз его пробовал, становился гениальным поэтом. Ну и вот, удирая в виде птички от разъярённого великана, Один впопыхах выплюнул часть мёда, так что она досталась людям.
- Этот не плюнул, а насрал.
- Откуда знаешь?
- Чувствую!
- Так это, может, ещё эффективней! Значит так, гений, когда возьмёшься за поэму, обеспечь, чтоб там непременно звенела судьба, пела любовь и, само собой, танцевала смерть, и музыка слов чтоб лилась не абы как, а свозь обманчивый сумрак вечности. Понял? Иначе боги не поймут.

Иван хотел отшутиться, но тут его накрыло по-настоящему. Не в том смысле, что пернатый еще раз прицельно облегчился, а в том, что нудевшая с пятницы невнятная тоска, прорвалась чёрной безысходностью. Иван еле успел заглушить стон очередной рюмкой. Но там, на самом дне никчёмности собственной жизни, он ощутил вкус азарта, отвагу смертника, которому совсем уже нечего терять.
- Р-рок! – заорал из лесу попугай. – Ро-рок!
Вдалеке глухо заворчал гром, попугай снова разорался, на сей раз нечленораздельно.
- Чтоб мне провалиться, - проворчал Егор, - если это не древнеисландский. Кстати, о богах. Недавно в Мертвом море свиток обнаружился. Там, разумеется, все разрозненно и фрагментарно, но весьма любопытно. Если вкратце - люди суть оболочки для божеств. Кто получше, кто похуже, но все мы просто ёмкости, куда эти самые небожители помещаются. Не целиком, разумеется, а самой малостью, насколько, так сказать, размеры позволяют. Ну и понятно, что кроха эта ни прав, ни голоса не имеет, может лишь надоумить или, наоборот, подшутить. А человек потом изумляется – чего же я такую глупость сморозил? Или наоборот – ай да я! Так что, все мы чуть-чуть боги.

Иван мельком подумал, что его станко-инструментальное учреждение не лучше и не хуже тысяч таких же контор по всему свету. И везде бы он хорошо справлялся с обязанностями, и нигде не стал бы блистательным спецом или супер-авторитетом. И нет в этом ничего удивительного или плохого. У большинства людей в служебную оболочку вмещается лишь маленький кусочек человеческой сущности – ровно столько, чтоб привычно выполнять неинтересную работу.
- Но, - продолжал Егор, - мне думается, что на самом деле мы целиком боги, просто забыли. Как родились, так сразу и забыли. Вспомним, когда помрём.
- Да, - Иван задумчиво разглядывал небо, - я б всё на свете отдал, чтоб пять минут богом побыть.
- Зачем?
- В том и дело! – со страстью заорал Иван. - В том и дело!! Я, считай, прожил вовсе ни зачем.
- Не ты один, - Егор с отвращение посмотрел на собственную пустую рюмку, - но я, к примеру, не кричу, что жизнь профукал…
- Это, кто тут чего профукал? – у входа на веранду стояла высокая девушка с короткой прической цвета льна. – Неужели мой папа?
- Инга! – хором закричали братья.
Через полсекунды девушка утонула в медвежьих объятиях папаши. Иван впопыхах уронил со стола рюмку и теперь растерянно смотрел то на племянницу, то на разбившийся хрусталь.
- Дядьвань, сколько ж я тебя не видела!! – Инга вынырнула из объятий. – А ты всё такой же романтичный!
- Я?! - Иван неловко переступил с ноги на ногу. - Ты выросла…
- А то! – Она легко чмокнула Ивана в щеку, наступив при этом на останки рюмку. – Ох! Я не хотела!
- Да не. Это я только что кокнул…
- Это – тебе! - Инга стащила с плеч громоздкий футляр. – Классная гитара – Антонио Санчес – но жутко невезучая. Или, наоборот, везучая, как посмотреть.
- Если невезучая, точно, ко мне…

Когда Инга протянула ему гитару, их ладони встретились и что-то произошло. Инга, приготовившая пламенную речь о гитаре, тоже запнулась. Они стояли, растерянно глядя друг другу в глаза, пока Егор с грохотом не уронил один из баулов.
- Инга! – рявкнул он. – Тут могло что разбиться?
Девушка нехотя оглянулась, без интереса посмотрела в сторону валяющейся поклажи и пожала плечами:
- Ничего ценного, кроме яблок, но они не бьются.
- Ты из Норвегии их тащила?! – поразился Иван. Инга стояла совсем рядом. Он чувствовал исходящий от неё аромат юности, весны, всего того, что осталось в безнадежно растраченном прошлом. На миг, ему захотелось обнять, прижаться к девушке совсем не по-родственному.
- Между прочим, - Егор неделикатно двинул ногой баул, – у скандинавов была такая богиня – Идунн – юная жена пожилого скальда Браги. Так вот, она всех богов регулярно кормила специальными яблоками, чтоб не очень старились.
- Угощайтесь, дорогие мои боги, - Инга вытащила из баула пакет с яблоками. – Мне сон приснился, и вы там оба тусили. Причем, именно в качестве небожителей. Дядьвань - конечно, Браги. Ты - в виде маленького такого рыженького божествёнка.
Инга вытащила из баула пакет, и воздух наполнился густым яблочным ароматом.
- Я позавчера ночью яблоки эти разложила на столе, и меня, как торкнуло! Гляжу на них и думаю, да пропади они пропадом - экзамены! Потом пересдам, зато обоих вас застану. Так, что там мой папа профукал, а Дядьвань? Помню, маленькой обожала слушать, как вы спорите.
Усевшись рядом с Иваном, Инга принялась выкладывать яблоки из пакета. Иван взял одно и залюбовался золотисто-янтарным отливом.
- Да, ерунда, - пробурчал он. – лучше о себе расскажи.
Гром дважды бухнул, вроде бы совсем неподалеку. Опять налетел ветер, но дождь все не начинался.
- Твой «Дядьвань» скромничает, - Егор исподлобья взглянул сначала на брата, потом на Ингу. – Он теперь стихи сочиняет. Тебе, вот, девятнадцать исполнилось. Может, рановато еще писать. А ему на собственное пятидесятилетие в самый раз. Ну, давай, прочти что-нибудь. Скальд.

Иван сдавил яблоко так, что сок потек по пальцам. Слова Егора -внезапные и желчные – отозвались старой, глубокой болью. Он вспомнил, как когда-то очень-очень давно одна девушка вслух перед всеми читала его неумелые стихи. Читала с дурацким, преувеличенным выражением. Все покатывались от хохота, а он стоял, и ему было так плохо, что не смог уйти.

А сейчас он услышал мерцающий баритон, который говорил стихи, и не сразу сообразил, что это его собственный голос:

Я видел под кустом твое благое темя –
Был камень торжеством, окаменело время.
Не Бог я - болью строк легла моя дорога.
И все-таки я Бог и даже больше Бога…

– На мой вкус, претенциозная дребедень, - пожал плечами Егор. - То есть, я, конечно, не настаиваю. Нынешняя поэзия – не мой конек.
- Не слушай, не слушай его, - умоляюще прошептала Инга, - продолжай…
Поднявшийся ветер бросил пригоршню листьев на стол и тут же стих. Черная, в мелких белесых пятнах туча все больше выползала из-за деревьев. На террасе заметно посвежело.
- А вообще, пойдёмте-ка в дом. Похоже гроза всё-таки будет. Та-ак, а кто это рюмку разбил?
- Не я, пап, но могу подмести.
Иван осторожно достал из чехла гитару. Черная накладка на грифе, подчеркивала мягкий кедровый цвет деки. Струны отозвались на касание глубоким, негромким аккордом.
- Ты это написал? – тихо спросила Инга.
Иван пожал плечами. Отложив гитару, он вытер ладони платком, потом осторожно надкусил помятое яблоко…

…Сок, кипящим потоком хлынул в горло. Иван на миг увидел себя – окоченевшего и серого - со стороны, и сразу понял, что умер, хотя, возможно, не до конца. Раскаленная яблочная лава лилась прямо в сердце, пока то не лопнуло. И тогда лава потекла во все стороны, сжигая налипшие на душу ошибки, отчаяние, тоску. Стало легко, и всякая боль прошла.

- Эй, Ванька, ты чего?! – испуганный голос Егора доносился откуда-то издалека.
- Дядьвань!!!
Иван хотел сказать, что всё с ним нормально, но в небе пушечно бабахнуло и хлынул ливень. Иван смотрел сквозь небесную воду, окружившую беседку, и видел богов. Не самих, конечно. Лишь изменчивые лики древней игры.

Тут загрохотало подряд. Замелькали белые всполохи. На секунду настала тишина, а потом ярко-голубая, величиной с футбольный мяч, шаровая молния неторопливо вплыла под козырек террасы.
- Не шевелитесь! – крикнул Егор.
- Льва вывели, - чуть слышно белеющими губами пробормотал Иван.

Льва вывели. Действительно, был лев.
Стоял на лапах. Львиными двумя,
не щурясь, на лежащего не льва
смотрел, как лев умеет... *

Этой игре тысячи лет и ни Армагеддон, ни Рогнарёк, ни Конец света никого не остановит. Боги заигрались, а сроки пришли. Иван ясно слышал и яростный львиный рык в вышине, и тихий шорох последних крупинок в песочных часах. И тут плывущий по воздуху голубой мяч лопнул.

Иван осознал, что не Инги, ни Еггора не видно, сам он лежит рядом с опрокинутым стулом, а во рту полно крови. Он подхватил мокрую от дождя гитару и поднялся. «Ну, конечно, - бормотал он, - небожители те же сосуды. Кто получше, кто похуже, все - вместилища Мирового Духа. Надо только докричаться до него». В шуме грозы он различил невнятное, будто стелющееся по земле бормотание: «Всё… Вс-сё…». В этом ропоте не было чувств или эмоций. Так может шелестеть волна перед тем, как смыть песчинку на своем пути. «Пять минут, - подумал он, - навряд ли у меня есть больше».

Кровь брызгами летела изо рта, а он кричал во весь голос, мешая иностранные слова с русскими - приличными и матерными. Он пел, и вместе с ним пела любовь. И звенела судьба. И танцевала смерть. И музыка, сплетаясь в узоры, лилась свозь обманчивый сумрак вечности... И боги оглянулись.
Так по крайней мере ему почудилось.



* Стихи Виктора Сосноры,
** Стихи Вениамина Блаженного
*** Стихи Игоря Губермана

Это сообщение отредактировал Акация - 1.01.2026 - 07:39

9. Этаж без номера


Вадим взглянул на часы и мысленно ругнулся - уже опаздывает. Немного, на пару минут, но он знал, как эти минуты могут сложиться и превратиться в часы. Кинул последний взгляд на комнату и выскочил из квартиры. Торопливо повернув ключ увидел, что лифт как раз остановился на его этаже - повезло.
— Стойте! — крикнул он, видя, что дверь закрывается, и побежал.
Один из находящихся в лифте просунул руку в дверь, и та снова открылась, приглашая Вадима внутрь.
— Спасибо, а то в аэропорт опаздываю, — скороговоркой выпалил тот, и сразу отвесил себе мысленный подзатыльник, — “ну зачем эта информация незнакомцам?”
Но на фразу никто не отреагировал, и Вадим осмотрел попутчиков. Он любил рассматривать людей, словно рисуя портреты, стараться угадать по внешности и движениям кто перед ним, чем живет, опасен ли.
В лифте кроме него находились четверо. Приземистый, налысо бритый мужчина с глубоко посаженными глазами, шрамом на левой щеке и тяжелым взглядом. Он был из тех, с кем лучше не встречаться в темной подворотне и не конфликтовать, это чувствовалось сразу. Девушка лет двадцати, стильные очки, светлые волосы собраны в простой пони-тейл, тонкие губы плотно сжаты, что придавало лицу недовольное выражение. Скорее всего, студентка и не в отношениях - подумал он. Еще девочка подросток, лет четырнадцати на вид. Черный макияж, красно-черные волосы, пирсинг в носу и брови над левым глазом. Тут все ясно, самый протестный возраст и не такая, как все. А вот последний, из находящихся в лифте, выглядел совершенно обыденно. Черные волосы, загоревшее лицо без особых примет, глаза прикрыты, на голове наушники.
“Итак, Бритый, Студентка, Наушник и, нет, подростку кличка не придумывается, ну и я, несостоявшийся художник, мечта не команда”, — Вадим мысленно подытожил результаты осмотра и глянул на табло с указанием текущего этажа. Двадцать три, двадцать два, лифт медленно полз вниз, он уже хотел взять телефон, как вдруг мужчина в наушниках негромко произнес:
— А вот я бы не рискнул садиться в лифт перед аэропортом, вдруг застряну?
Сказано это было негромко, но как-то так, что все головы непроизвольно повернулись в его сторону, он же невозмутимо полез во внутренний карман, достал открытую бутылку пива и сделал большой глоток. Его глаза по-прежнему были прикрыты, плечи слегка двигались, словно в такт неслышимой остальным музыке.
“Странно держать в кармане открытую бутылку” — подумал Вадим чувствуя, как настроение стремительно портится. Он снова обратил взгляд на табло, где цифры сменялись до безобразия медленно. Пятнадцать, четырнадцать.
“Давай!” — мысленно взмолился он, и тут раздался громкий щелчок, а потом лифт дернулся так, что Вадим потерял равновесие и чуть не упал. Свет мигнул и погас, на миг воцарилась полная темнота, и в этот момент обе девушки синхронно вскрикнули от страха.
Зажглось аварийное освещение, и в этом неверном свете Вадим разглядел перекошенные страхом лица девушек, напряженно-злое лицо Бритого, такое же расслабленно-индифферентное парня в наушниках.
“Накарал урод!” — подумал Вадим, но в этот момент лифт еще раз дернулся, раздался лязг, потом удар в пол, от которого по телу прошла неприятная вибрация, и наконец-то все прекратилось, а самое главное, двери распахнулись, и испуганный парень увидел плохо освещенный коридор.

Первым выскочил Бритый - ловко, быстро, мужчина явно умел действовать в критических ситуациях. Вадим чуть замешкался, но потом поспешил наружу, обе девушки рванули следом. Последним, не спеша, без суеты, вышел Наушник, словно был уверен, что он в полной безопасности.
Только оказавшись снаружи, художник выдохнул со смесью облегчения и раздражения. Осмотрелся. Коридор освещался тусклыми люминесцентными лампами, которые работали через одну, и из-за этого вокруг царил полумрак. Тогда он полез за телефоном. Посмотрел на экран и почувствовал, как в животе разлился ледяной ком ужаса. Вместо заставки на экране красовалось время - 2:55. Он провел пальцем по экрану - никакой реакции, телефон словно превратился в кирпич.
— А можете проверить телефоны? — решился обратиться он к остальным.
Все кроме Наушника потянулись за трубками, даже Бритый, хотя Вадим был уверен, что тот не привык выполнять чужие просьбы.
— Какого?! — звонко вскрикнула девочка и начала давить на экран, пытаясь оживить аппарат. Остальные отреагировали более сдержанно, но по их лицам было видно, что все увидели не то, что ожидалось.
— У всех 2:55? — дрожащим голосом спросила Студентка. Ей не ответили, но Бритый внимательно посмотрел на Наушника и негромко спросил:
— А ты чего не смотришь, мля? — в голосе его звучала угроза, но Наушник остался безмятежен. Снова достал пиво, отпил и только потом произнес:
— А у меня давно нет телефона.
— Как нет? — спросила девчонка.
— Разбил когда-то, новый так и не завел, — он снова отпил и вытер губы.
— Чо ты тут паришь? — не выдержал Бритый, — музыку ты с плеера гоняешь?
— Музыка внутри, — ответил мужчина и отвернулся к стене.
Бритый недовольно засопел, но продолжать не стал, а Вадим невольно проследил за взглядом Наушника и вздрогнул.
В неверном свете он увидел нарисованные на стене глаза. Как художник он оценил мастерство неизвестного мастера, черные зрачки выглядели живыми, казалось, кто-то зловещий смотрел ему прямо в душу и он резко отвернулся, едва сдержав крик.
— Ладно, — Бритый решил взять управление в свои руки, — сейчас находим выход на лестницу и дальше пешком.
— А кто-то запомнил, какой этаж? — вдруг спросила Студентка и нервно поправила очки.
— Мы вроде четырнадцатый проехали, — неуверенно сказал Вадим, — получается тринадцатый.
— Как в дешевом ужастике, — сказала девочка и снова ткнула в телефон, но тот и не думал оживать.
— А двери нет, — растеряно произнесла Студентка, — да и вот тут, — она ткнула пальцем на стену, — тут номер этажа всегда, но тут пусто.
— Может технический какой-то этаж? — неуверенно предположил Вадим.
— А ты что скажешь? — Бритый подошел к Наушнику вплотную, — какой-то ты сильно спокойный, без трубы и про то, что лифт застрянет, знал, мы что, в долбанном шоу? Так я не подписывался!
— Хочешь? — Наушник протянул пиво Бритому, полностью игнорируя его слова, и тот выбил ее из рук чудака, та упала на пол, но не разбилась, лишь покатилась с громким дребезжанием.
— Хватит этой пурги! — рявкнул Бритый, — говори что знаешь!
Вадим невольно сжался, ожидая эскалации конфликта, но Наушник неожиданно приблизил голову к Бритому так, что их лбы буквально коснулись, и заговорщицки произнес:
— Хорошо, скажу, но только тсс никому! — и, снизив голос до шепота сказал: — я знаю, что Волга впадает в Каспийское море, — и оттолкнув опешившего Бритого, поднял бутылку и отвернулся.
— Да пшел ты! — сплюнул Бритый и, отвернувшись, быстрым шагом направился по коридору, девушка и девочка поспешили за ним.
Вадим на миг замешкался, но понял, что Наушник пугает его сильнее, поспешил за остальными, и потому не увидел, как нарисованные глаза пришли в движение, проследив за ним, как не увидел и того, что Наушник посмотрев на глаза, приложил палец к губам, — мол тихо! — после чего те вернулись в исходное состояние.

Первая дверь встретилась им через минуту. Обычная, обитая дерматином, без номера.
— Хоть что-то, — хмыкнул Бритый.
Он ударил в замок. Дверь треснула и распахнулась, открывая прямой, неправдоподобно длинный коридор.
Вадим обернулся — Наушник остался у лифта, покачиваясь под свою музыку.
Они вошли в коридор. Полумрак, тусклые лампы, граффити на стенах; тихий гул невидимых механизмов, ни одной двери, ни поворота. Такого коридора не могло существовать в их доме.
— Не может быть! — сорвалась Студентка. — Это вообще внутри здания?
— Спокойно, — отрезал Бритый, — мы чем-то надышались в том гребаном лифте! Давайте, говорите, что необычного было у вас сегодня, — продолжал командовать Бритый, — вот я… — он нахмурился, пытаясь вспомнить, чем занимался перед тем как поехать вниз, но не смог. Вместо цельной картинки в голове был набор несвязанных между собой воспоминаний.
Выражения лиц остальных говорили, что помнить перестали все.
— Там кто-то есть! — крик девочки немного разрядил обстановку.
В конце коридора действительно маячила темная фигура.
— Отлично, — сказал Бритый и ускорился. — Сейчас всё выясним.
Но его словам не суждено было сбыться, так как через несколько секунд они снова стояли у лифта. Наушник по-прежнему был там. Не глядел на них, покачивался в такт музыке, с той же бутылкой в руке.

— Ну, все! — прохрипел Бритый, сжимая кулаки, — сейчас… — он не договорил.
Студентка обошла его и, буквально подбежав к наушнику, прокричала:
— Что, что тут происходит?! Вы же что-то знаете? Скажите!!
Он посмотрел на нее с тем же, слегка отстраненным выражением лица и негромко сказал:
— Я знаю, что все закончится в три часа ночи. Осталось немного, минут пять.
Вадим сглотнул и медленно полез за телефоном. Он не был уверен, что хочет смотреть на экран, но и не посмотреть не мог, но Студентка отреагировала раньше:
— Но ведь время не идет! Вот — ткнула в Наушника телефоном, — по-прежнему 2:55!
— Да? — он приподнял бровь, словно в удивлении, и сделал глоток, — ну значит не закончится, — пауза, — никогда.
И тогда Бритый подскочил к нему, схватил за грудки, приподнял и вжал в стену.
— Рассказывай гаденыш! Кто это устроил? Почему выбрали нас?!
— А ты вспомни, что делал перед тем как сесть в лифт, — Наушник, несмотря на то, что его ноги болтались в полуметре над полом, остался спокойным как удав.
А вот Бритый, как только их глаза встретились, начал терять боевой задор. Глаза Наушника вроде и были человеческими, обычными, но вот смотреть в них оказалось практически невозможно. Ладони Бритого вдруг вспотели, и он выпустил Наушника. Тот приземлился на пятки, чуть заметно покачнулся и, сделав глоток, сказал:
— Ой.
Потом, не обращая внимания на остальных, подошел к лифту, не заходя в кабину, протянул руку к кнопкам и что-то нажал. Свет в лифте ярко вспыхнул, двери захлопнулись с громким лязгом, раздался шум мотора, кабина пошла вниз.
— Незачем его тут держать, — прокомментировал Наушник, — может еще кому надо.
Вадим охнул от осознания того что произошло. Все это время лифт работал? Мог увезти их от этого кошмара?! Обе девушки уставились на Наушника в немом изумлении, а вот Бритый отреагировал иначе. Да, он уже понял, что паренек перед ним не прост и более того, смертельно опасен. Но Бритый никогда не был трусом. Да он не помнил последние часы перед лифтом, но он помнил, что всегда сражался. Даже когда его сбивали с ног, он мог вцепиться зубами в ногу врага и выгрызть сухожилие. Не боялся ни бандитов, ни ментов, ни зоны. И мозг мужчины, вцепился в последнюю логичную мысль.
— Он настроен на твои отпечатки, тварь!? — тихо спросил он, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев, — вызови его обратно, быстро!
— Хочешь, чтобы я нажал? — Наушник снова отхлебнул и, пожав плечами, вдавил кнопку лифта.
Лампочка над дверью загорелась зеленым, звякнул невидимый колокольчик и двери распахнулись. За ними была темнота. Не пустая шахта без кабины, а именно тьма, густая, словно жидкая. И от нее веяло холодом и таким ужасом, что Вадим попятился, чувствуя, что сейчас его захлестнет паникой, и он побежит, не разбирая дороги. Студентка пронзительно закричала, и закрыла глаза руками, девочка побледнела как мел и сползла по стене на пол, Бритый сделал два шага назад не в силах отвести взгляд. Казалось, тьма смотрит на них, и это ощущение чуждого, абсолютно нечеловеческого взгляда сводило с ума.
Наушник снова нажал кнопку, и двери захлопнулись, отсекая их от ужаса. Повернулся, помог подняться девочке на ноги и сказал:
— Если хотите чтобы я еще что-то нажал или открыл, вы говорите, не стесняйтесь.

Ему не ответили, ужас навеянный тьмой еще не отпустил и Наушник подойдя к студентке, протянул ей узкую, металлическую фляжку. На этот раз она не стала отказываться, схватила ее, сделала несколько жадных глотков и закашлялась.
Вадим понял, что больше он не выдержит. Место, которое еще недавно казалось непонятным и зловещим, теперь стало откровенно страшным. И самым жутким было то, что, похоже, выхода отсюда не было. А если и был, то только Наушник знал о нем, но он явно не спешил им помогать. И тогда художник решился.
— Мы умерли? — стараясь ходить вокруг да около, спросил он у Наушника, который не спеша пошел по коридору.
— Возможно, — ответил тот, не останавливаясь.
Вадим поспешил за ним, остальные, включая Бритого, последовали его примеру.
— Отсюда можно выбраться? — не сдавался художник.
— Можно, — также односложно ответил тот.
— А куда? обратно или… — Вадим не договорил, не был уверен, хочет ли он знать ответ.
— Это зависит, — ответил Наушник и, остановившись, внимательно посмотрел на стену, словно увидел что-то невидимое остальным.
— От чего зависит? — вмешалась Студентка.
— От каждого, — он двинулся дальше, и остальные поспешили за ним, даже Бритый хоть он и шел сзади.
— Спасибо, — Студентка протянула флягу обратно, но Наушник не отреагировав на ее руку, негромко сказал:
— Оставь, у меня еще есть, у меня всегда есть еще.
— Вы поможете нам? — девочка, которая до сих пор хранила молчание, все-таки не выдержала.
Сейчас она уже не выглядела независимо-равнодушной как в лифте, обычный напуганный ребенок.
— Помочь в чем? — спросил он, продолжая идти.
— Выбраться отсюда, — она обежала его, и теперь шла, заглядывая в лицо мужчины.
— И куда ты хочешь выбраться? — спросил он, как показалось Вадиму с проблеском интереса.
— Домой, — удивленно ответила она, и тут Наушник остановился.
— Уверена? — он сделал большой глоток, а потом посмотрел на нее в упор так, что девочка невольно отступила.
— Да, я... — начала она и вдруг запнулась.
— Ты вспомнила? — спросил он, и тут Вадим увидел, как на ее лице появилось изумление, губы сложились в букву О, затем в глазах подростка появился страх, а лицо исказилось гримасой ужаса.
— Вспомнила, — кивнул тот, — а теперь, когда вспомнила, скажи, куда ты на самом деле хочешь?

Она промолчала. Перед внутренним взором начали появляться картины последних дней. Мама, беременна во второй раз. Отчим, не плохой, но отвратительный тем, что занял место папы, который ушел от них несколько лет назад. Ее возмущение:
— Да кто ты такой?!
Крик матери:
— Ты должна его слушаться!
И потом новое воспоминание, она стоит на балконе девятого этажа. Смотрит вниз с уверенностью, что сейчас решит все проблемы. Опирается на перила, медленно перенося центр тяжести. Тело слушается неохотно, словно несогласно с решением хозяйки, но все-таки слушается. А потом еще щелчок, и вот она едет в лифте. Но как она туда попала? Ответа на этот вопрос у нее не было.
— Я, я прыгнула? — тихо спросила она.
— Кто знает? — пожал он плечами, — можешь прыгнуть сейчас, — и он показал на стену, но Вадим вдруг понял, и Наушник, и девочка видят там что-то другое.
— Или, — продолжил он, — можешь не прыгать, …так что реши, куда хочешь?
— Я хочу к маме, — сказала она тихо, — хочу домой, — по щекам потекли слезы, и Наушник вдруг спросил:
— Который час?
Вадим вздрогнул и схватил телефон, но сразу почувствовал укол разочарования - 2:55. А вот девочка отреагировала иначе.
— Они пошли! — вскрикнула она, — время сдвинулось!
— Ну, значит иди, — сказал Наушник, — и помни, через пять минут карета превратится в тыкву.
Она не ответил, молча кивнула и, развернувшись, со всех ног бросилась по коридору и вскоре исчезла из виду.

Пока остальные провожали ее взглядами, Наушник брел по коридору. Когда взгляды оставшихся обратились к нему, мужчина уже достаточно отдалился от остальных, сделал шаг в сторону и исчез.
— Там проход? — спросила Студентка, ни к кому не обращаясь.
— Наверно, — неуверенно сказал Вадим и посмотрел на Бритого.
Тот стоял молча и Вадиму показалось, что он потерял свои жизненные ориентиры.
Тогда художник осторожно дошел до того места где исчез Наушник. Тут действительно был проход - узкий, темный, из него несло сыростью, а тьму разрывал лишь свет единственной тусклой лампы, и потому помещение тонуло в тени.
— Я туда не хочу, — прошептала Студентка.
— Я тоже, — вздохнул Вадим, — но больше некуда.
— Подвинься.
Бритый, к которому вернулась привычная уверенность, потеснил Вадима плечом и шагнул в проход. Ничего не произошло, мужчина не исчез, проход не схлопнулся, тени не ожили. И тогда остальные поспешили за ним.
Под ногами хлюпала какая-то грязь, от стен несло сыростью, и уже никто не задавался вопросом, “как такое место может существовать в современном доме?” Может и все тут. Но очень быстро грязь под ногами сменилась плиткой, свет стал ярче, и никто не удивился, увидев Наушника. Тот стоял прямо под лампой спиной к ним, плечи мужчины слегка двигались из стороны в сторону.
— Стойте тут! — приказал Бритый и, подойдя к Наушнику, стараясь подавить ярость, сказал:
— Рассказывай, что тут происходит, и как отсюда выбраться!
Наушник перестал двигаться, слегка склонил голову на бок, и негромко ответил:
— Я тут пью, а вы страдаете, выбраться можно, да хоть вон через ту дверь, — и он жестом показал на стену за спиной Бритого.
Все синхронно повернулись в указанном направлении, и Вадим, увидев обычную стену, почувствовал злость - “ну сколько можно?!”
А вот Бритый замер. В отличии от спутников он увидел дверь, и не только увидел, но и узнал ее.
Всю жизнь Бритый ходил по краю. Опасные связи, рискованные дела, игра в русскую рулетку с тремя патронами в барабане. И когда он влез в последнее дело, то хорошо осознавал, что ставки высоки. Но не смог отказаться. И не только из-за огромных денег, но и из-за азарта.
Но на этот раз не свезло. Кинули его грамотно, оставив с долгами в пол лимона зеленых. И он не стал бежать, хотя шанс был. Он решил разобраться с тем, кто кинул его.
Бар “Меркурий”. Внешне - не презентабельное заведение, но внутри решались серьезные дела. Серьезные и редко законные. Бритый не знал, как он оказался около металлической двери, но знал - его цель там. Глянул на телефон и совсем не удивился, что часы сдвинулись. Секунды пришли в движение, его пять минут пошли.
Под курткой дубинка и ПМ. Тут много охраны, но это не имеет значения. Бритый не собирался возвращаться, он не хотел уходить один.
Рамка запищала, охранник сделал шаг навстречу, второй - чуть в отдалении повернулся в его сторону. Бритый знал, что чуть дальше, в комнате еще человек пять, но они могут и не успеть. Сначала дубинка. Рывок, удар. Охранник чуть замешкался, этого было достаточно. Второй тянется за шокером и одновременно кричит, предупреждая остальных. Рывок, удар, охранник уворачивается, старается достать Бритого, но не успевает, второй удар достигает цели.
Бритый знает - остальные уже на ногах и, не теряя времени, бежит наверх. Туда, где играет музыка, где на танцполе отрываются отдыхающие, а дальше, на мягких диванах за отдельными столиками сидят те, кто привык играть чужими судьбами.
Несколько парней спешат в его сторону, ловко лавируя между танцующими. Он не смотрит на них, его цель - мужчина лет сорока, с пижонской бородкой и редкими, начинающими седеть волосами, сидит на одном из диванов, в окружении мужчин и женщин. Именно его люди кинули Бритого, и сейчас он собирался получить должок с главного виновника.
Бритый выхватил “ПМ”, выстрелил, промахнулся. Все вскочили на ноги, на танцполе началась паника. Нет времени жалеть о промахе, те кто пробирался через танцующих уже близко. Он выстрелил в ближайшего охранника и тот сложился пополам. Кто-то выстрелил в Бритого, но пуля застряла в одном из танцоров. Крики, шум, паника.
Его цель в окружении охранников быстро двигалась вглубь клуба. Бритый знал, сейчас они исчезнут во внутренних коридорах и он проиграет. Он бросился за убегающими, в отчаянной надежде на последний удар.
Вот и коридор. Тут тихо, шум с танцпола не долетает сюда. И Бритый сразу видит цель, которая и не собирается бежать. На Бритого наваливаются трое, он успевает выстрелить один раз, потом удар по затылку, пистолет вылетает из ослабевшей руки. И голос, спокойный, чуть самодовольный:
— Не стреляйте, забейте до смерти, и не сразу. — Удары сыплются один за другим, он пытается как-то сгруппироваться, но все тщетно. Последним усилием поворачивается на бок, и видит свой выпавший из кармана телефон. Часы показывают 2:59:59, а в следующую секунду Бритого окружает спасительная темнота.
Он покачал головой и тупо посмотрел на дверь. Тело целое, боли нет под курткой “ПМ” и дубинка, взгляд на телефон - 2:55:01. На лице Бритого появилась довольная улыбка, и он тихо процедил:
— Ну, теперь я тебя точно достану!

Вадим некоторое время смотрел на стену, рядом с которой пропал Бритый. Тот исчез как-то непонятно, не вышел в скрытый проход и не растворился, просто художнику показалось, что свет мигнул, и в этот момент Бритый пропал.
Он переглянулся со Студенткой, та тоже не понимала что происходит. А еще Вадим осознал, что теперь боится больше, Бритый был неприятным типом, но он хотя бы готов был действовать, теперь они остались один на один с Наушником, и это было жутко.
— А когда мои часы пойдут? — неожиданно спросила девушка, и Наушник привычно пожал плечами:
— Когда захочешь, — после чего также неторопливо двинулся в темноту, остальные поспешили за ним.
— Я хочу! — она всхлипнула и провела по экрану телефон, — хочу, но тут 2:55!!
— Значит, не хочешь, — также невозмутимо ответил тот, и сделал глоток.
— Хватит! — рявкнула она — хватит кормить меня этим всем! Как отсюда выбраться?!
— Это зависит от того как ты сюда попала, — пожал тот плечами, и остановился, — кстати, а как?
Она открыла рот, потом закрыла, уставившись на стену. По прошлому опыту Вадим подозревал, она видит там что-то иное.
Она смотрела не отрываясь, и забытый день начал складываться из осколков в цельную картину.
Гостиничный номер, роскошная кровать, приглушенный свет, шампанское, ваза с фруктами. И ужас, ужас загнанного в ловушку зверя. Но началось все не тут, началось еще раньше. Началось тогда, когда она познакомилась с Демьяном.
Парень учился на старшем курсе, был вежлив и обходителен, легко очаровал девушку. А потом пригласил ее в гости, как он выразился, к людям из высшего общества. И там оказалось, что он проиграл ее в карты. Не навсегда, так, на одну ночь. Потом был кошмар, калейдоскоп незнакомых парней, ярость, ужас, потом равнодушное оцепенение.
Она была уверена что не переживет эту ночь, что если не умрет от отвращения, то ее просто убьют чтобы не болтала. Но утром ее отпустили, точнее, просто вышвырнули за дверь. Она брела, не видя дороги, добралась до трассы, вообще не помнила, как поймала попутку, все утро слилось в одну серую полосу, в которой иногда сверкали цветные обрывки воспоминаний. Дома она залезла под горячий душ, долго, долго пыталась отмыться, но поняла, от такого отмыться не выйдет.

— Так куда ты хочешь выйти? — в голосе Наушника не было сочувствия, как не было и осуждения, да в нем и любопытства не наблюдалось, простой вопрос без эмоций.
— Туда где нет боли, — тихо прошептала она.
Девушка, склонив голову, побрела туда, где из под приоткрытой двери выбивался желтый, теплый свет. Вошла в комнату и вообще не удивилась, увидев свою ванную. Глянула в зеркало - бледное лицо, растрепанные волосы, потухшие глаза, засосы и царапины на шее, следы от укусов на груди. Посмотрела на зажатый в правой руке телефон - 2:59:01, значит пора.
Медленно залезла в ванну, та была до краев заполнена горячей водой, легла, прикрыла глаза, расслабилась немного, и затем, не открывая глаз, взяла с тумбочки лезвие бритвы и уверенно зажала в правой руке.

— Их осталось только двое, молодых ребят, — фальшиво пропел Наушник, и посмотрев на Вадима, добавил, — правда, семеро и солдат, но думаю это не важно.
— Можно выпить? — решился Вадим, который вдруг понял, что больше не боится, видимо лимит его страха был исчерпан.
— Держи, — Наушник протянул бутылку, и Вадим сделал несколько жадных глотков.
Пиво чуть горчило, было в меру холодным, и он почувствовал себя немного лучше.
— А теперь я должен найти свой выход? — спросил он.
— Не должен, можешь и не искать, — ответил Наушник, доставая новое пиво.
— Типа остаться тут? — переспросил Вадим с усмешкой.
— Я же остался — пожал плечами Наушник, повернулся и отправился дальше.
— Погоди! — последняя фраза оказала эффект хорошей пощечины, — мне остаться, тут?
— Не знаю, сам реши, — ответил Наушник не останавливаясь, а Вадим вдруг вспомнил:
Он давно не рисовал. Некогда было. Заработать этим он не мог, приходилось просиживать штаны на нелюбимой работе, мотаться по командировкам, терпеть идиотское начальство. Аренда сама себя не заплатит, еда не купит. Так он и крутился как белка в колесе, иногда рисуя ручкой в блокноте, иногда в пыли на столе.
А потом, очередная командировка, спешка, такси на другой стороне улицы, бег через нерегулируемый переход, резкий свет фар, визг тормозов и потом лифт.
— Я не хочу возвращаться, но и не знаю, что делать тут, — тихо сказал он, бредя за Наушником, потом поднял голову и даже не удивился тому, что они опять вышли к шахте лифта.
— А что ты хочешь делать? — спросил тот.
— Рисовать, — неожиданно для себя ответил Вадим.
— Так рисуй, — усмехнулся тот, и Вадим вдруг увидел, что на полу валяется кусок угля.
Он задумчиво поднял его, посмотрел на белую стену, казалось, зрение стало острее, полумрак перестал мешать. Уже без прежнего трепета вытащил телефон, и не удивился, увидев, что теперь там красовались четыре восьмерки. Время исчезло. Тогда он отбросил бесполезный аппарат и, взяв уголь, уверенно нарисовал черный зрачок, который казалось, способен смотреть прямо в душу.
Наушник посмотрела на Вадима, едва заметно улыбнулся, и вызвал лифт. Раздалось гудение, двери распахнулись, он вошел в пустую кабину, нажал кнопку с цифрой один. Вадим не обратил на него внимания, он заканчивал второй глаз и, наверное, даже не услышал как приехал лифт.
Засветилось табло с указанием этажа, цифра тридцать. Лифт пошел вниз. Наушник прислонился к задней стенке, взял пиво и прикрыл глаза.

Это сообщение отредактировал Акация - 1.01.2026 - 07:39

10. Миссия "Надежды"


Отключение маршевых двигателей всегда происходит неожиданно. Не знаю, может я один такой, но, за годы полетов на самых разных кораблях, так и не привык. Вроде бы и цифры обратного отсчета перед глазами, и компьютер предупреждает по громкой связи, но все равно полностью подготовиться не получается. Другое дело — при запуске двигателей. Тело напрягается, мозг сосредоточен, ты ожидаешь мощного толчка… И — получаешь его. Как будто хороший пинок в живот в драке. А тут — не так. Просто властная сила, вдавливающая тебя в кресло, в одно мгновение исчезает, и наступает невесомость. Как удар, только наоборот. Удивительное чувство!

«Выход на расчетную траекторию к точке тридцать-два-четыреста-пять завершен. Последняя коррекция орбиты через восемнадцать часов сорок три минуты», - отчитался бортовой компьютер. Юрген, мой второй пилот, сбросил с головы навигационный обруч и провел рукой по волосам. Я снова обратил внимание на блеснувшее на его пальце кольцо. Три скрещенные стрелы. Где же, все-таки, я видел этот символ раньше?
- Все, кэп, можно расслабиться. Теперь мы в заботливых руках гравитации, - прокряхтел Юрген, подняв вверх затекшие руки.

Второй пилот выглядел уставшим, но спокойным. Не знаю, можно ли было тоже самое сказать обо мне. Всего-то несколько часов назад мы вывалились из боя у Тритона, когда наскочили на реактивную мину. Она буквально вышвырнула нас на дальнюю вытянутую орбиту, да еще и повредила двигатель. А ведь мы вышли в бой без инженера — он не вернулся из увольнения и на связь не вышел. Пришлось мне с комендором Харрисом поднапрячь извилины и вспомнить все, что мы знали, чтобы починить движок, пока нас не унесло неизвестно куда. Хотя из Харриса помощник оказался неважный. Уже пару дней ему нездоровилось, и я предлагал ему вообще лечь в госпиталь, но он отказался. А теперь, во время ремонта, чуть ли не падал в обморок.

И вот, когда наш потрепанный корабль, повидавший уже не одно сражение, летел с головокружительной скоростью к краю Солнечной системы, от командования пришел этот приказ. Будто до сих пор в голове звучит: «Кораблю объединённого флота «Хоуп». Приказываем перехватить автоматический маяк Альдов, двигающийся к точке перехода...» А потом, уже неофициальным тоном: «Семенов! Ник… Это последний, слышишь? Больше у них командных судов нет, а значит если уничтожим маяк — войне конец! Вы единственные, кто достаточно близко! На этот раз у нас есть реальный шанс. Не упусти его. Тридцать лет, Ник!»


- Спасибо, Юрген. Переведи системы на автопилот и можешь отдохнуть. Жду тебя на мостике через восемь часов, займемся проверкой систем.
- Так точно, - улыбнулся второй пилот, снова приглаживая прическу. Этот высокий, хорошо сложенный блондин пользовался неизменным успехом у прекрасной половины человечества во всех портах, где нам приходилось бывать. Болтливый и жизнерадостный, но при этом - профессионал своего дела. Не подводил ни разу за несколько лет, что мы летаем вместе.
- Я пойду, проведаю Харриса. - сказал я, отключаясь от управления.
- Бедолага совсем расклеился, - вздохнул Юрген. - Говорил я ему, не стоит ходить в тот клуб. От него же за милю несет заразой. Видать, девочки были не особенно «чистые». Но он же в этих делах неразборчив, бросается на всё, у чего нет члена.
- Без комендора на орудия придется встать тебе, Юрген.
- Без проблем, кэп. Нам же только «маяк» сбить, ничего серьезного.


Ничего серьезного, да? Но это может положить конец войне, что идет уже тридцать лет! На самом деле даже немного больше, если считать началом войны тот год, когда мы впервые засекли флот Альдов у границ Солнечной системы. Сначала они не нападали, да и вообще не вступали в контакт, разделившись на несколько групп и начав методично прочесывать планеты и спутники. Что они искали? Никто не знает до сих пор. На попытки установить связь они не реагировали, просто пролетая мимо. Мы посылали зонды, прослушивали эфир, наблюдали визуально. Но ничего не происходило. Тогда североамериканский союз решил направить к ним боевой корабль. Задачи нападать не было, просто возможностей по изучению пришельцев у этого корабля оказались куда больше, чем у имеющих гражданских судов. Неудивительно, правда? Человечество всегда самые серьезные усилия, самые передовые технологии, самые большие средства тратило на войну. И в результате - поплатилось...


Я активировал магнитные ботинки и уже собрался уходить, но, обернувшись у шлюза, спросил:
- Юрген, ты же понимаешь, что это может быть конец войны?
- Да, кэп, - все так же беспечно ответил второй пилот, но в его глазах промелькнул какой-то неясный огонек. - Перехватим маяк, Альды от нас отстанут, и всё, можно разбегаться по домам.
- А чем ты займешься после войны?
- Вернусь к своей фрау, конечно. У нас будет чем с ней заняться, после стольких лет перерыва!

И всего-то? Кажется, что он говорит не о конце войны, а о планах на выходные. В этом весь Юрген! Он, конечно, специалист в своем деле, но серьезен только во время работы. Да и то только в меру необходимости. Вернуться к своей девушке, значит? Что же, достойная цель. Меня вот никакая фрау не ждёт. Впрочем, чем черт не шутит, я же еще не так стар! Главное - сбить этот чертов «маяк»!

Теперь-то мы знаем, что флот Альдов, как их стали называть впоследствии, был полностью автоматическим. Сведений о том, откуда они взялись и какую конкретно цель преследуют, нет до сих пор. Но точно известно, что при малейшем намеке на угрозу для себя, они атакуют. Корабль североамериканского союза был уничтожен, погиб весь экипаж. А Альды, проанализировав угрозу, стали теперь не просто исследовать пространство, планеты и спутники, но и целенаправленно выискивать людей и уничтожать их, понемногу перемещаясь от внешних планет к Земле и Марсу.

Впрочем, в первый раз их удалось остановить, причем довольно быстро. Основные державы объединили ненадолго силы и в одном сражении вынесли Альдов, как говорят, в одну калитку. Уцелело лишь несколько мелких кораблей, улетевших куда-то за пределы Солнечной системы. А люди, отпраздновав победу, вернулись к обычной жизни. Войны, конфликты, алчность, ненависть. Фон жизни…


Я прошел по коридору до медицинского отсека. Там, на кровати, зафиксированный ремнями от невесомости, лежал Уилл Харрис, наш комендор. Он был без сознания. Над ним, со шприцем в руках, склонился наш штурман, а по совместительству — медик, Хамид Салех. Кажется, что он только что закончил делать укол.
- Как он, Хамид?
- Стабильно, капитан. Но только что был приступ, пришлось вколоть успокоительное — ответил Салех, показывая пустой шприц.
- Так и не ясно, что с ним?
- Нет, но, возможно, это рецидив какой-то старой травмы или недолеченной болезни, вызванный нервным перенапряжением. Точнее не скажу, у нас тут нет нормальных диагностических средств. Так что всё, что я могу, это пытаться стабилизировать его состояние до момента, пока мы не окажемся на базе.
- Ты сам видел маршрут, Хамид. До госпиталя ему еще недели две, как минимум, если нас раньше не сможет перехватить корабль поддержки.
- Это вряд ли. Я рассчитал траекторию. Нас не сможет перехватить ни один корабль поблизости. Удивительно, что мы вообще тут оказались.
- Но теперь у нас есть шанс покончить с Альдами. Впервые за тридцать лет.
- Да, капитан. Счастливый случай. Не беспокойтесь, думаю, до госпиталя он продержится.
- Хорошо, Хамид. Как закончишь здесь, проверь еще раз траекторию и точки коррекции. Права на ошибку у нас нет.

Я взглянул на Харриса. На вид он просто крепко спал. Его грудь, густо покрытая татуировкой, мерно вздымалась, глаза были прикрыты. Вдруг он дернулся всем телом, будто пытаясь вскочить, но ему помешали удерживающие ремни. Открыв налитые кровью глаза он взглянул на нас со штурманом и что-то нечленораздельно прохрипел. Салех подскочил к нему, и, аккуратно придерживая голову, вернул в лежачее положение. Вскоре Харрис снова уснул. Мимо меня в угол отсека пролетел пустой шприц. Наверное Хамид выронил его, когда помогал Уиллу. Поймав шприц на лету, я отдал его штурману.
- Скажи, Хамид, а что ты будешь делать после войны?
Штурман как будто не ожидал этого вопроса. Он немного растеряно взглянул на меня и ответил:
- У меня была семья… - он запнулся. - Да, капитан, вернусь к семье, да.

Он улыбнулся и положил руку на грудь Харриса. Среди витиеватых узоров и странных символов татуировки спящего комендора я разглядел небольшой щит, а на нем — три скрещенные стрелы. Опять этот знак. Наверное, что-то популярное было? Никак не могу вспомнить.
- Отличный план, Хамид. Ладно, пойду, перекушу немного. Как закончишь со своей работой — отдыхай.

Штурман кивнул и я вышел из отсека, направившись на камбуз. И правда, нужно немного перекусить, а потом вздремнуть. «Вернуться к семье», - думал я, пробираясь по узкому коридору. - «Всех кто-то ждет на Земле. Всех, но не меня.» Выходит, что и у Хамида всё просто. Этот спокойный, тихий, даже неприметный человек появился у нас недавно, сменив получившего серьезное ранение в бою штурмана, но сразу показал себя как опытного профессионала. Правда ни с кем из команды он особо не сдружился, но и конфликтов не имел. Временами казалось, что его вообще нет на борту. Хотя, пожалуй, это уже и не важно. Хамид вернется к близким, и заводить дружбу с экипажем большого смысла для него теперь нет. А вот мне, наверное, расставаться с ребятами будет гораздо труднее, ведь они — моя единственная семья. Война закружила меня в своей круговерти почти с самого её начала, когда ни о семье, ни даже об отношениях я еще не думал. Тогда мы только отбили первую атаку врага, и на поднявшейся волне патриотизма я пошел на флот, даже не думая, чем это для меня обернется.

Альды вернулись через год после первого поражения. Их было не сильно больше, но действовали они увереннее. Впрочем, люди, уже знавшие, с чем имеют дело, тоже не стали терять времени. И снова — победа, и снова — триумф. И снова — старые обиды и претензии. Даже одному человеку измениться трудно, что уж говорить о миллиардах?
В третий раз Альды вернулись быстрее. Прошло месяцев семь. И теперь их было примерно вдвое больше. Действовали они лучше, разбились на боевые группы и атаковали в нескольких местах. Примерно тогда же и были открыты «маяки». Те самые маленькие корабли, которые покидали место сражения, если оказывался уничтожен флагман боевой группы. Оказалось, что они движутся к строго определенным точкам за пределами Солнечной системы, и там бесследно исчезают. Эти точки были названы «точками перехода». Считается, что это что-то вроде «кротовых нор», дыр в пространстве, с помощью которых Альды могут перемещаться между звездами. Впрочем, как это работает — загадка для нашей науки. Точки исследованы вдоль и поперек, но чем они отличаются от других мест пространства, понять не удалось. Причем и какой-то связи между точками не было. Маяки улетали в любую из них, а новые силы Альдов появлялись в другой. Или в той же. Или вообще не появлялись. Никакой закономерности. А значит и никакого прогноза, и никакой стратегии.

А война, тем временем, стала затяжной. Люди громили боевые группы Альдов, но взамен прилетали новые. Конечно, как только стала понятна роль «маяков», за ними развернулась охота. Но цель эта была трудная, догнать их получалось не часто, а спрогнозировать заранее, к какой из точек перехода устремится конкретный маяк, было нельзя. Оставить же прикрытие у самих точек возможности не было. Дело в том, что они будто были привязаны к некоей «сетке», которая оставалась неподвижной относительно Солнца. Поэтому выйти на такую орбиту, чтобы находиться у точки постоянно, было нельзя. Оставалось только надеяться на одномоментное уничтожение всех маяков, пока они не достигли точек. И тут была другая трудность…


На камбузе, рядом с микроволновкой, оказался Чжен, наш младший помощник. Мы все звали его юнгой, потому что он был младше остальных членов команды лет на тридцать. Он родился и вырос, пока шла война. Получается, что другой жизни он и не знал. Помощник летал с нами всего четыре месяца, и пока, в меру своих способностей, исполнял обязанности не вернувшегося из увольнения инженера.
- Капитан, я закончил обход, системы в порядке, показания приборов в пределах нормы. Часть данных после повреждения двигателя недоступна…
- Хорошо, Чжен, хорошо. Можешь поесть, а потом отдыхай. Мы вышли на заданную траекторию, двигатель не подвел. Так что, до следующей коррекции орбиты у нас есть время.
- Вас понял, капитан!

Я достал несколько брикетов из шкафчика с провизией, разогрел их и принялся за еду. Однородная масса с разными вкусами, гордо именуемая «полётный рацион питания ПРЦ-4», хоть и надоела мне донельзя за годы службы, но с задачей восполнения сил и утоления голода справлялась. А нормально поесть можно и на базе. Или… после войны. Я вспомнил ресторанчик в родном городе, где готовили изумительную утку. Как же она назвалась? По-пекински?
- Чжен, а ты ел когда-нибудь утку по-пекински?
- Нет, капитан, не приходилось.
- А ведь это твое, можно сказать, национальное блюдо. Ты ведь из Китая?
- Мои родители оттуда, капитан. Сам я родился на Марсе, на Земле-то и был пару раз, а в Китае — никогда. А как понять — национальное блюдо?
- Ну, традиционное, китайское… А скажи, сколько тебе было лет во время Поворота?
- Пять, капитан.

А, вот оно как. Удивительно всё же. Чжен вообще не видел другого мира. Только тот, что теперь, после Поворота.. Мир, созданный войной! Когда Альды стали оперировать боевыми группами, меньшими по численности чем первые флоты, то и люди перестали объединять свои силы для борьбы с ними. Нет, кончено, было и общее командование, и планирование операций, но, в конечном итоге, все это спускалось на уровень национальных сил, а они действовали по обстановке. А значит, Японский императорский космический флот скорее защитил бы от нападения японскую добывающую базу на Япете, чем отразил атаку на соседний Ганимед, где тогда была уничтожена европейская научная обсерватория. Приоритет частного над общим, такой обычный для повседневной жизни, в масштабах космической войны выходил «боком».

В итоге, на десятый год войны силы Альдов, одновременно находящихся в Солнечной системе, превышали их первоначальное количество в шесть раз. И тогда мы начали отступать. Военные корабли не успевали ремонтироваться и пополнять экипажи и боезапас, постройка новых часто буксовала из-за уничтожения добывающих ценные ресурсы станций на спутниках внешних планет. Сдерживать натиск Альдов не удавалось. К тому же космос — это ведь не земной материк с четкой линией фронта во время войны. В пустоте не вырыть окопы, не расставить артиллерию, не провести операцию по охвату… А частая рассогласованность национальных командований, тянущих одеяло на себя, приводила ко все новым и новым досадным поражениям в войне против явно действующих скоординировано Альдов.

И на двенадцатый год войны стало ясно, что нужно что-то менять. И не в тактике боя, вооружении кораблей или подготовке экипажей. А гораздо глубже. Уверенность в этом зародилась не в высоких кабинетах правительств или в штабах флотов, а среди основной массы жителей Земли, Марса и внешних колоний. Объединение или смерть! Выбор, который был очевиден, но оставался труден, даже невозможен для очень многих. Люди, конечно, могут меняться. Но забыть старые обиды, религиозные предрассудки, обывательские привычки, национальную гордость… Невозможно! Но — необходимо.

То, что произошло, наверное, надо назвать революцией. Может, историки будущего придумают ей красивое название, которое будет весомо смотреться на страницах школьных учебников. Но, пока общего названия этому нет, в обиходе закрепилось слово «Поворот». Человечество стояло на перекрестке дорог и свернуло с пути, по которому шло от начала цивилизации. Где-то правительства стран сами нашли общий язык, где-то произошли восстания и перевороты. Были и яростные противники объединения, которые, на национальной, религиозной, расовой или иной почве, готовы были с оружием в руках защищать свои принципы. Но всё же, против них в итоге оказалось всё остальное человечество. С кем не удалось договориться, тех искореняли силой. Вопрос теперь был не в истинности убеждений и правильности идеологий, а в выживании человечества как вида. А это куда серьезнее догм и традиций. Бытие, грозившее вот вот прекратиться, в очередной раз определило сознание, повернув мысли и устремления людей в одну сторону. Чудо? Наверное, да. Но времени разбираться в причинах Поворота и его историческом смысле не было. Нужно было побеждать в войне.

Теперь, имея общее единое управление и обществом, и армией, и ресурсами, человечество взялось за дело по-настоящему. Миллиарды людей и сотни лет развития технологий — это могучая сила! Но и враг был силён. Причем, совершенно не ясно, насколько. Война развернулась с новой силой, но всё же мы смогли устоять перед натиском Альдов, а потом и понемногу начать теснить их, выдавливая к периферии Солнечной системы — нашего общего дома…


- Чжен, а чем ты будешь заниматься после войны? Ты ведь знаешь, если мы собьем этот маяк — войне конец.
- Я… - помощник задумался и ответил после долгой паузы, - не знаю. Останусь на флоте, наверное. Я знаю и умею еще очень мало. А после войны нужно будет столько всего восстановить, построить, переделать.
- Думаешь, нам все еще понадобится мощный военный флот?
- А как же. Теперь то мы знаем, что на нас могут напасть в любой момент. Надо быть готовыми к новой войне.
- С Альдами?
- Может и сними. Или другими пришельцами. А с кем еще то?

«С людьми, Чжен, с людьми», - подумал я, вместо ответа лишь пожав плечами. Вот вам и новое поколение, которое видит для людей только внешних врагов. Может, такие вот ребята и построят лучший мир, в котором Поворот так и останется отправной точкой новой истории человечества, без войн и конфликтов? Верится, конечно, слабо. Таких, как Чжен, хоть и выросло целое поколение, все еще гораздо меньше тех, кто точно вспомнит старые счёты, неоплаченные долги, ненависть и обиды. И значит младший помощник Фу найдет себе работу в военном флоте. Только вот она ему, наверное, не понравится.

Я махнул Чжену рукой, вышел в коридор и побрел в свою каюту. Магнитные подошвы гулко цокали по металлу. Усталость навалилась внезапно, и я вспомнил, что не спал почти сутки. Нужно постараться хорошенько отдохнуть! Добравшись до каюты, я, не раздеваясь, упал на койку, наскоро накинул ремни и почти мгновенно заснул.


Меня разбудил звук корабельного колокола. Хотя никакого колокола, конечно, не было, и звон раздавался из динамиков, но традиция есть традиция. Говорят, еще в начале войны на многих кораблях даже возили с собой небольшие якоря, а кое-кто и флаг за бортом вывешивал. На нашем «Хоупе» о морских традициях, перекочевавших в космический флот, кроме звука колокола напоминали разве что круглые иллюминаторы, да висевшая в кают-кампании репродукция Айвазовского. Наскоро обтерев лицо и руки влажными салфетками, я направился на мостик.

В коридоре я встретил Юргена, бодрого и улыбающегося, как и всегда. Мы протиснулись через шлюз, заняли свои места и приступили к методичной проверке систем корабля. Рутинная работа, занимавшая львиную долю полетного времени, теперь казалась мне куда более серьезной, чем обычно. «Нет права на ошибку», - эхом звучало у меня в голове, важность нашей задачи будто физически давила на плечи. Даже Юрген, казалось, шутил и улыбался реже. Такой же работой на своих постах занимались сейчас и Хамид с Чженом. Я даже не счел нужным напоминать им об этом. Когда они поочередно доложили по внутренней связи о готовности всех систем, бортовой компьютер чеканно произнес: «Корабль на траектории к точке тридцать-два-четыреста-пять. Последняя коррекция орбиты через десять минут. Экипажу приготовиться к включению маршевых двигателей».
- Волнуетесь, кэп? - спросил Юрген, глядя на свои приборы.
- Мы все тщательно проверили, - ответил я. - Все показатели в норме, двигатель, насколько можно судить, в порядке… Конечно волнуюсь!
- Да, один меткий выстрел, и…

Юрген издал звук, будто подавился. Из его груди вырвалось несколько фонтанчиков крови, которая, быстро скатываясь в шарики, стала разлетаться вокруг. В паре мест заискрила панель управления полетом. Второй пилот ударился о нее, откинулся назад и застыл, безвольно раскинув руки. На его лице, медленно повернувшемся в мою сторону, было какое-то совсем детское выражение удивления и обиды.
Я обернулся, и увидел Хамида. Одной рукой он держался за край шлюза, в другой держал еще дымящийся небольшой пистолет. Дым из его ствола странно кружился в прошитом пулями воздухе, разлетаясь не вверх, а во все стороны.
- Надеюсь, я не слишком повредил панель управления, - спокойно проговорил Хамид, пролезая в шлюз. Если что, можете воспользоваться запасной на моем посту.
- Что ты… Зачем? - оторопело произнес я, глядя на пистолет в руке штурмана.
- Лига расовой чистоты. Слышали о такой?
Я лишь молча покачал головой. Вместо продолжения Хамид подошел к телу Юргена, и, взяв его руку, показал на кольцо.
- Лига расовой чистоты. Вот, это их символ. Три стрелы и щит. Единство, борьба, кровь. Вы разве не помните?

Что-то я слышал. Конечно, вот почему символ был мне знаком! После Поворота по Земле и колониям прокатилась серия терактов, убийств и диверсий, проведенных националистами, не желавшими вступать в объединенное человечество. Погибло много мирных граждан, но нам на флоте тогда было не до того…
- Их разгромили, да. Но многим удалось избежать преследования и наказания. Ведь шла война, и на грешки опытных специалистов часто закрывали глаза.
- Выходит, Харрис… - вспомнил я о татуировке коммендора.
- Да, тоже из них. И, капитан, можете не ждать из увольнения Гелена. Он не придет.

Штурман отпустил руку Юргена, и она стала понемногу сгибаться, будто бы мертвый второй пилот пытался отдать честь.
- И… Давно ты?
- Пятнадцать лет. Я нашел и тайно убил тридцать три члена лиги. Теперь — тридцать четыре. Харрис умер полчаса назад, его я уже посчитал. Он чуть не выдал меня. До вашего прихода в медотсек я шепнул ему на ухо, что именно было в том шприце…
- Но Юрген. Он же был такой…
-Славный Юрген, хотите сказать? Да, конечно. Улыбочка до ушей, красивое лицо, женщины... От этого эта мразь еще гнуснее. С такой же улыбочкой он, наверное, стрелял в детей. Может быть, даже в моих… Я говорил вам, что у меня была семья? Теперь её нет. Ребята со стрелами на щитах убили их всех. Потому, что они были недостаточно чисты для этих тварей.
- Но почему ты его застрелил? Я же не буду молчать! Или… - я в ужасе взглянул на Хамида.
- Нет, капитан. Вас я не трону. Я — палач, а не убийца. Войне конец. Вы сейчас скорректируете орбиту, мы взорвем «маяк» и полетим на базу. Делайте там что хотите, я не стану мешать или отпираться. Навряд ли после войны мне удастся также эффективно бороться с ними. Да и… Я уже так устал. Непростое дело - выискивать этих сволочей, пробираться ближе, устраивать переводы на нужные корабли, заводить связи, искать способы...
- Ни с места! - раздался возглас у шлюза.

Мы со штурманом одновременно обернулись. В проходе стоял Чжен, сжимая штурмовую винтовку в руках. Штатный арсенал на военном корабле. Хамид улыбнулся и медленно поднял руки, отпустив пистолет в свободное парение. Я быстро расстегнул ремни и схватил еще тёплое оружие.
- Чжен. Проводи штурмана в его каюту и заблокируй замок.
- Есть, капитан! - кивнул мне Чжен и, качнув стволом винтовки, сказал Хамиду, стараясь выглядеть сурово, - Идемте со мной!
Штурман молча вышел, и я слышал стук их удаляющихся шагов. Когда он совсем стих, бортовой компьютер произнес: «Корабль на траектории к точке тридцать-два-четыреста-пять. Последняя коррекция орбиты через пять минут. Экипажу приготовиться к включению маршевых двигателей».


Пять минут! Я быстро осмотрел повреждения на панели. Оказалось, что пули задели лишь несколько не слишком важных датчиков, управление двигателем не пострадало. Аккуратно, будто мог его чем-то потревожить, я расстегнул ремни второго пилота и слегка подтолкнул Юргена в сторону. Тело плавно взлетело со своего места, и теперь парило среди капелек крови и легкой дымки от выстрелов, которая не успела впитаться системой вентиляции. Заняв место второго пилота, я быстро проверил установки и нашел, что Юрген успел всё подготовить. Осталось лишь нажать кнопку запуска, над которой бежали цифры обратного отсчета.

Я откинулся на спинку кресла. Тело второго пилота вылетело из поля моего зрения, и лишь кровь на панели и несколько пулевых отверстий напоминало о произошедшем. Надо собраться! Волю чувствам можно дать потом, после коррекции орбиты будет еще около часа до цели, а потом — несколько дней до базы. Главное — выполнить задачу! И тогда…

А что — тогда? Долгожданный мир? Огромная масса людей сможет вернуться домой. Но вот тот ли мир их ждет? Поворот, который изменил так много, который помог нам победить, создал новую реальность... Люди, занятые войной, еще не осознали, насколько сильно все теперь изменилось. И есть ли теперь место для таких, как Хамид, или таких, как Юрген, Харрис и Гелен? За это ли они воевали? Смогут ли смириться с изменениями? Или, что вернее, постараются вернуть привычный для их уклад жизни, в котором для одних людей место есть, а для других нет. Сколько еще таких же штурманов, комендоров и капитанов мечтают закончить воевать с Альдами и, наконец, заняться сведением старых счётов друг с другом? И смогут ли такие, как Чжен, эти новые люди, не дать им снова повернуть человечество на старый путь? Это их, новый, другой мир мы защищаем теперь. Их, новое будущее. В котором нам, с нашим багажом из прошлого, нет места. А значит…


Бортовой компьютер начал обратный отсчет. Я переключился на ручное управление, с высшим, капитанским приоритетом, и занес руку над кнопкой пуска. Теперь все зависело только от меня. Цифры неумолимо бежали по экрану. Четыре, три, два, один… Раздался предупреждающий сигнал, и… я медленно убрал трясущуюся руку от кнопки пуска. Почти тут же раздался сигнал вызова дальней связи, но я, проигнорировав его, просто сидел в кресле, разглядывая летающие в невесомости шарики крови. Медленно передо мной проплыло тело Юргена.

Вскоре прибежал Чжен, отрапортовав о том, что закрыл Хамида в каюте.
- Капитан, у нас неполадки?
- Нет, Чжен, всё в норме.
- Но двигатели не запустились!
- Я знаю. Новый приказ командования. Проверь двигатель еще раз, а потом осведомись, не нужно ли чего-нибудь штурману.
- Но, капитан…
- Выполняйте приказ, помощник!
- Слушаюсь!

Конечно, он быстро сообразит, что не было никакого приказа. Но и сделать уже ничего будет нельзя, окно для коррекции орбиты очень непродолжительное. «Маяк» спокойно долетит до точки перехода и исчезнет, а вскоре прилетит новый флот Альдов. И мы будем сражаться. Мне, пожалуй, уже не придется, как и Хамиду. И, конечно, Харрису, Гленену и Юргену. Но воевать продолжит Чжен. И миллионы других, таких как он. Воевать за свой, за новый мир. И когда таких вот Чженов будет достаточно много, другой капитан догонит последний «маяк». Тогда уже будет можно. Но, не сейчас. Не сейчас.


«Хоуп» ведь означает «Надежда». Наш корабль провалил задание, не оправдав надежду на скорый конец войны. Но, может быть, он дал надежду на нечто большее?

Это сообщение отредактировал Акация - 1.01.2026 - 07:40

11. 5 минут до



Чудный у меня будет Новый Год. Я по-прежнему сижу, причём даже не знаю, - где. Какая-то сверхсекретная тюряга для особо одарённых вурдалаков. Прям «Зона – 61». Сижу абсолютно поделом, другое дело, - что и любого другого можно посадить абсолютно за то же самое, но моей-то вины это никак не отменяет, вот в чём дело. Просто я был одним из первых, и я всё знаю, а вы – нет. «Во многих знаниях – многие печали»…

Напротив моей камеры (довольно комфортабельной, чего уж там), находится служебное помещение, посередине которого стоит стальная напольная вешалка, где висит синяя шуба и шапка, похожая на кубанку, с синим верхом и белой меховой оторочкой. Поверх шубы перекинут пояс, кожаный, расписной, с костяной резной пряжкой и с медными колечками от портупеи. Ещё к вешалке прислонен толстый, тёмный от времени резной дубовый посох. Под вешалкой стоят валяные сапоги, узорчатые, подшитые для непромокаемости по низу кожей. На пластиковом столике у левой стены комнаты лежат грубые рукавицы из оленьей шкуры, украшенные раскрашенным тиснением по краю, старой северной работы. Там же лежат синие просторные льняные штаны, серые подштанники, рубаха с красными ромбами по подолу и воротнику и пара хлопчатобумажных чёрных мужских носков, всё сложено аккуратной стопочкой. В специальном шкафу заперты пухлые папки с материалами, - однозначно, секретными, - которые я могу, будучи разбужен ночью, процитировать наизусть с любого места. Кроме папок, там стоит пустая бутылка от рома, на этикетке – потускневший мазок ярко-розового лака для ногтей.

Из камеры я могу в любое время попасть в эту комнату, просто открыв одну за другой две филёнчатые двери. Они не заперты. Окон ни там, ни тут не предусмотрено, как и лишних дверей. Ну, то есть в камере есть санузел с душевой и унитазом, но это не считается. Еда попадает в камеру через хитрый потолочный лифт, слишком узкий, чтобы туда пролезть. Если я хочу, чтобы грязная посуда самоубралась, - я должен, поев, проследовать в комнату напротив и пробыть там минут пятнадцать. На это время двери блокируются. Нарушения режима не поощряются. В крайнем случае в коридорчике, куда выходят обе двери, появится молчаливый охранник и со всем обстоятельно разберётся. В совсем крайнем случае в камеру пустят газ.

И вот, скоро уже, - через пять минут, - исполнение желаний: моего желания, - исчезнуть отсюда, и желания всех остальных, - уже грохнуть этого отморозка, или запереть навсегда, и начать думать о чём-то другом, более продуктивном. О любви, например, или о том, что тёща на выходные приедет, и её надо чем-то кормить и развлекать. Или об ипотеке на жильё. Льготной. Или не льготной. Любая мысль, о чём угодно, лучше мыслей о моём непростом деле. Потому что…

Потому что от этих размышлений быстренько сносит крышу.

Одно хорошо: статус «Особо опасного» даёт право на одиночную камеру. Многие считают это наказанием, но я, - не все. Мне хорошо, я не испытываю желания с кем-либо общаться (с младенчества не испытывал), поэтому лишение общения с прочими терпилами для меня благо, которое трудно переоценить. Можно сидеть на шконке по-турецки, забравшись на неё с ногами, расфокусировать взгляд и просто думать ни о чём. Можно наворачивать круги по часовой стрелке, закрыв ладонью левый глаз, и пытаться наложить свою волю на Отражения (странно, почему-то опять не вышло). Можно нарисовать на стене огромное карее Всевидящее Око и выхватить за это люлей от охранника: не за то, что око, а за то, что карее. Почему карее, сами догадайтесь. А можно без всяких последствий изобразить шариковой ручкой шестьсот тридцать семь с половиной маленьких синих оленей, идущих по кругу вдоль стыка стены и пола, делая вид, что проникся, встал на путь исправления, осознал и занят уборкой.

В общем, пора вас познакомить с составом моего преступления. Иначе вы можете начать испытывать ко мне симпатию, что, - уж вы поверьте, - никак не входит в мои планы.

Я, - человек, который убил Деда Мороза.

Да, того самого, настоящего, которого нет. И, - нет, жертва моего отвратительного поступка не имеет никакого отношения ни к Великому Устюгу, ни к Лапландии. Просто вот, вы сообщали раньше своему подросшему сынишке, что Деда Мороза нет, а сами-то знали: всё враньё, он есть! А теперь Дед Мороз умер, и врать больше не надо. Правда, и вопросов тоже больше никто не задаёт. Все и так всё знают. Вот, вы же знаете, что случилось нечто ужасное. И даже знаете, что. Только не знаете, как. А это – я, главный негодяй всех времён и народов, гаже Понтия Пилата, Герострата и Джеффри Эпштейна вместе взятых. И Глобальное потепление, - это тоже моих рук дело, а парниковый эффект и углеродные выбросы – фуфло. Возьмите в руку ёлочную игрушку. Шар, например, блестящий. Чувствуете?.. Нет?.. Вот! И никто больше не чувствует. Многие ошибочно предполагают, что ёлочные игрушки стали поддельные, - именно поэтому теперь не такие уж и старые ёлочные украшения стоят нереальных денег, - но всё хуже гораздо. А игрушки, - они все настоящие. Увы.

Четверть века назад.

Всё началось здесь, в скромной двухкомнатной квартире, в Зеленоградской панельной пятиэтажке. Почти наступил уже новый, юбилейный 2000-й год. Этажом ниже проживали милиционеры, они старый год провожали мощно, так что клубы табачного дыма возносились и к нам, на 4-й этаж, и выше, на 5-й, где, правда, курящих не было, а потому дым грустно рассеивался, не принеся никому ни вреда, ни пользы. Кому-то уже настучали по лицу, кто-то вызвал наряд милиции, каковой наряд дружно влился в веселье 3-го этажа, придав ему новый импульс. По пути наряд конфисковал у гопников с первого этажа петарды, и теперь они (в смысле, петарды) с грохотом взрывались в мусоропроводе, вызывая взрывы дебильного, но очень заразительного смеха то ли у гопников, то ли у ментов. Приехавшая чуть позже скорая помощь пришлась уже на нашу квартиру, потому что на лестничной площадке 4-го этажа проживали сплошь скоропомощные медики: фельдшер Маша и анестезиолог Витя, временно работающий на труповозке за деньги, труповозом. Ну, и жена моего брата, Софочка, - тоже, тот ещё фельдшер, - хотя они к этому времени уже получили отдельную квартиру, но на Новый год тусовались тоже тут, как же без них. Очень приличные люди, несмотря на некоторую проф-деформацию. Мы как раз с ними Старый год провожали, и дети наши, общим количеством 5 штук (включая одну приблудную Витину племянницу) свободно перемещались по двум квартирам, кто уже пешком, а кто, - ещё ползком. Водитель скорой Серёжа принимал участие в шабаше на 3-м этаже, а мы хотели тихо отсидеться за телевизором, но оказалось не судьба. Серёня нас заложил. Скоряжники оказались голодные, а не покормить голодного скоряжника, - это я уже не знаю, кем надо быть. Бригаду накормили, напоили, а вот отпустить не успели, потому что тут-то всё и началось.

Помню, сверху, с тихого пятого этажа, всё время что-то позвякивало. Бубенчики какие-то. А тут доктор Нина, прибывшая на скорой, прожевала салат с белыми грибами, да и говорит:

- А знаете, у вас на крыше олень.

- Ниночка, тебе вроде ещё не наливали?

- Да нет, правда! Настоящий. Ну, может, чучело, - но похож.

- И как он туда попал?

- Не знаю. Это не мой олень.

- Ага, твой дома сидит в одиночестве, водку пьёт, - не преминул добавить свои три копейки Витя.

- Я серьёзно! – обиделась Нина, - Там олень!

- Ура!!! Айда оленя смотреть! – подключилась к движу моя ненаглядная, осветив на миг всё вокруг взметнувшимися огненно-рыжими локонами, и тут уже все ломанулись на улицу. Помню, меня посетила невнятная мысль о том, что по пути придётся посетить милицию, но она быстро заглохла. В результате из дверей подъезда вывалилась уже серьёзная толпа народу, местами очень и очень нетр-р-резвого…

- Фак… И правда, - олень.

Олень стоял у края крыши, ограждение было ему чуть выше, чем по щиколотку, и спокойно разглядывал собравшуюся внизу толпу влажным карим глазом. Что-то жевал, переступал ногами, - в общем, олень и олень, мало ли, - Зеленоград: лес-то рядом. Вот если бы не на крыше…

Тем временем какой-то пьяный индивид уже выцеливал животное трубой от фейерверка. Благо, что с целкостью у него наблюдались проблемы, и дуло картонной базуки выписывало кренделя. М-да…

И тут я понял, кто устроил этот зоопарк. Без всякого сомнения, виноват был Эдик с пятого этажа. Эдика подозревали все и во всём: одно время Эдуард считался гомосеком, потому что к нему ходили одни друзья, и никогда, - подруги. Потом вдруг гендерные предпочтения Эдика резко изменились, за что он получил погоняло «Лесбиян» и тайную зависть всего мужского населения дома. Затем баба Вера с лавочки усмотрела у Эдуарда в кармане штанов предмет, похожий на шприц, и Эдик надолго стал наркоманом. А потом Эдик победил в олимпиаде по физике, получил за это золотую медаль и грамоту, и наркоманом быть, соответственно, временно перестал. А вот теперь, аккурат над квартирой Эдика, на крыше скучал олень.

Я осторожно поднялся по лестнице и постучал в дверь Эдиковой пещеры. Эдик был дома, очки на его носу прямо светились, и светился монитор компьютера в дальнем углу прихожки. Кучерявые патлы Эдуарда торчали, подобно искривлённым тяготением выбросам плазмы, во все стороны, а на лбу назревал огромный вулканический прыщ.

- С Новым Годом, сосед! – политкорректно приступил я к разведке.

- А? Что, уже?!. – как-то слишком перепугался Эдик. Всё в нём как бы кричало: «Нашкодил! Виновен!»

- Не, ну минут пятнадцать ещё точно есть, - успокоил его я, взглянув на наручные часы.

И тут из глубины квартиры на свет вышел персонаж детских утренников…

Да-да, Дед Мороз, собственной персоной. Был он божественно пьян, в руках имел объёмный холщовый мешок, не украшенный никакой мишурой и звёздами, но прямо-таки распираемый изнутри новогодними подарками и некоей неустановленной энергией, которая сочилась через все микродырочки и швы изделия и наполняла квартиру Эди, лестничную площадку, подъезд и весь прочий мир новогодними… Миазмами? Лучами?.. Флюидами?.. О! Точно, - флюидами. Хорошее слово, всё равно уже никто не знает, что это такое. Ну, мандаринками и ёлкой вокруг точно попахивало, но не факт, что из мешка. Потому что попахивало тут не только мандаринками и ёлкой.

- Это чо за чудо? – перевёл я взгляд на Эдика. Эдик выглядел восторженно-невменяемым. Хотя, он практически всегда так выглядел.

- Это, - истинный Дед Мороз, - подтвердил мои опасения Эдик, - Понимаешь, Мишуня хотел именно настоящего. Ещё с лета. Я же давал тебе почитать свою статью про подпространственные кластеры? Нет? А, и не важно. Ну, я и подумал: «Тварь ли я дрожащая, или же я программист?»

«Тварь», - подумал я в ответ, но вслух ничего не сказал. Эдик был в разводе с девушкой, на которую исходил слюнями весь район, а он этой трагедии даже как-то и не заметил. Но в результате у него появился кучерявый, картавый и умненький пацанчик, которого дура эта регулярно выдавала ему на погулять.

- … Вот и получилась в результате нехитрая установка, которая, по идее, может вытаскивать из ноосферы эти ноосферические примитивы, и не только!.. - тем временем вдохновенно вещал Эдик, но я уже как-то утратил нить нашей беседы.

- Какая, нафиг, установка? – тупо вызверился я, - У тебя олень живой по крыше разгуливает! Его сейчас из фейерверка пьяные менты расстреляют! Будет ЖОПА.

- Как – олень?.. А где второй? И сани, там должны ещё быть сани! – натурально, то ли обиделся, то ли испугался Эдуард.

- Не-е-е… Второго мы с эльфами… Ик!.. Прошлой зимой ещё… Того… - подал голос сказочный дедушка и провёл грязным пальцем поперёк бороды. Голос его был хрипл и сопровождался выхлопом, от которого у меня прям кожу на лбу свело.

- А как же тогда?.. – попробовал робко полюбопытствовать Эдя, но Дед Мороз оборвал его столь решительно, что где-то я его тогда даже зауважал.

- Вот прямо кАком на оленя, мешок поперёк холки, и вперёд!!! – рявкнул дед басом конного жандарма эпохи Чиполин и Гарибальдей, достал из надорванного кармана алой шубы пузатую бутыль рома «Old Monk», выдрал зубами пробку и жадно припал к горлышку.

На этикетке булькающей бутылки виднелась некая инородная пометка красным. Я с изумлением узнал в этом небрежном мазке руку своей жены, которая однажды коварно пометила уровень жидкости во всех початых бутылках в баре лаком для ногтей. Как она здесь оказалась? Отчего-то меня пробил холодный пот, но отдавать последнюю бутыль спиртного какому-то театральному бомжу не хотелось.

- Э-э, уважаемый! Это, на минуточку, моя бутыль рома!

- Вот жадина! Как был в детстве жадиной, так и остался, - обозвался Дед Мороз, вытирая усы рукавом, - да нужен ты мне, жмотысла! У меня своего пойла, хоть залейся! Я ещё сани недопропил…

И бутылка, жалобно звякнув, упала и покатилась по линолеуму, оставляя за собой липкую мокрую дорожку. «Козёл старый, - подумал я, - мало вам, алкашам, стишков и песенок, теперь вам ещё вместо водки что, каждому рому наливать?».

Дедок, между тем, сопя, выкопал что-то из недр мешка.

- На-ка вот, - протянул он мне два одинаковых продолговатых кулёчка, - Один тебе, другой жене своей передай. Подарки это ваши, давно здесь лежат, вас ждут. Стишок не надо, - дед пресёк мою попытку что-то родить в ответ и заторопился.

- Выпустите меня отсюда, сатрапы! Мне ещё полстраны обилетить… Тьфу ты, ити её… Обе-ли-теть на олене надобно!

За окном сверкнуло, бахнуло, задребезжали стёкла, и с крыши раздался жалобный то ли крик, то ли плач. «Долго целился, сука! – осознал я, - Но, похоже, всё-таки попал».

Дедок преобразился мгновенно, даже как-то вырос в объёмах, и враз перестал напоминать подвыпившего массовика-затейника. Исчезла грязь, затянулись дыры в шубе, а в руке образовался угрожающего вида резной дубовый посох. Я инстинктивно зажмурился и втянул голову в плечи, однако мордобития не произошло.

- Ну всё, ребятки, - вам всем пизда, - очень буднично и спокойно сообщил в пространство Дед Мороз.

- Кому, - нам? – опять встрял неугомонный Эдуард.

- Всем – вам, - печально уточнил Дед Мороз, - Вообще всем. Вам.

А потом он упал и умер.

- Скорую надо! – засуетился Эдик, - Дед допился, а у меня Миша недопоздравленный. Его спать уже укладывать надо.

- Ща будет, - я быстро, но без суеты вышел на лестницу, - Ты пока ему грудь освободи и жмакай давай. Если повезёт, поздравит покойный твоего Михаила…

На четвёртом этаже уже все вернулись с прогулки, сидели и провожали Старый год. В квартире пахло свежестью, озоном и чуть-чуть медикаментами. Доктор Нина глаза имела блестящие, и щёки её были красные.

- Нин, на пятом этаже свежак.

- Сука. Когда?

- Сказал же, - свежак. Только что. Там Эдуард, непрямой массаж делает, как умеет.

- Что? Началось?!. Новый Год внезапно опять настал раньше срока? – озвучил Витя кошмар работников скорой помощи, дожёвывая «оливье», - Салат у вас зачётный.

- Да ты кушай пока. Дед Мороз, пришёл почему-то к Эдику, может, перепутал адрес. По ходу, хорошо выпил, тщательно. Нормальный дед, подарков вот подарил.

- Чемодан куда дели, сволочи?!!

- На галошнице посмотри, Нин. Детей только не дави. Топай прям вверх по лестнице, - проводил я Нинину спину, стремительно удаляющуюся по коридору, - не перепутаешь.

- Вот, испортил хорошему человеку праздник, - повинился я неизвестно кому.

- М-да… Русский стандарт. Дедушка Мороз не вынес пыток… Ну, почему всегда вот так вот, а? Хоть бы раз год встретить по-человечески. Нет, ни за что… - Витя положил ещё салата, но чувствовалось, - уже не то. Новогоднее настроение куда-то ухнуло, и только пованивало вокруг мандаринкой, а так – хоть сейчас на работу выходи. Сдулось что-то.

- Вить, ну что ты так уже… Давай, выпьем, что ли, чего посерьёзнее?

- Посерьёзнее, чем спирт «Рояль»?

- Обижаешь! Абсент. Причём не «Ксента», а ребята с родины прислали. С родины абсента, ессно.

- Ну, ежели прямо с родины…

А новогодняя веселуха продолжалась, как ни в чём не бывало. На улице голосили пьяные менты и гопники, свистели и взрывались фейерверки, летели косяками бумажные китайские шары-монгольфьеры со свечками внутри, люди выпивали и закусывали, глядя в экраны телевизоров, по ту сторону которых актёры и актрисы делали то же самое, но за деньги. Бандюки и коммерсы в малиновых пиджаках носились туда-сюда в чёрных «мерседесах» и «бумерах», и проститутки всех мастей, - обычные, валютные и политические, - уже начали проникаться осознанием того, что они, - сука, - соль земли Русской и элита современного общества...

Никто ещё не понял, что правила изменились. Дед Мороз больше никого не спасёт от прошлогодних косяков, и гонорея больше сама не пройдёт, и от гриппа, возможно, придётся честно умереть, как лоху какому-то. То есть, умереть и переродиться в куст борщевика, как заслужил… А не в фараона, за которого заплатил крадеными баксами.

- Блин… А твой абсент, - вещь…

- У меня еще тыква с ацтекской дурью заварена. Если этот вот абсент запить правильным чаем «Матэ», то точно поймёшь смысл жизни. На, дуй, пока не остыло. Потом мне расскажешь.

- Оу, мама мия… Ну, я полетел…

- Вить, ты далеко не улетай! Кто мне тогда расскажет, в чeм смысл жизни?

Витины блаженно прикрытые от удовольствия глаза рывком распахнулись и оказались льдисто-серыми, а не карими, как оно всегда было. Комнату начал стремительно наполнять холод, по хорошим флизелиновым обоям, треща, поползли лучики синеватого, пушистого льда. Кто-то из гостей завизжал, а потом всё стихло. Все замерли, и секундная стрелка часов на стене застряла на середине тика.

«Пропал ремонт, - обречённо подумал я, - только же вот обои поклеили…»

- Нету в ней больше смысла, - неживым голосом медиума сообщил мне Витя за жизнь, - дед Мороз вам больше не нужен. Вы, люди, окончательно оскотинились. Ваш мир протух. Я жил по соседству с вами тысячи лет, наблюдал, приходил на Рождество, подарки дарил детям, на ёлках огни зажигал. Вы были смешные, пока были маленькие. Вы были интересные, пока во что-то верили. И Новый Год приносил вам Новое Счастье, а невзгоды оставались в старом. Но я больше не могу, этот ваш образ жизни меня просто сжёг. В меня больше никто не верит…

- Неправда. Я вот, - верю. «А толку? - горько подумал я, - Недавно я и в дедушку Ленина верил…»

- И что мне теперь с этим делать? – спросил я, и от собственного спокойствия меня даже как-то перекосило. Но, - факт: я беседовал с духом покойного сказочного персонажа, не испытывая ни единой эмоции.

- А ничего ты не сделаешь. Я устал, я ухожу, - сообщил Витя чьим-то очень знакомым голосом. – А ты… Ты можешь помочь мне уйти, и тогда получишь возможность когда-нибудь попробовать всё исправить.

- Почему я? – возмутился я неискренне, уже догадываясь, что сейчас услышу.

- Потому, что других трезвых Николаев поблизости нет. Ну, не свезло тебе. Или свезло, - это как посмотреть. Поспеши, я долго не смогу водить за нос доктора Нину. Мне трудно симулировать жизнь… Да и Витю пора отпускать, пока в мозгах ничего не бахнуло…

Глаза Вити потеплели и приняли свой естественный вид и цвет. Иней на обоях задымил и потёк.

- А знаешь, теперь нам всем, - Витя сладко зевнул, – пизда… Улыбнулся счастливо, прилёг левой щекой в салат и тихонечко засопел.

Я начал понимать, что наверху умер не перепивший бомжик. И что это мне не спьяну…

- Нет! Нет-нет-нет-нет!!! Стоять!!.

Я рванул с низкого старта, опрокинув салатник с морковью и бутыль «Аморетто»… Я влетел в Эдикову квартиру… И словно споткнулся о напряжённый взгляд Нины. Нина паковала медицинский чемодан. Нина плакала. Поодаль на спине лежал Дед Мороз без признаков жизни.

- Не смогла завести сердце. Адреналин, разряды, - всё впустую. Надо труповозку и ментов вызывать, Коль. Я, - всё.

- Ладно, хоть попрощаюсь пойду. Пойдём?

- Давай…

- Кто он тебе был? – шёпотом спросила Нина, - Родственник?

- Можно и так сказать, - задумчиво ответил я и положил руку на грудь деду, заботливо укутанную шубой.

Рука провалилась, и под ней гулко хлюпнула ледяная вода…

По полу растеклась талая лужа, в середине которой возвышалась, поблёскивая озерцами воды в складках, мокрая скомканная шуба и шапка, валялись сапоги, ещё какие-то тряпки. «Как пить дать, протечёт, - подумал я, - вот, судьба моя вечно ремонт переделывать».

- …Я всё сделала правильно! Он был ещё тёплый, и жмакал Эдик его толково, - всхлипывала Нина. - А потом он раз, - и расплылся прямо под пальцами... Труп растаял, понимаешь?.. – неизвестно кому, в который раз объясняла она по телефону Эдика, висевшему на стене в прихожей. – Да не пила я ничего!.. Ну, почти…

Эдуард тупил в стену со своей фирменной шкодливой, на редкость неуместной улыбкой.

Удивительно, но мне почему-то опять стало почти всё равно. Какое-то онемение распространилось по всем моим мыслям, будто свечу задули, будто батарейку из меня вытащили, и я ещё действовал, и даже правильно действовал, но всё больше, - по инерции.

- Зато ни ментов, ни труповозки не надо, и вот это есть зерр гут… – подвёл я итог. - Эдик, твой Миша может идти спать. Дед Мороз на сегодня всё. Не придёт. А сейчас я хочу видеть твой гениальный код. Я-то ведь тоже немного программист, а не тварь дрожащая.

«Тварь», - подумало что-то внутри меня и мелко-мелко задрожало…

Код был за гранью моего понимания. Это программное мракобесие управляло какими-то невструимыми железяками: катушками индуктивности, намотанными буквально нихромом от кипятильника на ручку от швабры, антеннами от портативных телевизоров, детской машинкой, расположенной колёсами вверх, древними радиолампами, две из трёх без накала, одна из двух – без стекла, то есть – дохлые… И ещё: оно, - всё это, - не работало. От слова совсем. Как я понял из путаных пояснений автора, дед Мороз был частью системы... Да, похоже, что и частью Эдуарда тоже. Эдуард утратил свой восторженно-невменяемый шарм, и я всё больше видел перед собой обычного городского психа, которому в дурке самое место.

* * *

В подарках от Деда Мороза оказались два мобильных телефона «Сименс», что для того времени было офигенно круто. Новый Год отгудел, отшумел и отстрелял салютами, последствия были убраны, посуда вымыта и ремонт (повезло, обошлось косметическим) сделан. Жизнь вошла в привычную колею, однако мало-помалу, моя действительность начала трескаться…

* * *

Первого января 2000 года обязанности главы государства начнёт исполнять уже Владимир Путин, 26 марта он одержит победу в первом туре досрочных выборов президента.

12 августа 2000 года в Баренцевом море погибнет атомный подводный ракетный крейсер «Курск».

20 апреля 2000 года закончится, наконец, Чеченская война.

И только через 3 года, 3-го января 2003-го, в Швеции родится Грета Тунберг…

А 3-го января 2009 года будет запущен генезис биткоина… Будет добыт первый блок в блокчейне. Начнётся тупое уничтожение энергоресурсов для обогрева планеты посредством высшей математики.

20 апреля 2010 года в Мексиканском заливе на нефтяной платформе Deepwater Horizon произойдёт катастрофа, и в мировой океан будет вылито около 5 миллионов баррелей нефти. Будет загрязнено более 1100 миль побережья, площадь нефтяного пятна составит 68 000 квадратных миль.

10 декабря 2011 года – произойдёт митинг на Болотной площади.

22 февраля 2014 года – госпереворот на Украине.

18 марта 2014 года – воссоединение Крыма и Севастополя с Россией.

7 апреля 2014 года – объявление суверенитета ДНР и, чуть позже, - ЛНР.

31 января 2020 года – начало пандемии КОВИД.

24 февраля 2022 года – начало СВО.

* * *

А я… Я начал свой эпический, долгий и безнадёжный бой с ветряными мельницами. В перерывах между боями родились внуки. Мельницы меня, конечно, победили, и я теперь нахожусь внутри одной из них. Поглощён, переварен, нафиг никому не нужен, - но не сломлен. И, кажется, я снова начал понимать, что должен был сделать тогда, в году 2000-м. Но, может быть, ещё не поздно? За прошлый год я отрастил роскошную белую бороду… Через пять минут мы узнаем, той ли системы была борода.

Вы это узнаете. Возьмите в руку ёлочную игрушку, например, блестящий шар, и не отпускайте ближайшие пять минут. Пейте шампанское, кричите «Ура!», слушайте по телевизору речь Президента, - только шарик держите, не отпускайте.

И тогда вы почувствуете…

Вы обязательно почувствуете, как всё

меняется

к лучшему.

Это сообщение отредактировал Акация - 1.01.2026 - 07:40

12. Звезды сошлись


Соскочив с лошади у коновязи, Джон на полном ходу влетел в салун, бросил на стойку пару монет и выкрикнул: «За комнату! Никого не принимаю!»
Бармен стоял к нему спиной и не успел оглянуться.
Он промчался по лестнице на второй этаж. Как назло, большинство комнат оказалось занято – у дверей стояла обувь для чистки. По её качеству и износу Джон привычно оценил контингент: торговцы, фермеры, девицы неопределённого уровня морали... А вот эти ботинки могут принадлежать начинающему гангстеру или такому же профи-покеристу, как и он.
Наконец, попалась дверь, на коврике перед которой не было обуви. Правда, там валялась табличка «Не беспокоить». «Наверное, когда постоялец съезжал случайно её уронил. Пожалуй рискну, – Джон постучал в дверь. – «Обслуживание номеров!»
Ему никто не ответил. Или там никого нет, или хозяин номера спит. Джон повесил дорхенгер на ручку. «Если повезёт, смогу перекантоваться, пока меня ищут – спрячусь в шкаф, например. Вряд ли деревенщины осмелятся ломиться в занятый номер», – приоткрыв дверь, он проскользнул внутрь.
В комнате было темно. Только силуэты мебели проступали в полумраке. Что ж, тут есть, где спрятаться: шкаф, шторы до пола, невысокая кровать. Кровать застелена. Ничьё присутствие он не заметил. Но запах! Что за вонь?!
Джон хотел открыть окно, чтобы проветрить комнату, но быстро отпрянул в сторону и укрылся за занавеской. На улице перед салуном собралось человек десять. Толпа вопила и возмущенно размахивала руками. Некоторые держали карабины.
– Он забежал сюда! Сволочь! Ворюга. Вывернем его наизнанку. Всё вернёт, до последнего цента…
Джон, не стал ждать и с трудом протиснулся под кровать. Смрад резанул ещё сильнее. На него посыпалась какая-то труха. Пыль попала в глаз. Джон попытался его протереть, но зацепился тыльной стороной ладони за что-то острое, торчащее из днища кровати. «Что это? Пружина, гвоздь?» Он нащупал железку с острыми углами и с усилием выдрал её из деревянного каркаса. Чтобы разглядеть эту штуковину, пришлось высунуться из-под кровати.
С первого этажа доносились крики. Судя по всему, его преследователи требовали пропустить их наверх, чтобы «поймать говнюка и надрать ему задницу». А бармен убеждал их успокоиться, заказать напитки и подождать, пока он посмотрит в книге записей, кто из посетителей может интересовать уважаемую публику, поднимется наверх и приведёт этого господина.
«Не будем мы ждать! Может ты с ним в сговоре и поможешь ворюге сбежать?! Мы пойдём с тобой», – толпа была настроена серьёзно.

***
Джон рассмотрел свою находку – это была звезда шерифа. Он зажег спичку и заполз под кровать, чтобы исследовать её недра: не найдётся ли там ещё что-то интересное. И задохнулся от ужаса: прямо над ним, расставив руки и ноги, словно морская звезда, распластался труп. Побелевшие глаза уставились на него, черный язык вывалился изо рта и свисал, почти касаясь его груди. Джон поспешно выбрался наружу. Он не будет тут прятаться ни за какие деньги, лучше уж сдаться!
Хотя... Стоит попробовать ещё один расклад. Джон снял ботинки и выставил их за дверь на коврик. Он еле-еле успел убрать руку и запереть дверь, когда на лестнице послышался топот, а в конце коридора уже показались его преследователи с барменом во главе процессии.
Джон прицепил звезду на свою куртку. Откинул одеяло, улёгся в кровать и стал ждать.
Он слышал, как бармен, проходя по коридору, называл тех, кто поселился в том или ином номере. Наконец, шаги приблизились к его двери.
– Я не видел постояльца из этого номера – я здесь работаю всего пару дней. Он живёт здесь уже неделю и заплатил вперед. Это уважаемый человек – шериф. Не думаю, что именно он вам нужен.
В дверь постучали.
– Никого нет, – судя по шагам, бармен направился к другому номеру.
Джон выдержал паузу и приоткрыл дверь: «Уже ночь! Какого чёрта вы меня разбудили?»
Бармен пристально посмотрел на него, задержался взглядом на звезде шерифа.
– Извините, шериф. Эти люди ищут какого-то мошенника. Уверяют, что он забежал в салун.
– Я спал и ничего не видел. В чём он провинился?
Из толпы выступил толстяк:
– Он устроил покерный турнир в нашем городке, неподалёку отсюда. Дал объявление в местной газете. Там было написано, что к нам приедут участники из разных городов. К нам нечасто приезжают гости, а уж покерного турнира у нас никогда не было. А у нас есть отличные игроки, и мы рассчитывали выиграть крупную сумму.
– Этого все хотят, но не у всех получается. И что, он обыграл ваших хайроллеров? Вам не удалось сорвать джекпот, и вы на него разозлились?
– Турнира вообще не было!
Тут поднялся шум и все заговорили одновременно. Из обрывков фраз нарисовалась картина преступления. После недавнего ограбления банка несколько семей остались без денег, а кое-кто даже без крова и имущества. Добросердечные горожане жили небогато, но хотели им помочь. Поэтому они с радостью ухватились за шанс принять толпу гостей и заработать на на них, как на постояльцах гостиниц и посетителях нескольких салунов, таверн и баров.
Но главное, они надеялись выиграть солидный куш в карты и помочь пострадавшим. Поэтому они собрали свои последние сбережения, чтобы сыграть на них. Взносы лежали в клубе, в запертом столе.
– Когда настало время покера, ни этот человек, ни приезжие игроки так и не появились, а деньги пропали. Нам нужно их вернуть, это всё, что у нас осталось! – толстяк опять взял разговор в свои руки.
– А почему вы пришли его искать именно сюда?
– Несколько жителей видели незнакомого человека, который ускакал в сторону этого города. Причём на моей лошади. Я видел её здесь – она бродит по площади.
– Если вы поможете найти этого афериста и вернуть украденное, мы наймём вас, – в разговор вступил ещё один фермер. – Нам нужен шериф. Наш куда-то пропал неделю назад. Мы не горевали – тот ещё проходимец был. Всё время во что-то ввязывался, тёмные дела мутил.
– Много платить не сможем, но у вас всегда будут фрукты, овощи, мясо, молоко и яйца.
– Спасибо, я подумаю. Ты видел кого-нибудь в последние минут пять, десять? – обратился к бармену шериф.
– Недавно зашёл посетитель, но я не успел его разглядеть. Он бросил деньги на стойку и быстро ускакал наверх... Или на задний двор? Я не заметил, – сообщил расстроено бармен.
– Тогда давайте разделимся. Вы все идите вниз, на задний двор. А я пройдусь по оставшимся номерам – проверю, нет ли здесь этого авантюриста.
– Шериф, пусть кто-то останется с вами. У нас есть оружие, мы вам поможем задержать преступника.
– Нет, парни. Вы можете начать стрельбу, и пострадают невинные постояльцы. Вон уже сколько их выползло из номеров. Я всё сделаю сам и вернусь к вам. Идите скорее на задний двор. Он может сбежать.
Фермеры и бармен поспешили уйти.
– А вы зайдите в свои номера и заприте дверь. Не вздумайте выходить пока я не разрешу. И никому не открывайте дверь. Загнанный в угол преступник легко пристрелит любую помеху, – Джон строго оглядел любопытные лица, высунувшиеся из дверных проёмов и топнул ногой.
Все попрятались. Джон выждал, проверил, что никто за ним не подглядывает и вернулся в номер.
Брезгливо сморщившись, новоявленный шериф полез под кровать. У него есть звезда, но нет оружия. Джон нашарил кобуру с револьвером. Потом со стуком распахнул окно, убедился, что никто не шатается под окнами и выстрелил пару раз в воздух.
«Потом надо будет хорошенько обыскать труп. Может, удастся найти ещё что-нибудь полезное», – размышлял Джон, выходя в коридор и запирая комнату.
– Всё кончено! Ложитесь спать! – крикнул он постояльцам, которые таращились на него из приоткрытых дверей.
Он спустился в салун, где его ждали взволнованные фермеры.
– Ну что? Что там было? Вы поймали его? Мы слышали стрельбу.
Джон достал из внутреннего кармана куртки увесистую пачку и передал толстяку.
– Я нашёл вашего бандита, деньги забрал, но задержать его не удалось – он выпрыгнул в окно. Сел на мою лошадь и ускакал. Я стрелял в него, но в темноте не попал. Да и боялся в своего конягу попасть.
«Наглость второе счастье, а блеф – первое, – усмехнулся он про себя. – Но какой же я альтруист. Надо с этим что-то делать. Так жить нельзя!»
Толстяк радостно схватил деньги и пересчитал их.
– Все, все на месте. Мы спасены! Спасибо, шериф! Вы хоть и молодой, но видно, что крепко знаете своё дело. Наше предложение в силе – будьте нашим шерифом. Если вы не женаты, то у нас много хороших невест. Вам обязательно какая-нибудь приглянется. Ежели согласны, то вот вам аванс. Если не сможете вернуть свою лошадь, купите на эти деньги.
Толстяк протянул Джону несколько купюр из пачки.
Джон взял их и подумал: «Опять я на исходной точке. Видно, воровать – это не моё. Может и, правда, пора остепениться. Девушки, свежие продукты...».
– Пожалуй, я приму ваше предложение. Но у меня ещё остались дела в городе. Я приеду позже. Кстати, вы не думаете, что ваш шериф может вернуться?
– Неее-е. Он какую-то аферу с плохой компанией замутил. Или с ними навсегда уехал, или богу душу отдал. Он не вернётся.
Фермеры сели на своих лошадей и, не торопясь, оживлённо болтая, направились домой. Только толстяку пришлось постараться, чтобы забрать свою лошадь: Джон не привязал её, и она, поломав штакетник, забралась в чей-то палисадник и паслась на цветастой клумбе.
Джон стоял на пороге салуна, смотрел вслед своим новым работодателям и затылком чувствовал взгляд бармена.
– Хочешь меня о чём-то спросить? – обратился к нему Джон. – Давай поговорим утром, я очень устал и хочу спать. Хотя ответь мне на пару вопросов: ты правда никогда меня не видел и не был здесь, когда я заселялся в номер?
– Нет и да.
– А подробнее?
– «Нет» – значит, что я вас однажды видел. Пару лет назад на покерном турнире. Я тогда проигрался еще в первом раунде, а вы выиграли. И «да» меня здесь не было, когда вы приехали неделю назад. Прежний бармен куда-то пропал, и хозяин салуна попросил меня помочь ему: поработать в ночную смену, пока он не найдет кого-то поопытнее, чем я. Это моя первая работа, а место тут бойкое, народу всегда много. А я и не знал, что вы шериф.
– Приходится крутиться.
Джон поднялся в «свой» номер, но ложиться спать не собирался. Он снял с кровати матрас и осмотрел труп, подвязанный к её основанию лоскутами из простыни. Хорошо, что его лицо было обращено к полу. В карманах брюк и пиджака он нашёл увесистые пачки денег. Интересно, почему их не забрали?
Деньги он пересчитывать не стал – и без того понятно, что их много. Хватит и с долгом рассчитаться, и уехать подальше. Вернётся в игру, когда его со счётчика снимут. А может и осядет в том городке, будет шерифом. Люди там вроде бы неплохие. Устроит им турнир, как обещал. Только уже без надувательства.
Джон рассовал пачки по карманам. Он положил матрас обратно, набросил покрывало. Как будто никто и не нарушал покой мертвеца. Пора убираться подобру-поздорову.
Уходить он решил, не прощаясь – через окно. Джон уже закинул ногу на подоконник, и тут услышал приближающийся стук копыт. Пришлось опять прятаться за занавеску.
К салуну подъехали двое. Джону повезло, что коновязь располагалась прямо под его окном и он мог слышать разговор всадников.
– Если бармен не спит, придётся его пристрелить, когда уходить будем.
– Мы так не договаривались. Ты сказал: вынесем труп, увезём, закопаем, поделим бабло и разбежимся. Надо было сразу деньги забрать.
– Тогда нельзя было с деньгами ездить. Ты что, забыл: облавы, обыски. Шериф ловко придумал их тут спрятать, пока пыль не уляжется. Только он не знал, что будет лично их охранять, – бандит зашёлся хохотом, но внезапно оборвал его. – Никто не должен нас видеть, когда будем выносить мертвяка. Это ты чужак, а меня могут узнать и связать с ограблением банка – я здесь целый год работал, пока мы это дельце планировали. Да не бойся, по ночам парнишка работает, с ним проблем не будет, оружия у него нет. Лошадь не привязывай, только поводья на столбик накинь.
Они спешились и направились ко входу в заведение.
«Пора линять. Пять минут это максимум, который у меня есть». Джон перелез через подоконник и сполз по стене, цепляясь за рассохшиеся доски фасада. Он мягко приземлился у коновязи и уже хотел запрыгнуть на бандитскую лошадь и умчаться, но вспомнил разговор о юном бармене. «Пацана жалко».
Джон пробежал ко входу, заглянул в окно и увидел, что бармен за стойкой один, а парочка из «похоронного агентства», видимо, уже поднимается наверх. Джон зашёл в салун и поманил парня, приложив палец к губам: тихо!
Паренёк подбежал. «Слава яйцам, он не топает и не шаркает», – Джон схватил его за руку и выволок за дверь.
– Эти двое – бандиты, которые ограбили банк и убили подельника. Он спрятан в одном из номеров под матрасом. Надо бежать, они убьют свидетелей.
– А как же вы? Вы же шериф. Вы не будете их задерживать?
– У меня один патрон остался, а их двое. Не кипешуй – с трупом они никуда не денутся. Уже рассвело, сейчас народ на улицу повалит. А тут эти лохи выволокут труп прямо на площадь. Их задержат.
Джон и бармен подбежали к коновязи. Из окна сверху доносился шум и грохот, словно там двигали и ломали мебель.
– Теперь нам точно пора улепётывать. Это лошади бандитов – одна мне, другая тебе. Если хочешь, поедем со мной к фермерам. Там тебя вряд ли будут искать. А родителям сообщишь, где ты, когда всё успокоится…
– Да, мне и некому сообщать...

***
Совсем рассвело, когда пара всадников подъезжала к небольшому городку, окружённому лугами, на которых уже паслись коровы.
– Я люблю коров! И лошадей. Когда родители погибли, меня забрал к себе на ферму дядька. Здорово, тут я смогу к кому-нибудь работником устроиться…
– Тебе это, правда, нравится?
– А то! Я всё умею: и кормить, и клеймить, и доить коров. Я даже лошадей к скачкам готовил. У дяди была отличная конюшня. Он тренировал лошадей для бегов и продавал их.
– А почему «была»?
– Дядька обанкротился. После крупной продажи вложил деньги в банк под большой процент, а страховку не оформил. Потом банк ограбили, и он остался без денег. Это совсем недавно было. Вы что же не слышали об этом? Тогда многие пострадали и фермеры, к которым мы едем.
– Да я только позавчера сюда приехал. Что же ты на ферме не остался?
– Её пришлось продать. Дядька ушёл в запой. А меня пристроил к своему другу – хозяину салуна.
– Думаю, это как-нибудь решится. Может, и деньги найдутся. Есть у меня такое предчувствие. Деньги твоего дяди уж точно найдутся. Ну может не все – за вычетом комиссии. Надо прикинуть... Кстати, мы можем на «ты» перейти. У нас не такая уж большая разница в возрасте.
– А ты научишь меня в покер играть? Если я буду выигрывать, помогу дяде.
– Почему нет? Научу. Пока тренируй покер фейс. А то у тебя на морде лица всё написано. А потом мы покерный турнир устроим. Сделаем этот городок покерной Меккой.

Это сообщение отредактировал Акация - 1.01.2026 - 07:41

13. Чтобы не погасло


Весна в тот год запоздала, но потом началась вдруг – разом, жадно, и чёрный снег, что лежал до самого апреля, буквально за пару дней исчез, оставив после себя грязную землю.

Снег перестал быть белым пару лет назад, когда прекратил работать старый комбинат. Массивные корпуса из красного кирпича, – его ещё называли царским, – закрыли, а главный цех переделали в крематорий. После этого в воздухе стало частенько пахнуть больницей, а из низких труб бывшего комбината пошёл чёрный дым, что опускался на посёлок липкой и маркой сажей.

Посёлок назывался не очень оригинально – Заводской. Сколько их таких было: Заводских, Рабочих, Первомайских в огромной стране, пойди сосчитай. Десятки, сотни?

Как пошутил однажды дядя Витя, Ленкин отчим, – бытие определяет название.

Я родился в Заводском. Ладно, нет, – родился я всё-таки в райцентре, но это не так уж и важно, потому как всё моё детство прошло именно в посёлке.

Ленка жила по соседству, через три дома, на самой окраине. Прямоугольник из кривого штакетника, что стоял вокруг их старого дома, двумя сторонами упирался прямо в подлесок. Когда темнело, из Ленкиного окна, что выходило как раз на эту глухую сторону, не было видно ничего – но она иногда открывала шторки, и подолгу всматривалась в темноту, прижавшись лицом к стеклу.

Что Ленка хотела разглядеть там – не знаю. Я спрашивал её об этом, но она только смеялась – мол, ты всё равно не поймешь.

«Вот представь», – однажды всё-таки снизошла она, – «ты смотришь, смотришь, боишься моргнуть лишнего, а там вдруг раз – огонёк мелькнул, а ты в это время смотрел и не пропустил. Здорово же?»

«Нет», – честно ответил я, – «Шугано как-то. Какой огонёк, там же лес».

Ленка захохотала, назвала меня трусом, но не обидно, а так, шуточно. Больше я её об этом не спрашивал.

Ленка всегда была странная.

Но это я понимаю сейчас, а тогда – тогда она была для меня одним из самых близких людей, и, кажется, не могло быть по-другому: соседские дети одного возраста практически обречены на дружбу.

Бытие определяет не только название, но и окружение. Так мог бы сказать дядя Витя, Ленкин отчим. Он обожал цитаты; часто даже не помнил точно, но всё время сыпал изречениями такого рода, перекраивая на свой лад, – особенно в те дни, когда был нетрезв.

Дядя Витя работал кочегаром в крематории. Сам он не любил этого слова и называл себя оператором ритуального комплекса, – наверное, именно так было записано в его трудовой. До этого, на комбинате, он был каким-то инженером, но в то время, – в последнее десятилетие уходящего века, – жизнь не предоставляла особого выбора, как и многим другим людям.

Много пить дядя Витя начал аккурат после закрытия комбината. А в последнее время – в последний год, – он был пьян практически перманентно, каким-то чудом не срываясь в запой и исправно выходя на работу.

Ровно год назад у Ленки умерла мать. Да, рано, – но женщины из химцеха никогда не могли похвастаться особым долголетием в Заводском. Ленкина мать – тётя Рита, сгорела быстро, за несколько месяцев: химия не смогла победить химию.

Наверное, можно сказать, что бытие определяет вообще всё.



***



Привет, Лена.
Нет, не так.
Ты всё-таки будешь совсем взрослой, когда станешь читать это письмо. Поэтому я начну по-другому.
Здравствуй, Елена.
Вот так будет правильнее.
Я отдам тебе это письмо на твое шестнадцатилетие. Сейчас, когда ты читаешь его, хочу сказать: ты стала взрослым человеком, и можешь дать оценку своим действиям и действиям других людей. Ну, я надеюсь на это.
Не знаю, с чего мне начать.
Я не твой родной отец, но я всегда старался стать им. Пусть у нас не сложились доверительные отношения – знай, я всегда считал и буду считать тебя своей дочерью, что бы ни случилось.
Не кривись, я знаю, какое у тебя сейчас лицо.
Это не просто красивые слова. Я и впрямь так чувствую, верю в это…



***



Лизка – крыса.

Обыкновенная чёрная декоративная крыса. Ленка наныла у матери Лизку, – мелкого пугливого крысёнка, – на свой день рождения, три года назад, и с той поры практически не расставалась с нею. Крыса каталась на плече, ездила в кармане, и даже начала посещать школу в Ленкиной потрёпанной сумке. Правда, продолжалось это недолго: однажды непоседливая Лизка сбежала на уроке истории и до полусмерти напугала нашу классную, Клавдию Степановну – Степаниду – и с тех пор послушно сидела взаперти у Ленки в комнате всё время, пока та была на уроках.

Клетки у Лизки никогда не было.

Лизка стала Лизкой потому, что с самого своего крысиного детства любила сидеть на руках и тщательно, с упорством вылизывать пальцы человека. Дядя Витя объяснил, что Лизка так ищет мельчайшие солевые кристаллики, что остаются у нас на руках от пота, и слизывает их, но Ленке было плевать на всякие там объяснения – для неё Лизка была просто живой душой, которая без ума от тебя и которую обязательно нужно любить тебе. И, стоит признать, что именно пальцы Ленки Лизка вылизывала просто с каким-то остервенением.

Мне всегда казалось, что Ленка и Лизка были чем-то похожи друг на друга.

Ленка была тощей и мелкой девчонкой, с некрасивым – ну как некрасивым, скорее обычным, самым заурядным, – лицом, рыжая, с обязательными веснушками. По бокам головы обычно болтались две жиденьких косички; да её мать даже называла их сообразно – крысиные хвостики, – когда пыталась с помощью бантов придать им хоть какой-то объем.

А ещё Ленка всегда была чем-то увлечена.

Она собирала то марки, то спичечные этикетки, временами клеила какие-то модели из старых журналов, училась шить, вязать, выпиливать лобзиком, выжигать на деревяшках, а иногда просто начинала читать запоем книги.

Впрочем, надолго её никогда не хватало. Она загоралась чем-то резко, разом, как спичка и тут же, буквально через несколько недель, а то и дней, так же резко переключалась на что-то другое. Иногда меня подхватывало этим вихрем, затягивало в какое-то новое увлечение, но остановится мне было куда сложнее.

Спичечные этикетки, кстати, я так и собирал до конца школы.



***



Когда у Ленки похоронили мать, нас в классе собрала Степанида и попросила «быть потактичнее с Леной Свиридовой». Она молча смотрела на стол, рассеяно перебирая руками бумажки, словно никак не могла найти что-то важное, а мы дружно сидели, притихшие и настороженные, и не особо понимали, как это – потактичнее.

А Ленка не изменилась.

Через день после похорон она пришла в школу как ни в чём не бывало, внимательно слушала учителей на уроках, улыбалась на переменах и вела себя точно так же, как и всё время до этого.

Весь класс неделю чувствовал себя неловко – «потактичнее» же! – а потом незаметно всё опять стало как раньше.

Мне кажется, только я заметил, что Ленка стала часто, – пока её никто не видит, – застывать на месте и так стоять несколько минут, задумчиво поглаживая стену в помещении или дерево на улице. И, что интересно, даже неугомонная Лизка в такие моменты у неё на руках успокаивалась, затихала без движения, обхватив лапами палец и словно к чему-то принюхиваясь.

Мне всегда становилось немного не по себе, когда я видел это.

Почему – не знаю.

В ту весну Лизка стала вялой, всё время спала в старом одеяле и даже за своими любимыми семечками – белыми, чуть подсоленными, что продавались за копейки у автовокзала – вылезала с неохотой.

А потом, сразу же после шумных и солнечных майских праздников у неё пошла горлом кровь и она умерла.



***



…давным-давно я прочитал в какой-то книге: «Мёртвым уже всё равно – они ничего не чувствуют. За них чувствуют живые».
Вот, запомнилось. Это же правда. Я думаю, ты тоже знаешь это.
Я вижу, что ты стараешься жить так, будто ничего не было – ни того весеннего дня, ни этой проклятой болезни, ничего.
Но оно всё было, Лена.
Мы оба знаем, что это всё было.
Ты сильная. А я так не могу…


***



– Помнишь, Степанида рассказывала про скандинавов?

Мы с Ленкой сидели на крыльце. Я лениво водил палкой по влажной земле, рисуя что-то бессмысленное.

– Не, – я действительно не помнил.

– Ну, про рай там ихний. Вальхала. Вальгала. Помнишь?

– Не, – повторил я.

– У них павших воинов сжигали на погребальных кострах, и они попадали в рай.

– У нас тоже вон жгут, только всех подряд. Батя твой и жжёт, – я вяло махнул палкой по направлению к трубам бывшего комбината.

– Он мне не батя. Он козлина пьяная.

Я пожал плечами:

– Рая нет.

– Ты откуда знаешь?

– Ну как. Знаю и всё. Это все знают.

Ленка придвинулась ко мне, близко-близко, и горячо выдохнула прямо в ухо:

– Есть!

Налетел ветерок, уже по-весеннему тёплый и одновременно странно пробирающий. Я непроизвольно поёжился, отстранился от Ленки.

Внешне она не изменилась, но глаза у неё после смерти Лизки стали какие-то совсем дикие. Это пугало.



***



Лизку решено было сжечь.

Ленка спрятала крысу в подвал, в холод, терпеливо выждала три дня и потом внезапно озвучила мне план – мы с ней вдвоём, завтра вечером, – как раз воскресенье будет, – идём к крематорию и там устраиваем погребальный костёр.

– Не пойду, – сразу упёрся я. – Комбинашки нас запалят – тебе ничего не будет, а мне накидают.

Заводской пополам делила небольшая речка, которую когда-то давно втиснули в бетонное ложе, и она заилилась, обмелела, превратившись в поселковый зловонный ручей.

Ручей этот стал границей. Справа, в сторону крематория, была территория комбинатских, – комбинашек, как называли их мы, – а по другую сторону, там, где проходила железная дорога и стояла единственная на весь посёлок ТЭЦ, – территория железки.

Комбинашки звали нас чумой. Иногда чумичками. Так повелось, почему – не знаю, может, как намёк на вечно перепачканных в мазуте чумазых мужичков, что обслуживали пути.

Хорошо, что поселковая школа удачно стояла в центре, практически посередине и являлась одним из немногих нейтральных мест в Заводском.

– Трус, – сказала Ленка. Сказала совсем не в шутку – это прозвучало обидно.

– Не тебе ж огребать, – огрызнулся я. – Давай прямо тут костёр сделаем? Или в лесу?

– В лесу, – Ленка протянула насмешливо, – в лесу-у-у! Вот и сиди в своём лесу! Сама схожу.

– Да какая разница, где жечь?

– Вот именно – жечь! Жгут везде, а сжигают в специальных местах! Знаешь, почему? Только из таких мест можно попасть в рай!

– В рай? Кто, Лизка?

– У всех есть место, куда они попадают, ну, после, – уверенно сказала Ленка. – Просто мы не знаем, как оно называется у крыс.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но промолчал. Почему-то в её словах была своя странная логика.

Да и короткое, но хлёсткое слово – трус, – обладает интересной магией, особенно когда тебе его говорит кто-то из близких людей.

В общем, я согласился пойти с Ленкой.

Впрочем, как и всегда.



***



Классе во втором, или в третьем, не помню уже, Ленка где-то услышала, – или вычитала, неважно, – что сороки, не в силах противиться своей вороватой натуре, утаскивают в гнёзда монетки, блестяшки – да всё сверкающее на солнце – и в том числе, драгоценности.

Она так и шептала мне на ухо, делая загадочные глаза: «Драгоценности! Понимаешь? Дра-го-цен-нос-ти!»

Не знаю, сколько гнёзд мы разорили той зимой. Пусть простят нас чёрно-белые птицы, но мы недели две отчаянно и бесстрашно добирались до высоко расположенных охапок из веток, напоминающих неопрятный шар, – сорочьих гнёзд, – и безжалостно потрошили их. Золотая лихорадка, погоня за драгоценностями, – ну кто бы тут устоял?

Повезло Ленке. Она нашла в гнезде брошку – золотистый ромбик, сверкающий камушками, и эта брошка в моих глазах была в тот момент величайшим сокровищем в мире.

Я не могу передать того чувства, когда я взял её в руки, что тряслись мелкой, чуть заметной дрожью. Это был больше чем триумф – я стоял над поверженным городом, чьи руины дымились у меня под ногами; я летел в космическом корабле, а тысячи звёзд послушно сияли в мою честь; я первый – хорошо, хорошо, мы с Ленкой, но всё равно первые, – добрались и теперь водружали флаг на самом-самом северном из всех возможных полюсов.

Это было нечто.

Конечно, потом, чуть позже я вспомнил, что уже видел эту брошку на платье у тёти Риты – матери Ленки – на каком-то празднике.

Но это было неважно.

Я ни разу не упомянул об этом, потому как до сих пор помню Ленкины глаза, что светились чистым счастьем. Мне кажется, в конце концов она и сама поверила, что брошка была добыта у сороки-воровки.



***



…не знаю, для кого я пишу это письмо – для тебя или больше для себя.
Я переписываю его уже по пятому кругу.
Наверное, перепишу ещё не раз.
Письмо я храню в шкафу с вещами Риты. Я знаю, ты туда никогда не заглядываешь.
Хотел бы я, чтобы тебе уже было шестнадцать. Это бы всё упростило.
Прости, что я не смог стать для тебя родным человеком.
Я вижу, с каким презрением ты смотришь на меня. Что ж, поделом. Я сам презираю себя за слабость. Знала бы ты, как это стыдно.
Я не вправе требовать от тебя что-то. Просто прошу, не пускай алкоголь в свою жизнь. Это морок, болото, жадная трясина, которая незаметно, но верно затягивает на самое дно…
Чёрт, звучит как-то слишком фальшиво и вычурно, правда?
Ну вот, я опять вижу будто наяву, как ты презрительно кривишься…



***



Коробка из-под обуви сверкала на солнышке нарядным глянцевым покрытием, удивительно неуместная посреди грязного Ленкиного двора. Она была пятном какой-то другой жизни, – той, что показывают по телевизору, – вызывающе алая, с золотистыми каёмочками по контуру, с размашистой надписью на английском.

Видимо, вопрос был написан у меня на лице.

– Мамкины туфли выходные были, – Ленка сегодня была какая-то хмурая, как-то уж слишком серьёзная.

– Не попадёт тебе?

Ленка скривилась и, помолчав, тихо ответила:

– Да наплевать.

Она села на корточки, поставила коробку на чурбачок, открыла крышку:

– Смотри, как получилось.

Я присел рядом.

Коробка была набита ватой и обрывками мишуры. Вату я опознал сразу, – это ж был самодельный домашний снег: такой ватой закрывали корявую крестовину ёлки на Новый год. Она была украшена сверху цветками первых одуванчиков, а по краям Ленка щедро насыпала семечек.

Посередине, в небольшой ямке, она расположила Лизку.

Крыса лежала на спине в старом кукольном платье голубого цвета и сверкала ярко-красными зубами.

– Красиво? – спросила Ленка. – Я её отмыла, а то она в крови вымазалась – шерсть вся слиплась. А щас – вон какая!

Она обеспокоенно заглянула мне в глаза.

– Или не очень вышло?

Я аккуратно, самым кончиком пальца дотронулся до Лизки.

– А что с зубами у неё? – почему-то я спросил это шёпотом.

– Лаком покрасила, – так же шёпотом ответила Ленка, – они же жёлтые были – торчали некрасиво. С глазами только плохо вышло – видишь, противные какие стали, я закрывала, закрывала – не держатся.

Ленка попыталась расправить крысиные лапы – не вышло, – мягко провела указательным пальцем по голове Лизки.

– Ну так как? Чего молчишь?

– Красиво, – сказал я и задрал голову к небу, туда, куда пялилась мутными глазами крыса в кукольном платье.

Ленка и впрямь была очень странной девчонкой.



***



В то воскресенье моей матери нужно было выйти на послеобеденную смену. Так что к полудню я получил полную свободу с торопливым напутствием – «только не бегай нараспашку, застудишься, по посёлку вон зараза ходит какая-то, у нас на работе половина температурит, и поесть нормально не забудь – суп разогрей, и половики ещё вытряси, в грязи заросло всё».

Конечно, мам, сказал я.

Обедом мне послужил громадный кусище хлеба с прошлогодним вишнёвым вареньем, защитой от холода и заразной температуры была выбрана клетчатая фланелевая рубашка – хоть и старая, но теплая и уютная, половики были успешно проигнорированы и часа в четыре мы с Ленкой уже шагали по нашей улице.

Лизкину коробку она упаковала в болоньевую хозяйственную сумку, большую и громко шелестящую. Туда же мы сунули литровую банку с керосином – Ленка нацедила: у них в сарае стояла старая и удивительно пузатая бочка с тугим латунным краником.

Сумку тащил я.

Ленка шла впереди, молчала и хмурилась. Я попытался было несколько раз завести разговор о каких-то мелочах – лишь бы как-то заполнить эту неуютную тишину, но она то вообще не отвечала, то отвечала невпопад, целиком погрузившись в свои мысли. Вскоре я сдался.

Ленка сегодня почему-то надела поверх платья мамину кофту, – цветом один в один как у цветка чертополоха, – и выглядела очень странно, потому как тётя Рита была женщиной высокой и на Ленке эта кофта смотрелась несуразно: будто огромный яркий мешок накинула.

От тягостного молчания моё настроение с каждым шагом стремительно портилось – поход к комбинашкам, да ещё и в выходной, представлялся всё более сомнительной затеей.

Я переложил в другую руку неудобную сумку, окликнул Ленку. Она не услышала, и мне пришлось догнать её, тронуть за плечо – только тогда она остановилась и обернулась.

– Мож, лучше через пустыри обойдём? – предложил я как можно более безразлично, – словно мне и дела нет, по какой дороге идти, хотя путь по окраине посёлка был в полтора раза длиннее, – и отчаянно надеясь в душе, что она согласится.

Ленка внимательно посмотрела на меня и коротко кивнула:

– Давай.




***



…в зале, под правой задней ножкой дивана, не прибита доска. Там тайник. Железная коробка из-под леденцов.
Я храню там деньги. Меняю на доллары и складываю. Ещё там есть золото, старые коронки.
Это тебе.
Дмитрий Семёныч, ну ты помнишь его – он был моим начальником и на комбинате, платит хорошо.
Лена! Заканчивай школу и уезжай отсюда, тут тебе нечего делать. Хотя бы в райцентр. И учись, обязательно надо учиться, не бросай!
Деньги точно пригодятся…


***



Брюс – неформальный лидер комбинашек.

Он был высоким и худощавым, но худоба та была совсем не подростковая – нескладная, – нет, Брюс больше походил на поджарого хищника, чьё телосложение – залог успешной охоты.

Сколько ему было в тот год – шестнадцать? чуть больше? – он кое-как доучивался в восьмом, медленно двигаясь к обязательному неполному среднему, и на пути этом чувствовал себя вольготно и привольно. Его отец уехал за разбой в места отбывания уже во второй раз, его мать – крикливая и боевая Нюрка-гонщица – процветала, торгуя самогоном, и Брюс давно привык к тому, что связываться с ним особых дураков не было.

Благодаря фамилии у Сергея Брусилина не было шансов не стать Брюсом – фильмы с удивительным азиатом были, как сказали бы сейчас, в тренде среди нового поколения Заводского, а один рубль, что стоил сеанс в видеосалон, был вполне подъёмной суммой для путешествия в мир захватывающих восточных драк.

В поселке многие знали, что Брюс трётся с теми, для кого чужое имущество является чужим лишь по досадному недоразумению; и, скорее всего, то был лишь вопрос времени – когда же Сережка Брусилин бодро отправится по дорожке, протоптанной его отцом.

Бытие определяет, верно?



***



Мы вляпались, когда решили срезать через гаражный кооператив на самой окраине.

Кто ж знал, что там сегодня соберутся все старшие комбинатские?

Нас загнали ловко: умело и деловито, не оставив ни малейшего шанса. И вот теперь мы стояли перед открытым гаражом; несколько пацанов страховали нас с двух сторон; Ленка держала сумку, а я зажимал разбитый нос и старался не капать на рубашку – мне уже сунули пару раз по дороге, для острастки.

А рядом с распахнутыми дверьми гаража расположились Брюс да ещё несколько парней возрастом чуть помладше – около импровизированного столика из нескольких покрышек, покрытых доской с газетой, разложенной в качестве немудрёной скатёрки.

Брюс возвышался над остальными – он сидел в старом автомобильном кресле, поднятом на ящик, и этот потрёпанный трон смотрелся удивительно уместно.

Взгляд Брюса – цепкий, оценивающий, – пробежался по нашим лицам.

– У Тохи сёдня днюха, – щерясь, сообщил он и сплюнул, – стильно, по-деловому, – а потом продолжил, лениво кивнул на сумку в Ленкиных руках. – Чё, чума, подарок принесли?

Он так же лениво поднялся, подошёл к нам.

От него резко несло алкоголем – на столе виднелась бутылка с самодельным коньяком, кониной, как его называли в Заводском – подкрашенным самогоном.

– Ну показывай, раз принесли, – он неторопливо вытирал руки, словно совсем не интересуясь происходящим.

– Нет, – сказала Ленка. Я знал этот голос, эту упёртую интонацию, и у меня начало ныть в животе.

А Брюс тяжело посмотрел на насупленную Ленку и вдруг неприятно улыбнулся.

– Ты чё, кошка рыжая, совсем потерялась? – тихо сказал он и вдруг, без предупреждения, каким-то резким и неуловимым движением ударил меня ребром ступни в грудь.

Я отлетел, растеряв куда-то весь воздух из лёгких, и тут же свалился на растрескавшийся асфальт от тычка – пацан сбоку помог. От стола одобрительно загудели.

Брюс, красуясь, медленно, – как в фильмах про азиатского тёзку, – согнул всё еще выпрямленную по направлению удара ногу и мягко поставил её на землю.

– Показывай, – повторил он.

Я сел, вытер лицо и поднял голову – Ленка оглянулась на меня, помедлила, а потом молча протянула сумку.

Сам Брюс не шелохнулся, он только щурился, пристально следя за Ленкой. Один из пацанов, что стоял сбоку, взял сумку, пошелестел тканью, достал коробку и услужливо подал Брюсу. Тот взвесил в руках, нахмурился и открыл крышку.

– Чё за херня? – он снова уставился на Ленку.

Она смотрела молча, отчаянно держала взгляд.

– Рыжая, не зли меня, – голос у Брюса вкрадчивый, тихий, обманчиво мягкий.

Я не выдержал:

– Это крыса её. Померла, – и зачем я сказал так, по-стариковски, – померла? – Мы к крематорию, сжечь – там у неё батя работает.

– Как звать? – Брюс даже не посмотрел на меня, так и вцепившись в Ленку взглядом.

– Свиридов, – я с трудом, но сообразил, чьё его имя интересует.

Ленка наконец отвела взгляд, и Брюс удовлетворённо кивнул.

– У Семёныча в бригаде, знаю, – он помолчал, – что ж ты, кошка рыжая, сразу не сказала, чья? К Семёнычу-то мы с уважением.

Он повертел коробку в руках, цыкнул одобрительно:

– А чё, по красоте придумала, хоть и зверь поганый. У меня вот хомяк в детстве был – шустрый, зараза, всё время из банки сбегал, – он сказал это неожиданно почти нормальным голосом.

Так, словно из-под маски Брюса на секунду выглянул обычный поселковый парень – Серега, и, будто устыдившись, тут же исчез.

– Отдай ей, – он вальяжно сунул коробку стоящему рядом пацану.

– Забирай и вали. А жених твой с нами посидит, выпьет с пацанами за здоровье. Здоровье ему понадобится, – он заржал, и его банда тут же дружно подхватила этот смех.

Ленка вздрогнула, неожиданно вскинулась и резко достала из кармана безразмерной кофты пачку сигарет.

– Вот, – она протянула пачку Брюсу, – почти полная. Отпустите его.

Брюс замолк, снова прищурился.

– Ай, кошка, ай, рыжая! – сказал он. – Подгончик, пацаны, подъехал внезапный. Только что-то маловато, не? – он помолчал, и вдруг протянул, – А давай так. Ты с нами накатишь – и отпущу, пойдёте на все четыре стороны. А, кошка? Уважишь компанию?

Брюс кивнул низенькому пацану: тот метнулся к столу и шустро набулькал из бутылки полстакана коричневой жидкости. Принес Брюсу, тот принял, понюхал и протянул Ленке.

– Давай, кошка, – ухмыльнулся он, – только до дна.

Ленка снова оглянулась на меня. Я неопределённо качнул головой, хотел сказать было – не ведись, Ленка, просто уйди, я сам выберусь, – но слова почему-то разбежались и отказывались выговариваться.

Ленка отвернулась, взяла стакан и залпом выпила. Вытерла губы. Зло бросила пустой стакан на асфальт – он жалобно звякнул, но не разбился, покатился, сверкнув на солнце. Парни снова загудели, – кто-то было даже захлопал, – но Брюс махнул рукой и всё разом стихло.

– Красава, кошка, – он шумно выдохнул, одобрительно кивнул и двумя пальцами, аккуратно взял пачку сигарет, что Ленка так и держала в левой руке, – красава.

Потом Брюс взглянул на меня, поморщился и сказал:

– Валите отсюда, черти. Кто привяжется – скажете, Брюс позволил.


– Ты как? – тихо спросила Ленка, когда мы свернули за крайний в длинном ряду гараж.

– Нормально, жить буду, – гнусаво ответил я, дыша через рот. Нос намертво заложило кровью. – Сигареты у бати свистнула? Попадёт тебе.

– Он мне не батя, – так же тихо сказала Ленка, – с самого утра залился, козёл. Переживёт без курева, – она отвернулась в сторону и спросила, – что, мож, домой лучше?

– Ну уж нет, – ответил я, чувствуя, как ноги начинают предательски подгибаться при каждом шаге.

Словно вместо мышц ваты кто натолкал.




***




Костёр мы сложили на пустыре за крематорием. Дров насобирали тут же, ожесточённо ломая деревянные ящики: комбинат умер, оставив после себя щедрое мусорное наследство.

– Дээспэху не бери – от неё только вонь одна, – попросила Ленка.

Я кивнул.

Закончив, встали рядом. Ленка вдруг ойкнула, вытащила из сумки банку и вылила на сложенные деревяшки половину.

– Чтобы не погасло, – сказала она.

Пока складывали костёр, она была сильно возбуждена, движения её сделались странно резкими и порывистыми.

Лизкину коробку устроили на самом верху, и тут Ленка, будто вспомнив что-то, достала из кармана кофты тетрадный листок, пробежала его глазами, скомкала и сунула между деревяшек.

Мы опять застыли около костра. Ветер вольготно гулял по пустырю, резкий и какой-то злой.

– Скажи что-нибудь, – тихо попросила Ленка.

– Что?

– Ну что-нибудь хорошее. Про Лизку. Как положено.

Я вздохнул. Судорожно стал перебирать слова в уме – как будто в школе к доске вызвали. Не знаю, почему так – вроде в голове всё понятно, кристально ясно – а поди ж ты, только начинаешь подбирать фразы и тут же поневоле путаешься, и они – неуклюжие, корявые, – даже тебя самого заставляют морщиться.

– Она была… ну, прикольная. Такая… шебутная.

Ленка неодобрительно посмотрела на меня, но промолчала.

Растерявшись, замолк и я.

– Всё? – еле слышно уточнила Ленка, и я смущённо кивнул. Она помолчала и сказала уже громко, в полную силу:

– Удачи тебе, Лизка. Понятия не имею, куда ты там попадешь – в рай или вашу крысиную вальгалу, ты просто знай, я люблю тебя и всегда буду помнить. Надеюсь, там будет много вкусного, особенно семечек – больших-пребольших. Не забывай и ты меня.

Ленка сказала это каким-то особенным голосом, торжественным, что ли, – но не с той нарочитой торжественностью, что звучала на собрании или на линейке, – а с другой, такой, от которой хотелось задрать голову кверху, и чтобы там – лишь редкие облака, чтоб ветерок обдувал лицо и куда только ни глянь – везде небо.

Ну или что-то вроде того – нужные слова всё равно не подобрать.

– Давай, – сказала Ленка. Я посмотрел на её напряжённо сжатые губы, кивнул и достал коробок спичек. «При пожаре звоните 01» – мелькнула цветастая этикетка – самая заурядная, бросовая: такие в коллекцию не нужны.

Первая спичка не долетела, потухла. Вторая попала точно в цель, и пламя хлопнуло, разом взметнулось вверх, обдав нас вонью горящего керосина.



***



…я никогда не думал, что человека так сложно сжечь. Кости не сгорают до конца, зубы тем более. Их приходится пропускать сквозь воющий гриндер – измельчитель. Ненавижу этот звук.
Может, это потому, что мы экономим газ, Лена. Печи большие – одновременно можно загрузить четыре гроба, а то и больше.
Так нельзя, положено жечь отдельно. Класть каждому металлические таблички с номером. Но Семёныч сказал экономить.
Камеры очистки забиты, поэтому мы дымим на весь посёлок. Фильтры ведь тоже стоят денег, и по документам они исправно меняются каждый месяц.
Не знаю, почему людям важно, чтобы их близкие выглядели так хорошо в свой последний час. Кому это нужно? Уж точно не мёртвым.
Мёртвые – это всего лишь пепел, зола.
Мы насыпаем их по урнам и отдаём живым. Фасуем. Из одной ёмкости – а какая разница?
Одежда часто новая. Самую приличную мы снимаем. У Семеныча есть выход на каких-то торгашей из райцентра – всё это идёт туда.
Иногда нам привозят для сжигания тела во внеурочное время. Неофициально, скажем так. Эта работа оплачивается лучше всего.
А хуже всего – та, что по документам проходит как утилизация органических отходов.
Но про это я писать не стану. Это тебе не нужно, Лена…



***



Когда костёр почти догорел, я посмотрел на Ленку. Она плакала. Я часто видел, как она плачет, некрасиво морща лицо, – всё-таки мы выросли вместе, а у детей всегда легко льются слёзы.

Но сегодня было не так. Лицо у Ленки было спокойным – каменным, недвижимым, – а на запылённых щеках просто проявились мокрые дорожки.

– Лен, – я позвал её, чувствуя, что надо сказать хоть что-то.

Она повернула голову, пару мгновений смотрела мне в лицо и тут, – я не успел ничего сообразить, – молча схватила стоящую под ногами банку с керосином и со всей силы плеснула вверх, над костром.

Я завороженно смотрел на расцветающий огненный цветок.

Пламя скользнуло, жадно перепрыгнуло Ленке на руку – керосин попал на кофту – и я невыносимо долгую секунду в каком-то ступоре смотрел, как огонь лижет её рукав, танцует на голой кисти.

Это было… красиво?

Не знаю, как и сообразил, но, отмерев, скинул рубашку – хорошо, что была расстегнута, – и тщательно замотал Ленкину руку. Почему-то хотелось наорать на неё, но я просто стоял и молчал.

Ленка вырвалась, распутала руку – обжечься она не успела, – даже ладонь не покраснела. Стянула кофту через голову.

Постояла, глядя сквозь меня, на костёр, а потом вдруг сморщилась и её вырвало. Пахнуло алкоголем.

Я стоял истуканом, не зная, что делать, а Ленка села прямо на землю и спрятала лицо в колени. Её сотрясала крупная дрожь.



Обратный путь я запомнил плохо.

Ленка шла в моей рубашке, я тащил её кофту, а голова моя раскалывалась от боли – в уши набатом било сердце.

Мы молча разошлись по домам, а дальше – не помню почти ничего.

Только обжигающе холодную руку матери на лбу, её встревоженный голос, – горишь весь, так и знала, что ж такое, господи, – и урывками путь в машине соседа. В райцентр, в больницу.

В ту ночь в палате мне казалось, что мои руки и лицо лижет огромная огненная крыса. А потом жар спал, и я всё-таки уснул.



***



В больнице я пролежал десять невыносимо долгих суток.

Мать навещала меня через день, приносила банки с супом, таким же невкусным, как и больничный, по два раза пересказывала какие-то свои новости с работы.

Я скучал.

И только когда мы возвращались домой, долго и нудно трясясь в неторопливом автобусе, она рассказала мне, – раньше волновать не хотела, – что в ту воскресную ночь сгорел дом на нашей улице.

Это был дом Ленки.

Она быстро сыпала словами в своей обычной манере, перескакивая с одного на другое.

Я узнал, что дядя Витя курил да и уснул спьяну, а дом полыхнул – жарко и быстро – приезжали две машины, но не справились, проливали соседей, чтобы не раздуло по посёлку, и что это был ужас, просто ужас, хорошо, дочка не дома была, а дядя Витя-то всё, так и сгорел вместе с домом, царствие ему небесное, паразиту, ведь мог и наш заняться, ветер-то какой был…

– А Ленка как? – спросил я тихо.

Так увезли невесту твою, ответила мать, увезли в детский распределитель, думали, в доме тоже была, а нет, где-то бегала, хоть и ночь, а потом случайно нашли, на кладбище сидела, у мамки, – тут у матери блеснули глаза, и она замолчала.

Молчал и я, тупо пялясь в проплывающие за окном автобуса деревья.

«Непотушенная сигарета – причина пожара!» – у меня была такая этикетка в коллекции.



***



…знаешь, зачем я пишу это письмо?
Сейчас. Сейчас я напишу это.
Елена. Твоя мама умерла не от рака.
Риту убил я.
Вот. Я написал.
Это вышло нечаянно. Я плохо помню тот вечер – я был сильно пьян.
Я очень устал тогда, Лена. Твоя мама в последние два месяца стала невыносима – она раздражалась по любому поводу, она непрерывно обвиняла меня во всём, она жаловалась и требовала укола.
Я всё время молчал и колол ей отраву, что доставал Семёныч, – потому как только она и помогала.
Твоя мама превратилась в другого человека, чужого и злого на весь мир.
Я не мог уснуть ночью. Я прислушивался к любому шороху. Это выматывало похлеще воя гриндера на работе.
Единственное, что сдерживало Риту – ты. Надеюсь, я – нет, всё-таки мы – смогли оградить тебя от этого бесконечного ужаса.
И опять это звучит фальшиво – но я просто не умею, не могу написать, как оно было на самом деле.
Мы в очередной раз поругались, и я просто толкнул её, Лена. Просто толкнул. К тому времени она уже была как пушинка и упала, ударившись затылком. Не встала больше.
Я не хотел причинять ей вред.
Стой. Вот, зарекался, а опять вру.
Ведь я хотел. Хотел. Хотел.
Я понял, что наделал, я испугался, Лена. Я думал, что меня заберут. Что ты останешься совсем одна.
Но всем было наплевать. С таким диагнозом даже вскрытие не делают.
Потом Рита сгорела, а я остался…

Что ж.
Это всё.
Я написал подробное признание, и вложу его в конверт с этим письмом. На твоё шестнадцатилетие я отдам этот конверт.
Я трус. Я передаю выбор тебе – суди меня и сделай так, как подскажет твоё сердце.
Прости меня, Лена.
Мне правда жаль, что всё случилось так, как оно случилось.
Прости, если сможешь.
Твой отчим,
Виктор Свиридов.



***



Я никогда больше не видел Ленку. Мы переехали из Заводского на следующий год.

Иногда, вспоминая это время, я гадаю, как сложилась её жизнь.

Люди говорили, что Ленку нашли на кладбище: она сидела около небольшого костра, – грелась, – что развела прямо под памятником матери. Говорили, что она обожгла на этом костре руки до черноты. Говорили, что она жгла – тут люди понижали голос: совсем девка поехала, – мятые долларовые бумажки. Говорили… Да много всякого говорили.

Людям вообще свойственно придумывать всякую чушь и потом истово верить в неё.

Понятия не имею, что там произошло на самом деле.

Вечером того дня, когда я вернулся из больницы, я вытащил из сарая грязную Ленкину кофту – она лежала там же, где я спрятал её в тот вечер.

В кармане нашлось письмо – неподписанный конверт с двойным тетрадным листком, исписанным местами мелким ровным, а местами размашистым почерком, с кучей зачеркнутых слов и тщательно вымаранных целых предложений.

Конечно же, я его прочитал.



***



Ленкину кофту я отнёс на их участок – это показалось мне уместным.

Странное и неприятное чувство – знакомое до малейших деталей место изменилось и выглядело совсем чужим.

От дома осталась только половина дальней стены, там, где была печь. Всё еще пахло гарью.

Когда я стоял у поваленного штакетника, меня с дерева обругала сорочья стая, – громко и нагло, – и от этого стало ещё тягостнее. Я повесил кофту на торчащую обгорелую доску, и быстро, почти бегом, направился домой.

Оставаться здесь не хотелось ни одной лишней секунды.

На полпути я не вытерпел – оглянулся. Фиолетовое пятно выглядело одиноким и инородным на сером фоне.

А сорочья стая уже утихла и дружно слетела на пепелище. Птицы важно расхаживали по разорённому человеческому гнезду и деловито копались в грязи.

Наверное, искали драгоценности.



***



Видимо, детство у каждого уходит по-разному. Я не знаю.

Знаю лишь, что тем весенним вечером моё сгорело дотла, за какие-то пять минут на грязном пустыре заброшенного комбината, рядом с крематорием, и от него остались только горсть теплой золы, да ещё пустота внутри, которую нужно срочно заполнить, но чем это сделать – неясно. Странное чувство – ты стоишь, судорожно пытаясь понять, что делать дальше, как вообще жить, ведь окружающий мир в одночасье стал совсем другим – более холодным, отчужденным, пресным; ответа на вопрос нет – откуда бы ему взяться – потому как тебе ещё только предстоит долгий и мучительный поиск длиной в целую жизнь.

Тогда, – помню это отчётливо, – я закрыл глаза и представил, как дым от нашего костра поднимается всё выше, смешивается с чёрным дымом из труб крематория, добирается до облаков, а потом растворяется в них – влажных, плотных, густых. Кучевые – так их, кажется, называют, и вот они, оправдывая имя, сбиваются в кучи, становясь всё темнее и темнее.

Становясь тучами.

А потом идёт дождь. Капли падают на асфальт, на ржавые крыши, на покосившиеся заборы. И в каждой капле – крошечная частица чего-то, что было когда-то живым.

Я помню, как стоял и сжимал в руках пропахшую керосином фиолетовую Ленкину кофту. Ветер зло гнал на меня дым от костра, а я старался не дышать – ведь это была Лизка.

Я помню.

Со временем я понял, что даже в полнейшей мгле рано или поздно – только нужно долго и внимательно смотреть в тёмное окно, не моргая, –промелькнёт огонёк. И, наверное, где-то там – не может же быть так, чтобы не было этого там, как бы оно не называлось, – в свой черёд я повстречаю всех-всех, кто когда-то был рядом, и даже – ну это-то точно! – увижу крысу в старом кукольном платье с нарядными красными зубами.

И, может быть, к тому времени она уже будет сидеть на руках у Ленки – Рыжей Кошки, – вылизывая Ленкины пальцы и держа в лапах большую-пребольшую семечку.

14. Научный сон


"Ну вот и все" - Олег смахнул капельку пота, стремительно сорвавшуюся с виска, и закончил закреплять маску на лице последнего испытателя. ID 25, как он значился в документах и Степана Кузнецова по паспорту. После всех бесконечных интервью, которые устроили падкие на сенсации журналисты ни для кого не было секретом имена и фамилии первых добровольцев, а обезличенные номера представлялись скорее академической данью.

Какой же мы проделали огромный путь, подумал он. И как быстро. Казалось бы, еще совсем недавно, в 2034 году молодой ученый Олег Никифоров выступил на конференции физиологов в Казани, разобрав и систематизировав немногочисленные истории впадения в летаргический сон, но он же понял и выделил ту уникальную комбинацию составов газов, давления и температуры, которые позволяли совершенно здоровым людям засыпать на несколько лет, оставаясь не менее здоровыми. А доход от ролика в YouTube с засыпанием и пробуждением через полгода мышки собрал больше 100 миллионов просмотров, позволив Олегу закатить скромный банкет и отпраздновать эту научную победу.

И уже тогда на банкете бывший научный руководитель, дыша парами текилы озвучил вопрос, с первых опытов неотрывно довлеющий над Олегом: "Олег, мышки - это прекрасно, а с человеками то когда?"

И да, интерес к его исследованиям был огромный. Все, от космических агентств, до влиятельной группы очень богатых и не очень здоровых людей разных национальностей с большим вниманием следили за его экспериментами, прикидывая, какие выгоды сулила бы им безопасная возможность заснуть на несколько лет. Да что там лет! Теория говорила, что "сон Олега", как его окрестили журналисты затормаживает процессы в организме в сотни и тысячи раз. 100 лет сна в специальных условиях приводил к старению организма всего на несколько часов. Реальным стало казаться и покорение ближайших звезд, и введение в сон безнадежных больных до момента, когда наука победит их болезни. Перспективы были огромные. Для полного триумфа не хватало одного - полномасштабного Эксперимента.

Учитывая все сказанное, финансирование большого Эксперимента, Олег получил до смешного просто. За ним буквально гонялись фонды и частные инвесторы, готовые спонсировать огромные деньги под призрачные перспективы. И с набором добровольцев не было бы особых проблем, но Олег настоял, чтобы в первом Эксперименте 20 из 25 человек были бы физически безупречно здоровые люди. А таких, готовых на срок от 5 до 10 лет оставить все, что им дорого, бросить все дела и нырнуть в неизвестность ради науки оказались только трое лаборантов Олега. Несмотря на заявления, что тут их ничего не держит, женщинами и детьми они не успели обзавестись, ибо положили себя на алтарь науки, их кандидатуры Олег вынужден был отвергнуть, из чисто прагматических соображений, ибо кто-то же должен был квалифицированно обеспечивать ход Эксперимента.

Тупиковую ситуацию смог исправить фонд "Благополучие", вложивший в технологию Олега наибольшую сумму. Он просто предложил зарплату 300 000 рублей в месяц на все время сна. Плюс премию за подписания договора и премию по итогам KPI работы добровольцев. Олег искренне заинтересовался методикой расчета этого KPI, и как на него мог влиять спящий, но времени разобраться в формулах так и не хватило. Тем не менее дело сдвинулось с мертвой точки и меньше чем за месяц группа для Эксперимента была собрана.

И вот теперь, закрыв последний плексигласовый кокон Олег обвел глазами полутемный зал с 25 одинаковыми пластиковыми цилиндрами. Добровольцы. 18 мужчин и 7 женщин в возрасте от 25 до 47 лет. "Храбрецы, шагнувшие через годы" - вспомнил Олег пафосное высказывание какого-то таблоида... Дело осталось за малым - поддерживать научно выверенные параметры давления, влажности, газовой смеси и т.д. в течении следующих лет...

Уже через три месяца после этого исторического дня в кабинет Генерального директора АО "Центр Био Сон" Олега Геннадьевича Никифорова протиснулась Любовь Прокофьевна - главный бухгалтер, тучная женщина, как и все главные бухгалтеры с хронически скорбным лицом.

"Олег Геннадьич у меня повосемьтысяччетерехсотпятомусубсчетуотрицательный дебит, надо что-то делать, это же подсудное дело" - весомо выпалила она.

"А?"- только и смог сказать Олег. Все что он знал о бухгалтерии - что это очень нужный отдел, где работают какие-то люди, делающие какие-то проводки и говорящие на специальном бухгалтерском языке. Как правило весь спектр человеческих эмоций бухгалтера выплескивали только во время новогодних корпоративов, а все остальное время оставались суровым монолитом, о который разбивались робкие попытки лаборантов получить доплату за переработки. Иногда, когда на совещаниях кто-то из бухгалтерии начинал говорить, Олегу казалось, что марсиане пытаются хитро подобранными языковыми комбинациями взорвать ему мозг. Личный визит Любовь Прокофьевны к Генеральному директору мог быть продиктован только очень важными обстоятельствами.

"Ну так я и объясняю. В соответствии с ФЗ (тут шел номер, который никто не запомнил, да и не важно) и ФЗ (смотри строчкой выше) у нас повысились цены на электричество на 18,5%. И необходимо поднимать зарплату персоналу . И аренду и офиса, и некрополя тоже повысили. А у нас инвестрасходы все фиксированные. И больше уже никто ничего не даст. В общем по-простому - если не придумаем, как на наших плексиглазах деньги заработать - сорвем инвестсоглашение, а там и до прокуратуры недалеко." - Любовь Прокофьевна стала изъясняться простым человеческим языком, что говорило о том, что дело действительно серьезно.

"А как на них заработать то еще?" - Искренне удивился Олег.

"А мне почем знать? Хоть по второму в каждый кокон клади или экскурсии устраивай. Но я в прокуратуру не пойду. У меня другие планы" - саркастически заявила главбух.

Ну в общем то так и сделали. Зал некрополя с капсулами подмели, в плафоны вкрутили новые лампочки, возле каждого цилиндра поставили медную табличку с ФИО добровольца и монитор с графиками его состояния, которые показывали, что все хорошо. Два гида встречали автобусы со школьниками и туристами, рассказывали о величайшем прорыве в науке и благоговейно понижали голос в зале с плексигласовыми саркофагами, отдавая дань мученикам Науки.

Первые неприятности случились через полгода. Вместе с очередными туристами в зал прошмыгнул молодой человек в костюме в мелкую клетку и с очень деятельными повадками. Он расположился напротив ID14 (Геннадий Александрович Семенов), пофотографировал себя на его фоне с какими-то документами в руках, потом смачно пришлёпнул к пластику саркофага лист бумаги. Такое возмутительное поведение не осталось без внимания - через пару минут клетчатого молодого человека крепко держал гид, а от входа семенил охранник Степаныч, застигнутый неожиданным событием врасплох и в голове повторявший все инструкции, которые мог вспомнить.

"Но! Но! Оставьте" - молодой человек и не пытался вырваться. "Я юрист, представляю интересы супруги Геннадия Александровича. По её мнению, их совместная жизнь дала трещину, далее представляется невозможной, она прикладывала все усилия, но, к сожалению, истец не отвечал ей взаимностью. Посему она желает брак расторгнуть, хочет раздел имущества, компенсацию морального вреда за нечуткость и ежемесячного содержания. Суд назначен через неделю, вот собственно я повестку и принес" - клетчатый указал на листок на пластике саркофага.

"Но как же он придет? Он же спит!!" - возмутился Олег, только что спустивший из офиса.

"Ну и что, что спит? Юридически он не умер, не сошел с ума, полностью дееспособен. И не надо говорить, что он занят, его жена тоже, между прочим, ради суда с работы отпросилась. Хочет что-то возразить своей будущей бывшей супруге - пускай приходит и говорит свое веское слово" - клетчатый молодой человек стряхнул с себя уже неуверенные руки гида и победоносно зашагал к выходу.

Следующий официальный посетитель в фирменной синей форме появился через месяц. Он топтался около саркофага номер 19, когда срочно вызванный Олег примчался к нему.

-Чесноков Владимир Юрьевич здесь находится? У него ИП не закрыто, налоги не уплачены и проценты набежали. На официальные письма он отвечать не желает. Ему необходимо явиться в Железнодорожную налоговую 23 октября в 13:00 для дачи объяснений. Вот повестка.

-Да... Но он спит ... Все процессы в теле Владимира научно заторможены... Он же никак не может ...

- Что значит не может? Вот он. Вот повестка. Необходимо, чтобы он расписался и явился. А вы, если будете препятствовать будете признаны сообщником со всеми вытекающими.

Олегу стало нехорошо. Недавним ФЗ уголовную ответственность за скрытие или неуплату налогов мелкого и среднего бизнеса увеличили до 12 лет. Мелькнувшая было надежда, что удастся квалифицировать правонарушение как особо крупное - по нему ответственность не изменилась и каралась только штрафом в размере двух МРОТ пропала, когда Олег глянул на изрезанные морщинами лицо и мозолистые руки ID 19 - он никак не тянул на воротилу крупного бизнеса.

В конечном итоге общаться с представителем налоговых органов отправилась Любовь Прокофьевна. Олег слабо понимал суть дискуссии на марсианском, но после обмена какими-то листочками с печатями и без, синеформенный представитель удалился, впрочем, прихватив с собой подарочную ручку и сертификат на романтическую экскурсию в некрополь на двоих с фуршетом.

В дальнейшем питомцев некрополя атаковали представители разнообразных организаций и ведомств. От них требовали срочного участия в разборах ДТП их транспортных средств, споры по границам участков, ответственности за затопление квартир, участия в качестве присяжных заседателей, им шли налоговые претензии, судебные иски, их вызывали в качестве свидетелей ,на телефоны центра стали сначала редко, а потом все более уверенно стали звонить разнообразные честные сотрудники служб и самые различные мошенники. Особенно много нервов Олег потратил, разъясняя сотрудникам военкомата, что ID3 и ID24 никак не могут отправиться на военные сборы. Из-за ID3 с какой-то редкой ВУС (военно-учетной специальностью) приезжал лично военком, долго сидел в кабинете Олега, разговаривал казенными фразами, выпил 2 литра коньяка и оставил после себя двухдневную головную боль.

Чтобы хоть как-то нормализовать ситуацию в офисе появилась прехорошенькая юристочка Леночка, оказавшаяся то ли дочкой то ли внучкой Любовь Прокофьевны. Деньги на ее зарплату в бюджете не были предусмотрены, но после мозгового штурма в бухгалтерии, подписав, переподписав и завизировав стопки бумаг по каким-то доверенностям услуги Леночки стали оплачивать сами добровольцы со своих накопительных счетов. Леночка при тыловой поддержке Любовь Прокофьевны достаточно успешно стала отбивать атаки на обитателей саркофагов, развлекая в курилке мужской коллектив рассказами о попытке водоканала взыскать штраф за неподачу ежемеcячных данных о состоянии счетчиков с ID 16. За следующие три года она успела выскочить замуж за одного из лаборантов, завести тайный роман с другим, построить дом в прибрежной черте и защитить диссертацию. К Олегу всегда тянулись люди с многогранными талантами.

Первое пробуждение, согласно инвестиционному графику, произошло через 5 лет и 6 месяцев от начала Эксперимента. Собравшиеся сотрудники Центра наблюдали, как меняется газовый состав, давление и влажность в коконе и лицо красивой молодой девушки ID2 постепенно начинает терять мертвенную бледность и наливаться живыми красками. Наблюдая оживление, Олег вдруг понял, что девушка за все время своего сна ни разу не была потревожена никакими претензиями, и ее счет остался практически полностью нетронутым.

Крышка кокона с легким шипением откинулась, девушка открыла глаза прекрасного зеленого цвета, потянулась, села, обведя взглядом зал.

- А где Сергей? - спросила она

- Какой Сергей?- в унисон воскликнули лаборанты

- ******ов . Он попросил у меня время, чтобы его чувства окрепли. Говорил, что я единственная и другой такой не будет. Обещал ждать меня с колечком и предложением.

Все присутствующие переглянулись. Сергей ******ов всего две недели назад попал на первые страницы бульварной прессы - его яхта врезалась в сухогруз в акватории Ниццы. От удара за бортом оказалось шесть не до конца одетых женщин и 18 различных элементов купальников разных размеров. Портовые власти и неравнодушные жители с воодушевлением принимали участия в спасательных работах, и их рилсы в Инстаграмм о подробностях этой операции крупным планом держали топы популярности до сих пор.

Взгляды всех присутствующих сомкнулись на Олеге. Он был главный в зале и во всей этой истории.

Олег помедлил, обводя взглядом стройные ряды криокамер, вспоминая все перипетии их обитателей. Для них, шагнувших в будущее, прошло всего пять минут, но все эти пять минут прошлое их не отпускало, цепко вцепляляясь в них всеми щупальцами, забрасывая все новые и новые абордажные крюки. Не всем финансово повезло так, как проснувшейся зеленоглазой красавице. Счета некоторых были изрядно опустошены всевозможными вычетами, штрафами и вознаграждениями деятельной Леночки. Люди спали, но их юридическая жизнь кипела, они разводились, банкротились, судились, получали наследства и теряли бизнесы. А у нескольких даже успели родиться дети. Причем спящий 5 лет ID4 как-то сумел стать отцом дважды - его девочкам было четыре и полтора года. На такие вещи решили смотреть философски - проснется и сам разберётся.

- Хм... Дорогой доброволец... Мир несколько изменился за то время, что Вы спали...В нем много что произошло и не все события были личто для Вас приятные...- начал свою речь Олег. Впоследствии ему предстояло повторять эту фразу еще 24 раза.

Это сообщение отредактировал Акация - 1.01.2026 - 07:42

15. Точно к сроку


Снега в эту зиму навалило знатно, да то вам и так ведомо. Сугробов в селе намело - бабам по пояс, мужикам - по чуть ниже. Морозы в сочельную неделю стояли злые, трескучие, инеем сады изукрасили, да заставили непутевых хозяев паршивых кобелей со двора в хаты загнать.Чем тут же воспользовалась лисица, повадившаяся душить кур в птичнике бабки Никитишны.

Зайдет бабка по утру к курам, чашку ячменя принесет, а от одной из несушек токма перья на полу и лежат. Уж что она только не делала. И в церкву молиться ходила, и соседа силки поставить просила, и шкварки с гадостью, взятой у местной ведуньи, по двору раскладывала. Ничего не помогало.

Был бы дед жив - чего-нибудь да придумал бы, охотником был знатным. Да года три уже как прибрала его лихоманка проклятущая. Дочки замуж повыходили, да по окрестным селам разъехались. Мать не забывали, конечно. Да часто ли в такую даль находишься? К тому ж и своих забот уже у каждой было невпроворот. Мужья достались рукастые, хозяйственные с землей да скотиной. А там и детки пошли один за другим.
Звали они мать к себе переехать, да не разорвешься ведь! А к одной из дочек уехать - другую не уважить. По весне да осенью приезжали дочери на возках с мужьями, помогали хлеб сеять да убирать. А у ж с капустой Никитишна и сама справлялась.

А в ту зиму травница с ейным мужем на ярмарку пошли, да в лесу их волки и задрали. Осталась у них дочка десяти годков. Мала, да науку мамкину перенимать начала и многие травки по именам знала, и какая зачем нужна. Так Никитишная её и приютила. И дело Богу угодное сделала, и самой не скучно и дитё под присмотром. А та умница-разумница. И по хозяйству поможет, и травок каких из лесу принесет, чтоб у бабки спина не болела. А в конце лета и вовсе, грешно сказать, домового откесь домой притащила. Назвали это диво лупоглазое Кузькой, за печкой поселили, да молоком козьим подкармливали.

Так и жила Никитишна в старом своем доме с девчушкой Анюткой, домовым Кузькой, козой Пеструхой и двумя десятками несушек. Жили не тужили, да по весне подпол залило и семя для посадки попортило. Не захотела Никитишна дочек бедой той смущать, да и взяла семя под посадку в рост у местного мироеда Мишки Гнедского. Два мешка взяла, по осени три мешков вернула, три себе до весны оставила, да на том и успокоилась.

А тут близиться ночь волшебная, ночь Рождественская. Люд честной уже с утра самого готовится. Кто ели во дворах наряжает, кто по дворам ходит Христа славит. А кто с самого утра зенки залил, да песни похабные на всё село орет. Детишки кто на чем с горы катятся, да в снежки играют.

Никитишна с утра расстаралась, булок разных налепила. Какие в печь уже поставила, а какие уже и из печи достала. Стоит, руки по локоть в муке.
Тут слышит в сенцах дверь хлопнула. И только хотела кликнуть Анюту, чтоб посмотрела кто там пришел, как отворилась дверь в хату и в клубах пара явился Мишка Гнедской персоной самоличною. На голове треух собачий, на плечах шуба заячья, на ногах портки ватные да валенки узором хитрым расшитые. С валенок на пол комья снега не сметенного валятся. Морда красная с морозу. Губёхи кривит с видом недовольным, будто чем нехорошим под носом понамазано. Огляделся Мишка придирчиво, в красный угол перекрестился обстоятельно, стоит бороду оглаживает. По всему видно, пришел человек не Христа славить, а с делом сугубо важным.

- Здрав будь, Михаил Никифорович! - говорит Никитишна - Проходи, присаживайся, угостись чем Бог послал.

Мишка треух на лавку скинул, патлы пятерней пригладил, шубейку на пузе растегнул, да так за стол и уселся. Поднесла ему хозяйка пирожков горячих, да кружку молока козьего.

- А я к тебе, старая, с делом пришел. - говорит Гнедской, а сам знай пирожки за щеку закидывает. - Надось нам с тобой конфликт наш порешать.

- Это какой такой “конфликт” - удивляется бабка. - Вроде и не ругались мы с тобой.

- Ругаться - не ругались, но то дело поправимое. А конфликт вот какой, зерно ты у меня в рост брала? Брала. А процент возвращать когда собираешься?

- Мил человек! - всплеснула руками Никитишна. - Так возвратила я тебе всё до зернышка. Али запамятовал?

- Всё да не всё. - ухмыляется Мишка да из-за пазухи бумагу тянет с печатями синими - Вот здеся, старая, русским по белому написано, что обязуешься ты вернуть мне три мешка зерна по осени, да еще три до Рождества Христова. А рождество вот оно, сегодня празднуется. Где моё зерно?

- Михал Никифорыч, побойся Бога! - распереживалась бабка - Не про то мы с тобой договор вели. Да и неграмотная я бумаги читать.

- По что договор вели - то дело одно. А что в договоре записали - то дело другое! Ну а что неграмотная - так то и вовсе твоя беда, про то мне интересу нет. Есть договор - есть долг. А коли увиливать станешь я с людьми судейскими в другой раз приду и по миру тебя пущу. Вместе с приблудой твоей. А козу в счет штрафу заберу. Эта, самая, как её там, деревянное такое… Пеня называется, во! Так что сроку у тебя… - Мишка достал из кармашка на пузе ходики серебряные на цепочке, повертел из по-разному, что-то прикидывая. - Сроку тебе до без пяти минут полночь! А завтра я буду уже по-другому с тобой разговаривать. Не по-доброму!

- Да как же так… - взметалась Никитишна по комнате. То рушник теребить примется,то табурет переставит. Остановилась у стола, будто сказать что веское хотела, да сникла в раз. Взяла блюдце, налила в него молока, да к печке вместе с пирожком и отнесла.
- Не по-людски это, Миша, не по-людски. - приговаривает бабка. - Кто ж тебя кривде такой научил-то?

- Есть в городе умные люди. - отвечает мироед - Нужных людей знают и, если что, свидетелями будут. Так что, бабка, не доводи до греха…
И осекся на полуслове, гад. Зенки выпучил и пальцем тыкает куда-то бабке за спину. Проследила Никитишна взгляд его и видит, как из-за печки Кузька выглянул, да молоко с пирожком к себе и уволок.

- Это что у тебя… такое? - спрашивает Гнедской, а у самого глаз дергается.

- Это? Домовой. Кузьма. Анюта по лету привела.

- Какой ж это домовой, дура старая? Это ж натуральный упырь.

- Какой тебе упырь?! - разозлилась вдруг Никитишна - Ты упырей чтоль не видел? Здоровые, злющие. А в этом от полу два аршина, да нрав добрый и ласковый. По хозяйству помогает, добро приносит. Не то что ты, ирод брехливый! А ну пшел с мого двора пока ухватом по горбу не отходила!

- Всё, всё! Ухожу. Иш распетушались. Только всё едино, зерно сегодня жду под расчет! А не будет - пеняй на себя. И упыря свого на цепь посади, а то, не ровен час, проснешься с перегрызанным горлом. К сроку зерно жду, к сроку!

Схватил Мишка треух, да и ушел хлопнув дверью. А Никитишна на лавку бухнулась. Сидит, плечи трясутся, по морщинам слёзы текут от обиды на мир проклятущий да Мишку мироеда.

Дверь тут снова скрипнула и в избу забежала Анюта. И когда только уйти-то успела? Закружилась вокруг бабки, настою ей валерьянового в кружке подаёт.

- Не печалься, бабушка. - говорит. - И на эту гадину управа найдется. Не теперь, так опосля. Это за нас вступиться не кому, так ведь не остановится Мишка, да на кого не того и нарвется. Люди такое не прощают. Вот увидишь, бабуль.

И тут снова дверь хлопнула. Глянули в окошко, а это Кузьма куда-то пошел.

- Куда это он? - спрашивает бабка.

- Да кто их, домовых, с их домовыми делами знает? - отвечает Анюта - Может по воду, а может за дровами. Давай лучше, бабуль, из подполу зерно доставать. Всё одно житья нам не даст мироед проклятущий.

Посидели еще, поохали, да пошли мешки доставать.

А в это время домовой Кузьма, он же упырь Фрол, умерший и восставший в пятнадцать годков. Он же известный в кругах недобрых как домушник Сухой, тать, лиходей и беглый каторжник, шел по селу к дому Мишки Гнедского. И такая у него в душе тьма и злоба бушевала, что попадись кто на пути - разорвал бы да не заметил. Ибо обидели две души, ближе которых не было у Фрола на всём белом свете. Ни в жизни, ни после смерти.
Шел Фрол и вспоминал как по весне дёру дал с каторги, куда загремел за домушничество и прочие дела лихие. Хотел к знакомцам добраться в губернскую столицу, чтоб там залечь на дно и переждать шум. Шел долго, скрывался от погони, прятался от людей. Жил грабежом мелким, светиться не желаючи, да всё одно попался недалече по глупости. Пять дней лесами от погони уходил. Травили его как зверя дикого, Егерями обложили со всех сторон, да собаками рвали.

Вот тогда-то, поломал он двух гончих, его настигших, выпил их чтоб силы пополнить, да и вывалился на полянку лесную. А на той полянке девчонка травы собирает. Увидела она его, всклоченного, жалкого, сплошь в укусах да рваных ранах, заохала запричитала. Раны из туеска водой промыла, травы приложила, подол рубахи не пожалела на перевязки пустить, в руки петушка сахарного на палочке сунула, да за собой в село повела. И шел Фрол будто оглушенный, петушка того крутя в руках рассеянно, ибо за всю жизнь и смерть слова доброго не слышал заботы искренней не чуял.

Привела его девочка, Анютою назвавшаяся, в село, в хату завела, бабке сказала, что в лесу домового сыскала. Тут уже бабка заохала, баньку истопила, пирогами рыбными накормила, за печкой постелила и сказала: “Вот, Кузьма, теперь это твой угол.” И сидел он за печкой как громом пораженный, ибо никогда не было у него свого угла и никогда не был он по-настоящему сыт.
А как егеря в село пришли, так Анюта сказала, что не видала никого. И бабка только плечами пожала.

Сидел Фрол за печкой и думал, что вот сейчас успокоится всё, выпьет он девчонку с бабкой, да к дружкам и подастся. Думал так и уже сам себе не верил. А потом как-то храбрости набрался подошел к Анюте и говорит ей: “Ты же знаешь, что не домовой я. Упырь.”. А Анюта палец к губам ему приложила и отвечает:” В доме живешь - значит домовой.” С той поры этой темы и не касались. А Фрол в житье сельское втянулся и даже удовольствие с него получать стал. То дров наколет, то на речку на рыбалку сходит, иль крышу подновит, если протекать станет. А последние две ночи за лисицей проклятущей следил, да выследить всё никак не мог.

И тут Мишка припёрся, пишите краше! Порядки свои наводить стал, да мошенничать вздумал. Всколыхнулось внутри у Фрола что-то темное, почитай уже и забытое. Прям в избе бы и придушил мироеда, да не хотел бабку пугать. Посидел сколько терпелки хватило да вот и пошел в гости к Гнедскому. Поспрошать за договорчик.

Пришел Фрол ко двору мироедову, одним прыжком через забор перемахнул, на пса так зыркнул, что тот в будке спрятался да со страху так трястись начал, что цепь зазвенела. Рванул Фрол дверку в избу на себя, только засов и отлетел, как и небыло. Сила-то дурная, упырья. И злоба душу гнетет. А Мишка Гнедской сидит за столом, да анисовку кушает, груздём маринованным заедает. Увидел Мишка упыря, с лица спал, креститься начал.

- Что, падаль, - спрашивает Фрол, - не работает крестное знамение? А отчего ж так-то?! Может грех какой на душе, что сила святая отвернулась от тебя, а?! Чего молчишь, мурло?!

- Я в праве своем! Вот те крест! Не убивай! В праве я! - запричитал Мишка.

- Это в каком таком праве, падаль? - спрашивает упырь, а сам стол с закусью с пути отбрасывает, только бутылка анисовки у Мишки в руках и осталась.

- Так договор! Договор же! Сама бабка подписала, никто не неволил. А там в конце самом, мелкими буквами, условия дополнительные. - дал петуха мироед, бутылку аки младенца к груди прижимая.

- И кто тебя, шельма, фокусам таким научил? - спрашивает Фрол. - А ну говори быстро, пока горло не порвал и досуха не выпил!

И Мишка заговорил. Быстро-быстро. Имя за именем. И что не имя - то дружок старый фролов, да подельничек. И с потока словесного так мерзко Фролу стало, что рука сама за пазуху сунулась, где обычно кастет носил, да и извлекла на свет божий петушка сахарного на палочке. Того самого. Стоят и смотрят вдвоем на того петушка и в хате тихо-тихо, только слышно как поленья потрескивают.

- Ты это, Михал Никифорыч, от бабки отстань. Христом Богом прошу. А за долг я с тобой сам расплачусь. - сказал Фрол, петушка спрятал да на выход отправился.

- А тебя как звать-то, упырь? - спрашивает мироед осипшим голосом.

- Не упырь я. Домовой. Кузькой кличут. - сказал тот, да и ушел из хаты, аккуратно за собой двери прикрыв.

Как Кузьма добрался до своей хаты, он и не заметил. Достал коробочку с махоркой, свернул папироску, засмолил. Думал о разном, а сам всё петушка в пальцах вертел. А вокруг вечереет, песни по селу волной идут от одного края к другому. То баян заиграет, то дудки. То ряженные мимо двора пробегут да кого в сугробе закопают. Празднует люд, веселится, частушки богохульные поёт. Али иную похабщину.

Мне сегодня между ног
Как-то очень весело
Это милка мне на хер
Бубенцы навесила!

Тут чу! Движение какое-то. Пригляделся Кузьма, благо в сумерках видит что та сова, а то лисица в курятник шастнула. Подкоп свежий устроила, шельма. Ну тут уж он не оплошал. Домовой домовым, а скорость с реакцией упырья. В птичник сунулся, да тут же рыжей шею и свернул и только потом куры опомнились да гвалт подняли.

На тот шум Анюта из хаты выскочила в одном домашнем.

- Кузечка, ты что ли?!

- Я, Анют. Вот, лису подкараулил. Знатный тебе воротник справим. - улыбается Кузьма.

Анюта ему на шею кинулась, обняла и говорит тихо, будто кто услышать может.
- А я уж испугалась что ты Мишку душегубить пошел. А ты тут. Хозяйничаешь.

- Ну что ты, Анют, - отвечает Кузьма. - Какой душегубить? Что я, упырь чтоль какой? Я ж в доме живу, значит домовой. А домовые душегубством не занимаются.

Зашли в хату, а там санки и мешки с зерном. И как уж тут Кузьма не уговаривал Никитишну погодить с возвратом “долга”, как не обещал договориться в Гнедским - ниче не помогло. Уперлась бабка на своем: “Зерно отдам, пусть этому гаду оно поперек глотки встанет! А до весны как-нить доживем на капусте и репе, да и люди, прознав про такой обман, в беде не оставят”.

Делать нечего. Закинул Кузьма на санки мешки, впрягся в них что тот коник, да и пошли они втроем к мироеду.
А тут шум по селу, крики “Пожар! Туши!”. И народ весь в туже сторону бежит.
Добрались Никитишна, Анюта и Кузьма до двора мироедского. А там всё полыхает как на масленицу. Да почитай уже всё село собралось. Кто вёдрами воду с колодца таскает, кто снегом засыпает, кто поленья подбрасывает.

Шум стоит страшный. Животину со двора выгоняют, чтоб не погорела, мешки из амбара выносят. Ктось смелый даже в избу забежал, Мишку из огня достал, да тот уже и угореть успел по пьяной лавочке.
Ну а без пяти минут полночь, ровно к сроку, крыша у избы внутрь просела и всё добро, что вытащить не успели под собой и похоронила.

Постояли еще Никитишна с Кузьмой и Анютой, на уголья посмотрели, потом решили, что на всё воля Божья да домой и вернулись.

Вот так всё и было. Вот те крест.

Историю всю знаю с чужих словей. С травницей Анютой деловых связей никаких не имел. Мужиков подпустить красного петуха мироеду не подначивал. С чего у Мишки Гнедского на затылке шишка сыскалась как от удара поленом - не ведаю. Куда делась мошна мироедова и на что мужики седьмицу по кабакам бражничали - не знаю. Ходики с цепочкой серебрянной в сугробе нашел как с ведрами до колодцу бегал да пожар с селянами тушил. Слухов о том, что мужичков бесы попутали да на недоброе дело подбили - не признаю. Наветы то злые да ложь окаянная.

Со слов моих записано верно. Паскудник и лиходей бес Федька. Регистрационный номер в отделе Священного Синода по работе с нечистью №Б-34185.

Это сообщение отредактировал Акация - 1.01.2026 - 07:42

16. Размышления за праздничным столом за пять минут до Нового Года


Проходя мимо зеркала, я впервые посмотрел на себя не любящим взглядом, а критическим. Возраст выдавала любовь к жизни, которая скопилась в месте, именуемом живот. Он торчал вверх и из-за него не было видно коленок.

Я покрутился, рассматривая себя в проекции А и В. Вид сверху не удавался. Далее, если я смотрел на себя сверху через телефон, то видел исключительно красивого мужчину в полном расцвете сил. Остальное скрывали мои щеки и уши. Поднимать над собой кошку я больше не решался. У меня был опыт поднимания кошки над головой вытянутыми руками. И он привел к моментальному приему душа и использованию перекиси водорода. Расцарапан и облит был весь. И я усвоил раз и навсегда, что кроме душа и ванны, моя кошка не любит высоты. Да и рассказать про меня, увидев сверху, она ничего не могла.

Итак….

До нового года оставался ровно месяц и я решил, что пора.

Есть национальная забава. Худеть к лету, садиться на диету с нового года….

Я решил сломать систему и похудеть до знаменательного праздника.

Будущий грядущий праздник - это воплощение русской души. Голодать неделю, чтобы в восемь часов вечера сесть за стол и радоваться.

Три вида салатов с майонезом, два вида салатов без майонеза. Заливное, холодец. Нарезка мясная и из птицы. Рыбка соленная. Сливочное масло. Икорка. А пирожки домашние? Или хотя бы что-нибудь к чаю. Чай по любому будет.

Да что там всё перечислять. Все прекрасно понимают, как выглядит стол накануне выступления гаранта конституции с поздравлением российскому народу. Уже на его первых словах о том, что год был трудный или, как вариант, год был непростой, выпивается первая за уходящий….

Но это я уже шагнул далеко вперед. А пока….

Мечта народа - быть стройными. Мечта русского народа - есть и не толстеть. Есть всё и не прибавлять ни грамма. Худеть без изнуряющих диет и различных тренажерных залов. Безусловно, есть и грядки с посадками, которые требуют заботы, так как всё забивает трава. А народ без огорода хиреет. Это же так прекрасно перехватить огурчик с грядки, ухватить укропчик свежий или петрушечки, следуя из бани в дом, где будет поднята рюмочка и произнесен тост: «С легким паром!» А, как вы знаете, борьба с сорняками хорошо сказывается на подвижности суставов и объеме в талии. Но до лета далеко.

И я решился!

С завтрашнего дня в течение месяца….

И ещё, я решил вести дневник.

Итак, начинаем.

Первый день. Утром я вспомнил о вчерашнем обещании, данным зеркалу. И подумал: «Ну кто он там такой, чтобы я ему давал слово?». И уже решил, что не имеет смысла быть верным собственному отражению, как в мозге что-то щелкнуло: «Ты давал не ему обещание, тому, кто улыбается в речке. И не еноту на берегу, который первый увидел отражение в реке и запел про улыбку. Нам улыбаться рано. Ты дал обещание себе». И я осознал, что это надо мне!

И я поставил кастрюльку на плиту, налил воды и высыпал геркулес.

Геркулес — это абсолютно нелюбимая каша не только для меня. Но это лидер в меню для худеющих. И да. Лидер при головной боли после возлияния алкогольных напитков. Чем лучше накануне, тем хуже утром. И геркулесовая каша как бы подчеркивает эту аксиому. Хотя, может головная боль не главное. Просто внутри кошки и собаки сделали свои непотребные дела, а овес это выводит из организма.

Первая ложка показала, что и без сахара это есть можно. Вторую и последующие я просто впихнул в себя и запил водой. Хотелось выпить чаю или кофе, но эти напитки без сахара так себе. А с сахаром я завязал. На тридцать дней.

День прошел в заботах и проблемы питания ушли на третий план.

Вечером кефир. Ночью спал.

Второй день. Утром овсянка. Вода. День тянулся под урчание в животе. Все мысли уже были в праздничном меню. Обед не запомнился ничем. Даже своим наличием. Не помню, был ли он. Слишком много забот перед подведением итогов за год. Вечером кефир. Ночь прошла будто накануне Пасхи. Вспоминались сочинения Чехова с его рассуждениями о застолье и зарисовкой об умении русского человека обходить запреты, не грешить перед разговением, пряча в носовой платок кусочек колбаски для её поглощения не дожидаясь до полуночи.

Третий день. Пшенная каша. Для разнообразия - с молоком. Показалась очень вкусной. Из утреннего напитка - ставшая привычной простая вода.

В обед сварил щи без мяса. Уникальность русских щей, будь они зеленые, красные, белые - их можно есть всегда. Отваренная картошка и капуста, сдобренная морковкой и, в зависимости от желаемого результата, щавелем, свеклой, фасолью, не могут надоесть. Именно поэтому весь месяц обед у меня состоял именно в таком меню, менялся только цвет.

И пусть меня простят, но я считаю щи русской едой, не зависимо от цвета. Во всяком случае, даже слово «борщ» имеет русские корни, которые легко объяснить. Просто щи с буряком. Со свеклой. Буряк и щи, борщ.

Обед проходил легко. Хуже всего давался отсутствующий ужин. И после пробуждения, бессонной ночи от голода, завтрак хотелось такой, как…. Не кашу, точно.

Вечером кефир. Ночью читал. Заснул под утро.

Прошла неделя. И я всё ещё держусь. Не ем сладкое, не добавляю сахар в напитки. Отказался от спиртного. Настроение стало хуже. Характер испортился. Вес не спускается. Живот днем торчит, ночью урчит. Сон ушел. В голове нет места ни новой информации, ни старым заботам.

Время летит.

До нового года - шестнадцать дней.

Мой аппетит упал. До мозга дошло, что я не сверну с выбранного пути и он перестал меня совращать видениями толстых книжек одного из московского сетевого ресторана, в которых собраны лучшие блюда из белорусской, украинской и русской кухонь.

Пятнадцать дней до….

Нашел в холодильнике тыкву. Обрадовался. Во-первых, она яркая по цвету. А мои каши имели вид студента на экзаменах. Бледные и трясущиеся. Тыква в пшенной молочной каше придала новый вкус. И мне даже показалось, что будто она стала сладкой. Задумался о покупке мороженых ягод. Из памяти всплыли рассказы мамы о жизни в эвакуации во время Великой Отечественной. Сахара не было. Но его с успехом заменяли высушенные ягоды смородины, как красной так и черной, а также яблоки. И кстати. Чай был. Красный. Из высушенной моркови.

И вот….

До нового года неделя!

В холодильнике уже стоят две бутылочки с водочкой, охлаждаются, в морозилке лежит говяжий язык для заливного, куриные крылья и индюшачьи шейки для холодца. В голове мысли только об еде. Об оливье. О заливном и холодце. (Хм. Интересно, а как правильно: холодец или студень?). О первой рюмочке под те самые слова нашего Рулевого с огурчиком из бочки, черным хлебушком. Бутерброды со шпротами - ну не бывает праздника без оливье и шпрот!

Дальше моя фантазия не идет. Салат привлекает моё внимание запахом и буйством красок, начиная от темной говядины, желтой морковки, зеленого горошка и до белого майонеза! Говядина для него лежит рядом с языком. И их ждет одна и та же участь. Быть отваренными и употребленными. Но, если говядина будет порезана для салата, то из языка блюдо готовится самостоятельное. Заливное…! Прозрачное желе, мягкая и вкусная начинка. И острый ароматный хрен для получения сбалансированного вкуса!

До нового года шесть дней.

Мимо зеркала я хожу, гордо отвернувшись. Я просто держу данное слово. И меня уже совершенно не интересует внешний вид самого любимого человека. В принципе, я так понимаю, внешний вид любимого человека вообще не интересует вторую половину. Главное - сходиться душой. Женщины об этом забывают, начиная, даже и в замужестве, менять свой внешний вид. И иногда доводя его до неузнаваемости. На выходе изменения не всегда соответствуют ожиданиям. А в человеке главное - это… ну для каждого свое главное и говорить штампами о душе не хотелось. Хотя иногда смотришь в глаза женщине и хочется в них утонуть, рассказывая ей, что это единственные красивые глаза во всем мире….

В них огоньки, которые разожгли чертенята, завлекая на свет мотыльков. И искры от них рассыпаются вокруг, обещая пожар.

В твоих глазах мир пропадает.

Там другое исчисление времени. Там приключения нашего мира ничто….

Навеяло. Хорошо, что у нас не средняя Азия и глаза животного на блюде не являются признаком уважения.

Итак….

Пшенная каша вышла победителем в номинации лучшая еда для взрослого мужчины, следящего за собой со стороны. И тыква как лучшая добавка.

Вода - это идеальный напиток для любого состояния. Хотя понимаю, что конкуренцию водки она не составит. Впрочем, кефир на ночь тоже никакой конкуренции никому не составляет. Но любить я его начал. Ночь без него полна кошмаров. И самый страшный из них - шашлычок. Или плов! Если один сводит с ума вкусом, то второй - ещё и запахом. А ночью не только звуки хорошо распространяются, но, как оказалось, и запахи.

Запахи с кухонь соседей поражают воображение чаще всего в субботу. А в обычные дни народ как будто сочувствует мне и отказывается от вкусностей.

А вот дня через три моей жизни они бы смотрели на докторскую колбасу как кошка на Моно Лизу. Хотя о чем это я?!

Кошка долго не понимала моего поведения. Но сейчас, мне кажется, что когда она ест из своей мисочки, то прикрывает еду лапочкой и одним глазом поглядывает на меня. «А не украдет ли ли?»- читается в ее глазах. Ха! Можно подумать, я бы стал грызть её сухарики с таким всепроникающим запахом свежего рагу из кролика, со шпинатом и брусничным соком! И все это в желе от натурального мяса. Я даже её консервы с ягненком под соусом из диких ягод практически не смотрю. Правда, когда я их открываю, я надеваю медицинскую маску. Запах кружит голову.

До нового года два дня.

Я достал из морозилки мясо птицы, говядину и язык. И смотрю на них, как на будущие роскошные яства с одной мыслью.

⁃ А как я буду готовить?! Я же попробовать не могу….

И тут мой мозг выдает: всё, хватит издеваться над собой! И ты же не есть будешь, а пробовать. И диета это не издевательство, а малые дозы.

Я стоял и смотрел, стоял и думал. Мне впервые в голову пришло, что можно было есть все, но в разы сократив порцию! Хотя, зная свой характер, мне легче не есть совсем, чем есть и недоедать…. Вы пробовали на десятый день вылизывать тарелку после геркулеса? То-то же! А после подливочки от гуляша с гречневой кашей разве можно оставить самое вкусное, не промокнув кусочком хлебушка? Или после котлеток с пюре разве можно оставить что-нибудь на тарелке?!

Я стоял и продолжал размышлять, что мне делать. Но желание провести новогоднюю ночь за богатым столом победило. Я поставил вариться мясо для холодца, язык для заливного и овощи для салата. Шпроты и водка ждали своего часа. Их готовность - секундное дело.

И да. Согласно размышлениям знатока русской кухни, Вильяма Васильевича Похлёбкина: "Холодец в русской кухне означает чаще всего студень". Для себя я этот вопрос закрыл. Хотя он и не стоял остро.

До нового года - пять минут. Вот стоит на фоне башен красного Кремля наш Mr. President и…. Я поднял рюмку. Взял вилочку и нанизал на неё огурчик. На тарелку положил бутерброды с красной рыбкой и со шпротами. На столе стояла большая салатница с оливье. Всё, о чем так долго мечтал.

За эти пять минут до последнего удара часов на Спасской башне, перед глазами прошел последний месяц. Месяц лишений, борьбы и побед над собой. Месяц усилий и понимания, что всё возможно, если захотеть. И всё получится, если это зависит от тебя.

Я стоял и думал. Нет, не над словами нашего уважаемого о прошедшем годе. Год был нелегкий, а вот впереди…. Я думал о своем. Смотрел на рюмку, на запотевшие бутылки, на майонез в салатах и укроп, торчащий из заливного. Я опустил глаза и увидел цвет своих носков. Выпил. Крякнул. Закусил. Перекусил. Нагнулся и поправил носки. Впервые сам после стольких лет я мог спокойно нагнуться.

Моя жизнь в новом году стала туманной. Эти пять минут показали мне разницу между жизнью человека, который не может нагнуться и человеком, для которого не существует понятия лишний вес.

Легкость, с которой я не задумываясь нагнулся, ошеломила меня. И я понял, что отсутствие лишнего веса — это не столько для красоты, сколько для здоровья.

Я стоял и смотрел на красивый новогодний стол. До нового года было еще целых пять минут. Время замерло, давая мне осознать, что выбрать. Здоровье и свободу, но с ограничениями по своим желаниям, или отсутствие ограничений, но с вытекающими последствиями….

17. El perfecto

Глава I

Прыжок № 375

Порыв ветра был настолько сильным, что Эль с трудом удержался на ногах. Он с сомнением посмотрел на ноги: мокасины плохо подходили для прогулок по песку. Шорты, а скорее, бриджи, чуть ниже колен тоже не очень спасали от ветра. Да и футболка с надписью: «Академия счастья» была слабой защитой от Марена.

«Что-то они там напутали с настройками, – подумал Эль и нахмурился, – носить бриджи в моём-то возрасте!»

Потом огляделся.

Океан казался бесконечным. Ветер гнал пенные волны к берегу и обрушивал их на тёмный песок. Выше по склону песок светлел, а в том месте, где стоял Эль, был почти белым. Шумно вдохнув, Эль медленно выдохнул и бросил взгляд на хронометр на левой руке: он был тёмный, словно мёртвый.

Эль подставил ладонь ко лбу и, прищурившись, посмотрел на яркое солнце, висящее в синем небе почти в зените. Пейзаж выглядел почти так, как он заказывал, только с ветром был перебор. Эль перевёл взгляд на белый лоскут, в горячем мареве переливающийся на берегу.

Сердце ёкнуло.

Он легко сбежал со склона и быстрым шагом направился к месту встречи. Всё было так, как он хотел. Приблизившись, он разглядел женскую фигуру, ничком лежащую на белой простыне, словно изысканное блюдо на тарелке фешенебельного ресторана. Девушка была в белом бикини, и сливалась бы с подстилкой, если бы не загоревшая кожа.

— Люси? – Эль слегка запыхался, но сдерживал дыхание, чтобы не пыхтеть, как вездеход.

Девушка подняла голову и повернулась на голос, придерживая широкополую шляпу рукой.

— Мы знакомы? – голос девушки звучал холодно. Она пробежала по фигуре Эля оценивающим взглядом.

Нет, это определённо была не Люси.

— Пока нет, но есть прекрасная возможность познакомиться. – Эль расплылся в широкой улыбке.

Это неудача.

И как они могли разминуться при одинаковых настройках? Эль с досадой посмотрел вокруг. С другой стороны… Какой смысл расходовать прыжок понапрасну, раз уж он оказался здесь? Можно и… Пошалить, всё равно она не узнает. А с Люси он в следующий раз договорится поточнее.

Эль ещё раз оглянулся, чтобы убедиться, что Люси не загорает за каким-нибудь соседним валуном, и вновь повернулся к девушке, не спускавшей с него внимательных глаз.

— Эль, – представился он и поклонился.

— София, – помедлив, ответила девушка. – А кто такая Люси? Она что, похожа на меня?

— Люси, это… — Эль неопределённо покрутил рукой в воздухе, – девушка, которую я, признаться, никогда и не видел в купальнике. Только в «УНИ-201».

И осёкся, испуганно взглянув на Софию.

— Что такое «УНИ-201»? Я не знаю такого бренда.

Эль деланно рассмеялся.

— Софи, я ведь могу вас так называть? – Не услышав возражений, Эль продолжил: – Давайте начнём с начала. Меня зовут Эль, я, э-э-э… Турист. И я очень голоден! Есть тут поблизости ресторан или кафе? Приглашаю вас. Покажете мне, куда идти и, заодно, познакомимся поближе. – Он вопросительно посмотрел на девушку, которая уже села, изящно скрестив ноги.

— Я бы показала вам, куда идти, – пробормотала она, словно думая о чём-то своём, – но я тоже хочу есть, поэтому… Я согласна. – И протянула руку, чтобы он помог ей встать.

«Какая шершавая и тёплая», – подумал Эль. Его тело, привыкшее к стерильности Инкубатора, положительно реагировало на каждый новый тактильный контакт.

Софи легко поднялась, подхватила белоснежную простыню, служившую ей подстилкой, и протянула Элю:

— Подержите, я переоденусь.

— Тут же никого нет, – усмехнулся Эль. – От кого вы прячетесь?

—Здесь есть вы! – Софи и с вызовом посмотрела на него.

— Я отвернусь и всё. – Эль пожал плечами.

— Впрочем, – отбросив условности, продолжила Софи, – мне всё равно. Любуйтесь, если хотите!

Она отпустила простыню, повернулась спиной к Элю и одним движением сняла трусики. Наклонилась, достав из соломенной сумки, на которую Эль раньше не обратил внимания, сменное бельё голубого цвета, быстро надела, а сверху натянула короткие джинсовые шорты, севшие на середине бёдер. Сбросила верх, запихав в сумку вместе с трусами от купальника, и втиснулась в белую мужскую майку. Повернулась к Элю и дерзко посмотрела на него. Её соски воинственно торчали под тканью, обтянувшей грудь.

Эль ошалело смотрел на Софи.

— Пялишься на мои сиськи?!

— Н-нет, – неуверенно промямлил Эль, всё ещё стоящий в лёгком столбняке.

— Ну и дурак! – фыркнула Софи и пошла наверх к склону, виляя бёдрами.

Свою сумку с вещами она поднять не удосужилась, и Эль подхватил её сам, спеша за девушкой.

Время, проведённое в ресторане с Софи, почти не оставило в памяти никакого следа. Зато эксперименты в отеле, куда они отправились с девушкой после сытного обеда, ещё долго будоражили сознание Эля. Он еле успел нажать кнопку «Отмены» на хронометре, уложившись в отведённые для принятия решения пять минут.



***

Эль медленно открыл глаза и какое-то время тупо смотрел перед собой. Это был всё тот же зал гибернации, белый со всех сторон и ничем не примечательный. Экран, встроенный в подлокотник кресла, погас. Руку с хронометром привычно саднило. Эль посмотрел на часы: время 00:02. С хрустом потянулся и встал, энергично разминая затёкшие конечности.

— Что на этот раз не так? – Мужской голос шёл из ниоткуда, но Эль всё равно посмотрел на тёмный экран: так было привычнее.
— Всё не так! – Эль направил указательный палец в подлокотник. – Во-первых, мы не встретились с Люси! – Он выставил два пальца. – Во-вторых, я чуть не замёрз в той одежде, которую мне выдали, в-третьих, эта обувь… была вся в песке! — Это халтура, а не работа! Жду объяснений.

— Но вы получили удовольствие, кадет?

— Ты имеешь ввиду Софи? – Эль неопределённо махнул рукой. – Ты же знаешь, что физическая близость не является самоцелью прыжка. Да и как можно построить счастливое будущее с девицей, которая демонстрирует зад первому встречному сразу после знакомства?

— Ваш следующий прыжок будет готов, когда показатели организма вернутся в норму, – бесстрастно сказал голос.

— Да, я пока не готов, – Эль чувствовал слабость во всём теле: обычное состояние после прыжка. – Я должен обсудить случившееся с Люси. Она в скверике?

— Да, – голос был так же холоден и сух.

Эль кивнул и, пошатываясь, направился к выходу. Круглая дверь зала гибернации беззвучно уехала куда-то вверх, и Эль по узкому, тускло освещённому коридору, быстро добрался до лифта. Кабина, рассчитанная на одного человека, взмыла вверх.

Эль закрыл глаза и по привычке стал считать вслух. На цифре 37 лифт остановился, и Эль открыл глаза. Дверь лифта открылась, и Эль увидел на противоположной стене огромные цифры: «39».

«Дебилинкус! – сообщил Эль вселенной и шагнул в коридор, – опять просчитался.»

Его келья была в двух шагах от лифта. Он подошёл к двери и замер перед маленьким экраном. Синий луч просканировал лицо, часть стены ушла в сторону, и он шагнул в проём. В аскетической обстановке кельи не было ничего лишнего: только кровать, стол, стул и встроенный шкаф для одежды.

После прохладного душа Эль влез в чистый универсальный костюм “УНИ-201”, который носили все кадеты Академии. Модель 201 сидела на теле, как вторая кожа. Костюм совершенно не стеснял движений, и при его ношении не требовалась обувь: материал, из которого он был изготовлен, уплотнялся в нужных местах, что позволяло подошву делать твёрдой и удобной для ходьбы.

Эль вошёл в лифт и уже без всякого счёта быстро добрался до нулевого этажа. Двери перед ним распахнулись, и он вышел в скверик – так между собой кадеты называли прогулочный двор. Это было единственное место, где они могли общаться. Всё остальное время кадеты проводили в своих кельях, без возможности коммуникации.

Это была огромная, грязная территория – особенно по сравнению с идеальной чистотой в келье каждого кадета, порядок в которой, к слову, поддерживала сама Система. По всему прогулочному двору росли чахлые деревца, натыканные хаотично. Их сажали сами кадеты – в том порядке, как им заблагорассудится, и из тех саженцев, которые предоставляла Система. Некоторые приживались и разрастались – кто вширь, кто ввысь – а некоторые деревья скрюченными уродцами так и гнили на корню.

Рядом с деревьями были установлены скамьи разной степени обветшалости. Скамьи ставила Система подле каждого дерева, посаженного кадетом, поэтому деревья были разной породы, а скамьи словно из одного инкубатора – как и сами кадеты.

Пейзаж в прогулочном дворе напоминал бы кладбище – с саженцами на могилах и лавочками рядом для безутешных родственников – если бы кадеты знали, что такое кладбище. Впрочем, некоторым кадетам удалось познакомиться и с этой стороной жизни.

Скамья, которую облюбовала Люси, стояла рядом с высоким сетчатым забором, через который был виден лес – такой же запущенный, как и сам скверик. По периметру забора, на расстоянии пятидесяти метров друг от друга, стояли автоматические лазеры, следящие за тем, чтобы никто не покинул Академию Счастья иначе, как через прыжок.

На металлических сетках висели ржавые таблички с изображением черепа, предупреждавшие, что забор под напряжением. Кое-где на заборе истлевали обезображенные трупы кадетов – в основном, седых, словно наглядное напоминание о правилах поведения в Академии. Их периодически снимали с сеток, но забор быстро заполнялся свежими трупами. Эль часто задавался вопросом: что двигало этих людей на забор? Страх перед выбором? Или простое любопытство, – есть ли жизнь там, за забором?

Смрад, висящий над прогулочным двором, лишний раз напоминал кадетам, что задерживаться в Академии бессмысленно. Счастье – в прыжке.

Эль сзади подошёл к сидящей на скамье Люси, и окликнул её. Она подвинулась, не оборачиваясь и не высказывая никаких чувств: ни радости от встречи, ни печали от несостоявшегося свидания.

— Люси! Где ты была, хвала Академии? – Эль осторожно сел рядом и посмотрел на Люси. – как мы могли разминуться, имея идентичные координаты? Страна, город, время и место встречи – всё было известно заранее!

— Хвала Академии! Здравствуй, Эль, – Люси покосилась на собеседника. – Разве не очевидно, почему мы не встретились?

— Ну, не могла же ты, в самом деле… – Эль испуганно замолчал.

Люси кивнула.

— Да, я передумала. – Она повернулась и посмотрела ему в глаза. – Пойми меня, я должна была проверить ещё один вариант, перед тем, как… Ты сам сколько раз возвращался из прыжка, в надежде найти идеальное будущее?

— Да, но… Да, но…, – Эль аж задохнулся от обиды. – Но не тогда, когда мы договорились! Это был наш выбор – жить вместе! На кого ты меня променяла на этот раз?!

— Мне нужно было проверить одно место, с одним…

— С кадетом? С очередным дебилинкусом?!

Люси кивнула.

— С кем? Я его знаю?

— Это уже не важно, – мягко ответила Люси и попыталась взять Эля за руку.

Он в ярости отдёрнул её.

— Как это не важно? А как же я? Ты вообще думала обо мне?

— Конечно. Я же вернулась.

— Он что: плохо совокупляется? – обида застила глаза, но Эль не чувствовал слёз.

— Физически он хорош, но дело не в этом. Разве на одной страсти можно построить счастливую жизнь? Это же не идеальный вариант.

— Ах, хорош?! Ну знаешь ли… Я тоже времени зря не терял! Там вместо тебя была София, и она – секси! После ресторана, она такое вытворяла в мотеле, что…

— Святой Инкус, избавь меня от подробностей, – Люси скривилась и встала: – Главное, что ты тоже вернулся, несмотря на… как её там, твою Софи. Мы с тобой правильно использовали пять минут, ведь так?

Да, это было правдой.

— Нам просто нужно какое-то время побыть… – Люси мучительно подбирала слова. – Не вместе. Поискать идеальные варианты порознь. В конце концов, мы всегда есть друг у друга.

— Мне уже тридцать! – с обидой в голосе заявил Эль и тоже вскочил. – Я уже более десяти лет живу одними прыжками! Сколько ещё времени нам скакать?

— А мне тридцать два, – с грустной улыбкой парировала Люси, – но я не впадаю в уныние. Ты же прекрасно знаешь, что выбор может быть только один. Возврата уже не будет.

— Лучше выбрать позже, чем ошибиться навсегда, – кивнул Эль.

— Хвала Академии, – согласилась Люси.

— Хвала Инкусу, – машинально ответил он.

— Не грусти, – она взяла его руку и тихонько сжала. – Над головой заверещал предупредительный сигнал. Люси поспешно отпустила руку. – Прыгни и найди себе новое приключение. Развейся.

— А ты? – с вызовом спросил Эль. Ты же знаешь, что я не могу без тебя. Я боюсь, что однажды ты не вернешься.

— Ты же знаешь, что секс для меня – это не главное. Это просто часть жизни… До встречи, Эль? – Она улыбнулась, и Эль понял, что она снова будет искать идеальный вариант. И он не мог её за это винить.

Не дожидаясь ответа, Люси пошла к выходу, не оборачиваясь. Эль не двигался с места, пока за ней не закрылась дверь. Потом бросился за Люси, прекрасно понимая, что не увидит её нигде на бесчисленных этажах Академии. В здании не было лестниц, одни индивидуальные лифты, которые везут только к своим кельям.

Дома Эль нажал на кнопку панели вызова и заказал Инку – аналог выпивки, которую он находил в прыжках. Ампула с мутной субстанцией внутри выкатилась из лотка, а на панели загорелась красная точка – пятая из семи. Можно было заказать все разом, или растянуть удовольствие на неделю. Эль подумал и ткнул в панель ещё два раза. Загорелись все огоньки, и ещё два ампулы выкатились к первой.

— Заказ исчерпан. – Равнодушный голос, известил его о трезвом образе жизни на ближайшие три дня. Он знал, что это не наказание, а забота Системы о его здоровье.

— Хвала Академии, – пробормотал Эль и мысленно добавил:

«Вот скоро прыгну и напьюсь в это… как это раньше говорили… в требадон!»

Эль быстро разломил ампулу по отметке на стекле, и шумно вдохнул вылетевший оттуда газ, поднеся стекляшку к обеим ноздрям. Мгновение постоял с закрытыми глазами, наливаясь ощущениями радости и счастья, потом осел в кресло и вперился в потолок помутневшим взглядом.

Перед мысленным взором выплыли воспоминания о его первом прыжке…



Глава II

Первый

В один из обычных дней келья окрасилась голубым светом, и голос торжественно произнёс:

— Вы достигли возраста выбора, кадет! Поздравляем! Завтра в десять утра просим пройти в зал гибернации для настройки своего первого прыжка. А пока наденьте это.

В лотке, откуда, обычно, пять раз в день Эль брал еду, появился хронометр: устройство, которое теперь нужно было носить всегда, не снимая.

— Наденьте на запястье левой руки, – бесстрастно продолжил голос. –Будет немного больно. Это нормально. Надевайте.

Эль накинул ремешки на кисть, которые тут же затянулись сами собой. Хронометр, словно живой, съехал на запястье, и вдруг острая боль пронзила руку. Эль вскрикнул. Из-под хронометра выкатилась капля крови.

— Хронос будет контролировать ваши жизненные показатели. Не пытайтесь его снять или отключить. Напоминаю, завтра ждём вас в зале гибернации.

— А где это? – взволнованно спросил Эль, потирая ноющую руку.

— Вам нужно просто сесть в лифт. До завтра.

— Хвала Академии! – воскликнул Эль.

Он ждал этого дня всю жизнь. Все восемнадцать лет.


***



На следующий день Эль влез в универсальный костюм и направился в зал гибернации. Лифт действительно знал, куда его везти: зал оказался где-то глубоко под землёй. Огромное помещение белого цвета, без видимого перехода между стенами, полом и потолком, создавали ощущение невесомости. Мириады кресел стояли стройными рядами: во многих из них сидели кадеты. Руки на подлокотниках, глаза закрыты.

Кресло, стоящее у одной из стен, замигало зелёным светом. Эль осторожно двинулся к нему.

— Да будет верным твой выбор, кадет! – приветствовал голос из ниоткуда, и экран слабо замерцал. Эль сел в кресло и уставился на экран в ожидании продолжения.

— Хвала Академии! – поспешно сказал он, привстав. Обычное приветствие кадетов, своего рода ритуал.

— Ты здесь, потому что достиг возраста выбора. Задавай вопросы. – Синтезированный голос звучал ровно, без эмоций.

— Что есть инкубатор?

— Это идеальная, стерильная среда. Ты появился в инкубаторе.

— А… Можно подробнее?

— Подробности не влияют на выбор. Этого достаточно.

— Ну, ответьте, хотя бы, когда они появились? – осмелился уточнить Эль. В учебниках этой информации не было.

— Эта информация утрачена.

— У меня ещё вопрос по «Библиотеке жизней».

— Ты обучался на чужом опыте. Своего у тебя пока нет.

— А как же мне тогда сделать верный выбор?

— Этого бояться не надо. Экспериментируй, но помни: у тебя будет пять минут на принятие решения. После – возврата нет.

— Лучше выбрать позже, чем ошибиться навсегда, – кивнул Эль.

— Верно, кадет.

— Для чего нужно совокупление? В сквери… В прогулочном дворе только об этом и говорят.

— Это разрешено.

— Только… для удовольствия?

— Да. Люди рождаются в Инкусе – Инкубаторе Счастья.

— А… смогут ли понять меня люди там?

— Ты будешь понят везде.

— А какие они… люди?

Экран мигнул, но изображения не появилось.

— До выбора все живут одинаково. – После – как смогут.

— И если я откажусь от выбора…

— Система зафиксирует результат. Потому что отказ – это тоже выбор.

Эль почувствовал, что спрашивать больше не хочется. По крайней мере, пока. Экран загорелся ровным зелёным светом.

— Итак, кадет, ты готов для первого прыжка?

Эль сел в кресле поудобнее и положил руки на подлокотники. На руках тут же защёлкнулись фиксаторы, встроенные в ручки кресла. Хронос на запястье мигнул и тихонько загудел. Сознание Эля стало гаснуть. Последнее, о чём успел подумать, что его должны переодеть: не может же он появиться в месте, выбранном для прыжка, одетым, словно космонавт, в этом «УНИ-201».



***

Амстердам. Квартал De Wallen. Тёплая ночь, залитая маревом красного света. Этот выбор Эль сделал по рекомендации Инкуса. Первый прыжок – ознакомительный. Притирочный, так сказать.

Оглядев себя – мешковатые брюки, рубашка, пиджак, мягкие туфли – и глянув по сторонам, Эль шагнул к ближайшей кабинке, в которой маячила полуголая девица. На её оливковой, словно намазанной маслом, коже, отражались всполохи неоновой рекламы и городских огней.

— Новенький? Кадет? – безошибочно определила статус Эля смуглая девица.

— Да. Хвала Академии! Меня зовут…

— Не важно, – фыркнула девица. – Иди в кабину №32, к Анжеле. Она приходует новичков.

Словно сомнамбула двинулся Эль по улице: перед глазами всё ещё стояли прелести смуглокожей девушки, с бесстыдством выставленные напоказ.

— Первый раз? – деловито уточнила Анжела, оглядев Эля профессиональным взглядом.

— Да.

— Что предпочитаешь? Орал, анал, классика?

— Ч-что? – Эль не понимал, что от него хочет Анжела. Да и выглядела она на порядок хуже, чем первая – та, что с оливковой кожей.

— Как трахнуть меня хочешь, говорю?

— Я не хочу вас бить. – Эль судорожно сглотнул. – Я хочу совокупление.

— Понятно. – Девица невозмутимо кивнула. – Сто евро – 45 минут.

Эль сунул руку в карман пиджака и извлёк оттуда хрустящую пачку жёлто-оранжевых банкнот, которые ему, видимо, выдали на старте.

— Этого хватит?

Анжела быстро втащила Эля в свои апартаменты.

— Этого тебе хватит на весь квартал De Wallen и ещё на бургомистра Амстердама в придачу. Раздевайся!

…Потный и липкий, с всклокоченными волосами, торчащими в разные стороны, Эль лежал на смятой постели, уставившись в потолок. Ему было дурно, и он чувствовал слабость во всём теле, поэтому не сразу услышал сигнал, раздавшийся на Хроносе. Он приподнялся и тупо уставился на экран, на котором, под временем 00.05, мерцали две кнопки: «Выбор» и «Отмена».

— Пора? – насмешливо спросила Анжела, входя в комнату в маленьком фартуке, надетом на голое тело.

— Да. – Эль сел на кровати, пытаясь собраться с мыслями. – Но я бы хотел остаться.

— Не вздумай! – Анжела подошла к кровати и сунула в руку Элю изрядно похудевшую пачку денег. – Давай, возвращайся в свой Инкубатор, дебилинкус ты, этакий!

Зуммер на хронометре снова ожил. Часы показывали: 00.03.

— Ну… Мне понравилось. – Эль стал нехотя одеваться. – Вы такая… Такая…

— Я – любая! Ты здесь не для того, чтобы остаться. Помнишь заповедь?

— Лучше выбрать позже, чем ошибиться навсегда, – пробормотал Эль. Его страшно мутило.

— Вот и действуй!

Эль нехотя нажал кнопку «Отмена» и сразу почувствовал облегчение. Потом стал проваливаться в пустоту.

— Забирайте его, – устало сказала Анжела ни к кому не обращаясь. – С боевым крещением, кадет.


***

Белоснежный зал гибернации встретил Эля приветливо – так, по крайней мере, ему хотелось думать. Кадеты сидели в креслах, вставали, пошатываясь, входили и выходили. Яркие воспоминания пережитого искрились в памяти Эля, заставляя сердце биться сильнее. Струйка крови вытекла из-под Хроноса, и Эль машинально стёр её рукой.

Экран, встроенный в кресло, замерцал.

— Итак, кадет, твоё состояние после первого прыжка? – голос из ниоткуда был по-прежнему сух и безмятежен.

— Всё в порядке, но…Я бы хотел вернуться в квартал красных фонарей, – щёки Эля слегка порозовели.

— Невозможно.

— Почему, хвала Академии?

Экран мигнул и погас.

— Ты был уже там.

— И…?

— Система зафиксировала результат.

— А если просто… в Амстердам?

— Разве на одном выборе строят жизнь, кадет?

Эль не ответил.

— Отправляйся в Библиотеку Жизней. Изучай. О следующем прыжке ты будешь извещён дополнительно.

— Разве не я выбираю время для следующего прыжка?

— Ты выбираешь только место.

— Хвала Инкусу… — пробормотал Эль.

Инкус не ответил. Эль встал с кресла и его качнуло. Он двинулся к выходу из зала с ощущением, что из него выкачали всю жизнь. Надо будет плотно поесть и заказать добавки.



Глава III

Люси

Эль уже сбился со счёта, сколько раз он отправлялся в прыжок. Он перепробовал десятки стран, сотни городов и встреч с разными людьми. Он менял сценарии и так, и эдак: семейная идиллия, успешная карьера, богатый плейбой, капитан дальнего плавания, великий фокусник, лётчик-испытатель и ещё десятки разных жизней проживал Эль. И каждый раз, когда оставалось пять минут для решающего выбора – он пасовал.

К тому же, Эль никак не мог понять причину ухудшения своего состояния за мгновение до того, как срабатывал Хронос. Картина была неизменна: Элю становилось некомфортно, и тут же включался таймер обратного отсчёта. Может быть сам организм подсказывал Элю, что очередной выбор – не идеален, заставляя каждый раз нажимать кнопку «Отмены»?

Ещё было обидно от того, что знания и способности, которые синтезировала Система в период подготовки перед новым прыжком, благополучно улетучивались, стоило ему выйти из прыжка.

И Эль возвращался в Инкубатор пустым вновь и вновь.

Самым страшным и тяжёлым было так выйти из прыжка, чтобы не разрушить гармонию места, которое ты покидаешь навсегда. Оказалось, это не забота Системы, а проблемы самого кадета. Сколько слёз стояло в глазах брошенных Элем женщин, сколько изумления читалось в лицах коллег, как думал Эль, когда он выходил на минуту в туалет и исчезал из их жизни навсегда, нажимая кнопку «Отмены»!

Эль чувствовал, что с каждым возвращением черствеет душой и словно худеет. Иногда он хандрил целыми неделями, вдыхал ампулы, не выходил из кельи, и не спускался в общий двор. Единственное, что было неизменным в его распорядке жизни – это прыжки.

Время для прыжков всегда выбирала Система.

Но всё же сквер был единственной отдушиной, тем местом, где можно было поговорить о наболевшем с другими кадетами, которые так же, как Эль, ещё не определились с выбором.

— Пойми, в чём тут проблема, – надрывался один из кадетов, лет пятидесяти, сидя верхом на спинке скамьи. – Наши заказы – это компиляция чужих идеалов. Мы выбираем не свою жизнь, а самый красивый коллаж из чужих воспоминаний. Неужели ты не видишь, что всё это фальшиво?

— Посуди сам, – рассуждал другой, побитый прыжками и жизнью кадет, – мы вынуждены причинять людям боль. Мы должны либо лгать, либо исчезать, оставляя после себя реальные, нестираемые последствия. И именно это увеличивает цену последнего решения. Разве ты не понимаешь, что кадет не может заказать идеал, а только максимально подходящий вариант? Это делает твой перфекционизм ещё более трагичным – практически неразрешимым!

Эль был готов уже согласиться с доморощенными философами, и выбрать уже какой-нибудь более или менее подходящий вариант – пусть и не идеальный мир, но, хоть что-то – как вдруг встретил Люси.

И с первого взгляда влюбился.

Как он не увидел её раньше – уму не постижимо. «Уни-201» сидел на ней идеально – такую великолепную фигуру сложно было встретить даже в многочисленных прыжках. Рядом с ней на скамье сидел какой-то дебилинкус и размахивал руками: похоже, они ссорились.

Эль подошёл к парочке и решительно отодвинул жестикулирующего кадета в сторону – тот даже упал со скамьи. На предупреждающий сигнал никто из них не обратил внимания.

— Эль, – представился он и поклонился.

Упавший кадет быстро поднялся и двинулся было к Элю, но он посмотрел так, что последний поспешно ретировался.

— Люси, – ответила девушка. В уголках её губ застыла довольная улыбка. – Какое удивительное имя! И спасибо, что отшил этого дебилинкуса. Он достал.

— Это имя испанского происхождения, – Эль расправил перья и гордо посмотрел на Люси. – Готов отшивать всех, на которых ты укажешь.

— Это имя означает «бог» во многих религиях прошлого, и Испания тут не при чём, – рассмеялась Люси, и Эль тут же согласился.

За эти улыбку и смех он готов был согласиться с чем угодно.

Они стали регулярно встречаться в скверике, но им обоим хотелось телесного контакта, что было в Академии запрещено – даже держаться за руки. Похоже, что Система не хотела, чтобы люди выбирали жизнь в Инкубаторе – это было против программы. Да и проблема с драками решалась мгновенно и эффективно – в три шага: предупредительный сигнал/разряд тока/заряд лазера.

Примерно через месяц знакомства они решились на совместный прыжок. Выбрали нейтральное место – Римини. На этом курорте, расположенном на Адриатическом побережье, ни Эль, ни Люси не были ещё ни разу. Время пролетело в одно мгновение: они просто не вылезали из постели. Еле-еле успели нажать кнопки «Отмена» на Хроносах и вернуться в Академию счастья.

Эль и Люси стали из года в год методично объезжать все места отдыха, везде предаваясь отдыху и плотской любви. И всегда возвращались обратно: что-то им мешало остаться в выбранном месте навсегда.

***

Однажды, прыгнув по выбранному обоюдно сценарию, Эль не встретил Люси. Опять.

Помотавшись по ненавистному курорту, Эль еле дождался времени возвращения. Сидел в местном баре, пил водку и тупо смотрел на хронометр, ожидая активации кнопки «Отмены».

По прибытию в Академию Эль, первым делом, бросился в скверик, но Люси не оказалось и там. Побродив между уродливыми деревьями и малознакомыми кадетами, Эль вернулся в келью и закинулся расслабляющим газом.

«Неужели она всё-таки сделала выбор? Без меня?! Как такое вообще возможно?» – Эль упивался своим горем, валяясь на кровати и не реагируя на подносы с едой, которые регулярно выезжали из стены кельи по расписанию, исчезая обратно нетронутыми.

Элю не хотелось больше никаких прыжков – ничего. Он жил в своей келье годами, как отшельник, «прыгая» лишь по настоянию Системы. Со временем у него стали дрожать руки и появилась ломота в суставах, но Эль списывал это на употребление ампул. С какого-то времени их стали выдавать Элю без ограничений, чему он был несказанно рад.

Спустя неизвестно сколько лет – Эль давно потерял счёт времени – он по привычке спустился в прогулочный двор, чтобы поболтать с великовозрастными кадетами, которые «вот-вот нащупают идеальный мир, и вот тогда...», и увидел там… Люси. Она сидела на своей любимой лавочке напротив забора. Боже, как она постарела! Фигура была почти так же хороша, но вот лицо…

Эль подошёл к Люси и присел рядом. Она посмотрела на него, отвернулась и не произнесла ни слова. Так они сидели молча некоторое время. Наконец, Эль не выдержал и сказал:

— Тебя не было нигде. Ни здесь, ни там.

— Да.

— Ты искала свой идеальный мир?

— Да.

— Нашла?

— Да.

Эль удивлённо покосился на неё.

— Я боялась, – сказала Люси. – Боялась, что с тобой жизнь окажется… недостаточной. Мы ведь только прятались в любви. От решений. От цели.

— И поэтому ты ушла?

— Я решила попробовать иначе. С другими. Снова и снова.

Эль усмехнулся, но промолчал.

— Когда нет цели, жизнь просто растворяется, – добавила она.

— И где же ты нашла свой идеальный мир?

— Здесь.

Она прижалась к нему. Сигнала не последовало.

— Ты никогда не нажимал кнопку «Выбор»? – вдруг спросила она.

— Нет. Мне всегда становилось плохо. И я возвращался.

Люси кивнула.

— А я нажала. Однажды.

— И…?

— Ничего. Она не сработала. Меня просто вернули обратно.

— Тогда почему ты здесь?

— Потому что теперь всё равно.

Люси погладила его по щеке. Он взял её руку в свою.

— Тебя не удивляет, что нас не наказывают за прикосновения? – Эль удивлённо оглянулся. – По моим расчётам нас должны были давно испепелить.

— После семидесяти мы для них – просто шум, – спокойно сказала Люси.

Эль застыл.

— А нам уже семьдесят? – глухим шёпотом спросил он.

— Мне семьдесят два, – улыбнулась Люси той самой улыбкой, которую он так любил.

Эль постарался подавить ком в горле, но голос всё равно срывался, когда он заговорил:

— Знаешь, Люси, я прожил десятки жизней по пять минут и ни одной – целиком. Нам всем перед началом идеальной жизни давали пять минут для принятия решения, а мы… Потратили на них всю жизнь. – Он помолчал, а потом его словно прорвало: –Я понял, но, к сожалению, слишком поздно, что идеальная жизнь невозможна, потому что выбор без риска – это не выбор. Бесконечное «попробовать» – это просто форма отказа жить.

— Не кори себя, Эль... Потому что не было никакой идеальной жизни, – Люси вздохнула. – Прыжок – это симулякр реальности, а не сама реальность. Это просто иллюзия – такая же, как и кнопка «Выбор».

— С чего ты взяла? – Эль ошарашенно посмотрел на Люси.

— Ты когда-нибудь думал, почему место для прыжка называется зал гибернации?

Эль промолчал.

— В спячке не путешествуют, Эль.

Она встала со скамьи и подошла к забору. Обугленный труп тощей женщины свисал на сетке, зацепившись обгоревшей кожей за металл.

— Посмотри на её руки, – Люси указала на запястье левой руки. – Ничего не замечаешь?

— У неё нет на руке Хроноса, – пробормотал Эль, не понимая, к чему она клонит.

— Верно, – кивнула Люси. – А у тебя?

— У меня его сняли после последнего прыжка. Инкус сказал, что временный перерыв.

— Временный? И у меня тоже? – Люси нахмурилась и показала ему свои запястья. На них не было Хроноса. – Эль, давай-ка, прогуляемся.

И она пошла вдоль забора, увешанного трупами в разных позах. Эль пошёл следом, отметив, что мёртвых в последнее время стало как-то слишком много.

— Смотри на их руки! – Люси, словно зловещий гид, проводила экскурсию в царстве мёртвых. – Ты у кого-нибудь видишь Хронос?

Хроноса ни у кого не было. Люси остановилась перед трупом старой женщины. Он был ещё совсем свежим.

— А ты знаешь, что такое Хронос, Эль?

— Конечно! – Эль поравнялся с Люси. Теперь они стояли рядом. – Это хронометр, который следит за жизненными показателями кадета и активируется для выбора…

— А когда он активируется, Эль?

— Ну, по-разному. В основном, когда мне становится нехорошо. Значит, пора делать выбор.

— Нет! – Люси торжествующе посмотрела на Эля. – Дело совсем не в выборе! Хронос предупреждает, что пора жать кнопку «Отмена», чтобы не сдохнуть!

Эль непонимающе заморгал.

— Хронос никогда не был про выбор, Эль.

— А про что?

— Про выживание… Во время прыжка из нас что-то забирают. – И Люси показала на тощий труп, перед которым остановилась минуту назад. – До последней капли.

У Эля наконец-то сложилась вся картина. Он воскликнул:

— Поэтому время прыжка выбирает сама Система?!

— Им нужно дать твоему телу время на восстановление, – кивнула Люси.

— А кто это – «они»?

— Разве теперь это имеет значение? Важно другое: никто из нас не должен был остаться.

Эль в бессилии сжал кулаки. Они замерли на какое-то время, не говоря ни слова. Эль стоял, глядя на забор бессмысленным взглядом. Люси обняла его, прижавшись лицом к груди. Она плакала. Наконец взгляд Эля стал осмысленным. Он усмехнулся:

— Странно, что тебя не ликвидировала Система. Ты слишком много узнала.

— Я думаю, что после семидесяти лет кадеты считаются «списанными», потому что они уже не опасны, – Люси пожала плечами. – Да и не нужны. Моё прозрение статистически незначимо.

— Значит нет никакой идеальной жизни, и нет выбора… – сокрушённо подвёл итог разговору Эль.

— Всегда есть выбор! Посмотри, – Люси подошла к забору, вытирая слёзы, и указала на ближайшего мертвеца. – И туда посмотри! И здесь тоже. Ничего не замечаешь общего?

— Ну, они все старые и седые…

— Да. Старые и седые, – кивнула Люси.

— Похоже, они пришли к такому же выводу, что и мы, – твёрдо произнёс Эль.

— Да, они поняли. Просто слишком поздно.

Эль и Люси стояли и смотрели вдаль – за забор, на заброшенный лес, в котором не было ни одного человека. Уже очень давно. Время словно остановилось для них. Наконец Эль произнёс:

— Люси, ты со мной?

— Всегда была.

Он протянул ей руку. Люси крепко сжала её и улыбнулась. Эль посмотрел на Люси, улыбнулся в ответ и поцеловал её в лоб:

— Надеюсь, теперь мы сделаем правильный выбор.

И они, держась за руки, шагнули к забору.

18. Пять минут в лифте


– Придержите дверь, пожалуйста! – Андрей, запыхавшись, бросился к медленно смыкающимся створкам. Изнутри кто-то успел подставить ногу, и двери, нехотя подавшись, снова разъехались. – Спасибо, – выдохнул он, вваливаясь в кабину. – Фух...

Возраст в паспорте уже предательски перевалил за пятый десяток, а лишние килограммы делали любой бег — даже такой, на жалкие десять метров — настоящим испытанием. Прислонившись к прохладной стенке лифта, он пытался отдышаться. В руках оттягивали плечи два туго набитых пакета с тем самым «по мелочи», что забыла купить жена для новогоднего стола.

– Нажмите на тридцать пятый пожалуйста, – он бросил жалобный взгляд на молодого человека в пальто, всецело поглощённого телефоном.
Видя, что никакой реакции не предвидится, Андрей перевёл взгляд на симпатичную девушку лет тридцати. Она была одета явно не по погоде: тёмно-синее платье до колен, лёгкие туфли на каблуке, и лишь небольшая шаль была накинута на плечи.
Девушка закатила вверх глаза, и с недовольным лицом кивнула в сторону дисплея.
Андрей взглянул на него: и парень, и девушка ехали на тридцать пятый этаж. Лифт плавно тронулся.
«Странно, раньше я их не видел, наверное, очередные арендаторы».
Люди в этой многоэтажке сменялись чаще, чем его носки. Собственники не горели желанием жить в этом «человейнике» и сдавали свои квартиры на постоянной основе.
Девушка и парень не обращали друг на друга ни малейшего внимания, словно были совершенно незнакомы. От этой ледяной отстранённости в тесной кабине Андрею стало как-то неловко.

– С наступающим, соседи! – Он попытался разрядить обстановку и широко улыбнулся. – Ну что вы кислые такие? Меньше часа осталось до Нового года!

– А вы со всеми незнакомыми людьми вступаете вот в такие… непринуждённые диалоги? – Парень на секунду оторвал взгляд от экрана телефона.

– Ну почему же незнакомыми? Вы же тоже на тридцать пятом живёте? Снимаете? Только сегодня заехали? Меня, кстати, Андрей зовут, – ловко перекинув оба пакета в одну руку, он настойчиво протянул вторую парню.
– Я ж так…из любезности…

– Михаил. Меня зовут Михаил, – парень в ответ пожал руку.

В этот самый момент, когда дисплей показывал «тридцать четвёртый этаж», свет лампочки над головой моргнул и погас. Лифт с глухим, обрывающим скрежетом дёрнулся и замер. Автоматически включился тусклый аварийный светник, отбрасывающий жёлтые, тревожные тени на их лица.

– Часто тут такое с лифтом? – Девушка принялась нажимать на кнопку вызова диспетчера, но безуспешно. – Позвоните лифтёрам или кому там звонят в таких ситуациях?

– Я… Я телефон дома оставил… – Андрей машинально похлопал по карманам, хотя знал, что в них пустота. – Давайте с вашего наберём?

– Мой сдох…– Девушка достала из маленькой сумочки свой айфон с потухшим экраном.

– Эм…А у меня симки нет…– Парень сочувственно поджал губы.

– Да как так-то блин! – Андрей выругался в сердцах. До Нового года осталось совсем чуть-чуть, дома его ждала жена, дочь и сын тоже смогли приехать впервые за долгие годы отметить праздник вместе, а он тут, в лифте. – На кой чёрт тебе телефон без симки, а?

– Это подарок, ясно? Только купил. Ну тебе то откуда знать, что бывают такие дорогие подарки, да? Ты вот жене, наверное, очередную сковородку купил?

Тишину в кабине прорезал низкий, сдавленный звук — костяшки Андрея с хрустом сжались в кулаки. Перед глазами на секунду проплыл аккуратно завёрнутый набор новеньких сковородок, припрятанный на балконе до боя курантов.

– Меня Рая зовут, кстати, – девушка, стараясь снизить градус, протянула Андрею свою руку.

– Андрей, очень приятно, Рая, – он аккуратно пожал своей рабочей, грубоватой рукой её тонкие пальцы. – Так вы новые арендаторы? C двести пятой? Не видел вас раньше просто.

– Нет, мы с… молодым человеком не вместе, – она чуть запинается на слове «молодым человеком», будто это не совсем точное определение.

– А к кому отмечать идёте тогда? В двести шестую?

– Отмечать? Ну да, да, конечно, Новый год же, – Рая улыбнулась ему.

– Вы как-то не по погоде одеты, Рая, вам не холодно было добираться? – Андрей вновь оценивающе скользнул взглядом по её лёгкому платью и тонкой, декоративной шали.

– Здесь не холодно…

– А там? На улице? На машине добирались?

– Да, да, конечно, на машине.

– Извини, если обидел, старичок, я не зла, трудный год выдался…– Михаил поднял руку в знак перемирия.

– Да что уж там. Не такой я, наверное, представлял свою жизнь в пятьдесят лет…Дети выросли, вижу их дай бог раз в год, вот Новый год впервые за последние шесть лет вместе отмечаем. Ну, должны были отметить, если б не чёртов лифт.

– Цените то, что у вас есть, без оглядки на прошлое, жизнь же не переписать, – Рая присела на корточки около дверей.

– И тем не менее…Постоянный стресс, нервы, работа-дом, живём от зарплаты до зарплаты, с женой уже как соседи давно, и здоровье барахлит постоянно, не знаю даже, доживу ли до внуков и увижу ли их вообще… – Андрей достал из пакета три бутылки пива – запас на утро первого января – и молча протянул по одной Рае и Михаилу. – Какие странные у тебя часы, Мишаня, ещё и время неправильное показывают. – На циферблате светилось два времени: 22:59 и 23:01.

– А? Да нет, нет, обычные часы, это просто…дисплей будильников, – Михаил быстро спрятал часы под рукав свитера, после чего открыл бутылку, которую ему дал Андрей, и сделал два больших глотка.

– А давайте сыграем в игру? Представим, что это последние пять минут в нашей жизни. Что бы вы хотели изменить из сделанного? Какой поступок бы никогда не совершили? Какие слова бы никогда не сказали? Всё равно нечего делать, пока сидим…– Рая посмотрела на Андрея, который уже залпом допивал первую бутылку и с глухим стуком ставил её на пол, потянувшись за следующей.

– Дети. Я бы всё отдал, чтобы уделять им больше внимания в своё время...Я…Я не говорю, что я плохой отец и так далее, но поймите, ранний брак, ранняя беременность. Мы ещё были глупы и молоды, – Андрей жадно припал к горлышку бутылки. – А потом – работа. Впахивал как проклятый ради них, бывало, появлялся дома только чтобы поспать. Я пропустил слишком много в их воспитании и в их взрослении…

– Вечный вопрос: отцы и дети…– Михаил понимающе посмотрел на него.

– Они же живут даже не в другом городе, все здесь, в Москве, и Катюша, и Егорка, но мы как будто живём на разных полюсах…А я... Мне бы просто, как раньше, прийти уставшим, а в квартире – запах ужина, они сидят рядом, и я читаю им сказку... И ничего важнее этого нет... – Андрей резко провел рукой по глазам, смахивая предательскую влагу.

– А плохие поступки? Наверняка же кто-то из вас совершал очень плохие поступки? – Рая вопросительно посмотрела сначала на Андрея, потом на Михаила, который достал из внутреннего кармана пальто небольшую железную фляжку и пригубил из неё, передав эстафету Андрею.

– Я брата убил…– выдохнул Михаил. Увидев, как собеседники замерли, тут же поправился. – Ну не в прямом смысле этого слова, конечно. У нас была большая семья, а воспитанием занимался один отец. Мой отец…Он человек строгий, но справедливый. И вот однажды, один из моих братьев повёл себя неправильно…Отец не давал вторых шансов, и просто выгнал брата из дома…Но тот не хотел уходить, он упирался, он спорил, он не понимал почему…И тогда я по просьбе отца вышвырнул брата из дома…Больше я его не видел и виню себя в этом по сей день…Я не заступился, я не защитил, более того, я стал своего рода орудием…

В лифте на несколько секунд повисла тишина, густая и давящая.

– А вы, Андрей? Было ли в вашей жизни что-то за что вы ненавидите себя по сей день? – Рая бросила взгляд на Андрея, у которого в глазах застыли слёзы.

Скованность пространства, откровенность и алкоголь сделали свое дело. Он был раскрепощен. Андрей машинально посмотрел на часы: без двадцати двенадцать.
«Интересно, сколько человек встречало Новый год в лифте?»

– Я изменял жене…Это началось в феврале этого года, как небольшая интрижка на работе, но…Я не смог вовремя остановиться и ненавижу себя за это, – он сделал несколько глотков из фляжки Михаила и поморщился. – Она этого не заслуживает. Всю жизнь Марина была рядом со мной, как говорится, в горести, и в радости, а я предал её…

– Но вы же закончили эту интрижку?

– Да, месяц назад, но толку? Меня сжирает это изнутри, я не могу смотреть ей в глаза, не могу искренне улыбаться…И правду сказать не могу…Я трус, – Андрей протянул своим собеседникам по ещё одной бутылке пива. – Блин, курить так хочется, а сигареты дома.

– Если интрижка на стороне после тридцати лет брака – это единственное, о чём вы сожалеете, то мне кажется, что вы прожили жизнь не так уж и плохо, разве нет? – Рая присела рядом на корточки и взяла его руку в свои. – Вы долгие годы сохраняли брак, вы вырастили двух детей, у вас есть дом, есть дача, работа. Безусловно, вы прожили не самую яркую и насыщенную жизнь, но стабильную…У многих и этого нет. Вы хороший человек, не вините себя в том, чего уже не исправить.

– Да уж…Хороший…– он горько усмехнулся, не в силах принять это утешение.

– А о чём вы мечтаете? – мягко спросила Рая, не отпуская его руку.

– О спокойствии. Я представляю себе: лето, наша дача. Мы с Маришей лежим в гамаке, попивая холодный свежевыжатый яблочный сок. Во дворе стоит большой бассейн, в нём резвятся наши внуки со своими родителями. А с наступлением темноты мы разжигаем костёр, жарим на углях молодую картошку и просто… разговариваем. Ни тревог, ни проблем, ни сожалений. Только я и мои близкие. – Андрей вытер одинокую слезу, скатившуюся по щеке.

– Это…Звучит очень здорово…– Рая улыбнулась ему, её тёплая рука всё ещё сжимала его.

– Мне аж самому захотелось оказаться там с вами, рядом с костром…– Михаил встал и посмотрел на часы.

– Ну ладно, развесил я тут с вами сопли. Остались вы, Рая. В чём ваш секрет?

– Я – лифтёр, – выдохнула она, сжав губы и смотря на него с каким-то странным сожалением

– Лифтёр? Очень смешно, – Андрей с недоверием вгляделся в ее глаза, но Рая уже отпустила его руку и поднялась во весь рост.

– Уже пора. Время, – Михаил постучал пальцем по циферблату своих часов.

– Пора? Время? О чём вы оба говорите вообще? – Андрей, с трудом опираясь на стену, медленно поднялся с пола, на его часах было без пяти двенадцать.

– Это не обычный лифт. Он не едет на какой-либо этаж, у него всего два направления…Вверх и вниз.

На секунду Андрею показалось, что это просто шутка, но на лице Раи не дёрнулся ни один мускул. Она бросила взгляд на дисплей, и Андрей с удивлением обнаружил, что там исчезли все кнопки, кроме двух: вверх и вниз.

– Ладно, ладно, верю, – он начал хаотично нажимать на обе кнопки, но ничего не происходило, тогда он попробовал разжать створки, но они не поддались даже на сантиметр.

– Вы верно подметили необычность моих часов, – Михаил закатил рукав, оголив часы, где на циферблате светилось два времени: 22:59 и 23:01. – Первое – это время, когда у вас случился сердечный приступ. Вы выходили из супермаркета…Такое случается…Возраст, лишний вес, постоянное стрессовое состояние.

Андрей почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Он вспомнил давящую боль в груди, внезапную слабость в ногах.

– Второе время, – продолжил Михаил, его часы тихо щелкнули, – это момент, когда ваше сердце остановилось окончательно. И вы умерли. Ваше тело сейчас лежит на тротуаре у выхода. Ваша жена и дети уже рядом с вами. Они…Они разбиты горем, но они справятся, поверьте мне.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Андрей отшатнулся к стене, но не почувствовал ее холодной поверхности. Он огляделся. Лифт, который всего минуту назад казался таким тесным и реальным, теперь был похож на бутафорскую декорацию.

– Значит… Я… – он не мог выговорить слово.

Лифт мягко тронулся, но ехал не вниз и не вверх, а куда-то вперед.

– Да, – тихо подтвердила Рая.

– Но зачем тогда было нужно всё это представление? Почему сразу обо всём не сказать? – Андрей непонимающе посмотрел на неё.

– Я – лифтёр. Я помогаю душам перейти. Выговорить последние сожаления. Услышать последние утешения. Увидеть свою последнюю мечту. Почувствовать вкус и запах в последний раз. Последние пять минут осознанной «жизни». – Она из ниоткуда достала пачку сигарет с зажигалкой и протянула ему. – Разве вы были бы так откровенны, открой мы вам правду сразу? Рассказали бы о мечтах и ошибках? О сожалениях и проступках?

Андрей молча взял пачку, достал сигарету и подкурил. Первая затяжка обожгла легкие знакомым едким успокоением. Он закрыл глаза, вдыхая дым как глоток жизни.

– А кто же тогда ты? – он посмотрел на Михаила.

– Я – ангел. В зависимости от конечного пункта назначения в этом лифте помимо лифтёра присутствуют либо такие как я, либо…Думаю ты понимаешь, – Михаил улыбнулся, и эта улыбка согрела Андрея изнутри. Он почувствовал странное, всепоглощающее умиротворение, какого не знал никогда за всю свою жизнь.

Лифт, наконец, остановился. Двери бесшумно разъехались. Но за ними не было ни этажа, ни коридора – только ослепительно белый, мягкий свет, обещающий покой.

– Готов? – спросила Рая, и ее рука легла на его плечо уже не как проводника, а как старого друга.

Андрей сделал последнюю затяжку, бросил окурок на пол лифта и, не глядя на него, шагнул навстречу свету.

Это сообщение отредактировал Акация - 1.01.2026 - 07:43

Внеконкурс:

1. Путешествие

Борис с трудом разминулся с очередным нищим – отталкиваясь руками от пола, калека катил свое безногое тело, примотанное к платформе с колесиками, вдоль вагонного прохода, заглядывая в купе, отгороженные лишь плотными шторами, в поисках милостыни.

Борис успел приучить себя игнорировать попрошаек. Стоило здесь облагодетельствовать одного, как весть о благодетеля разносилась по всей округе, и через несколько минут вокруг него собирались, кажется, нищие со всей округи, требовательно протягивая руки и настойчиво гомоня. «Тараканы – и те умнее. Ведь после такого никакой разумный человек не станет подавать – они же сами свой бизнес рушат на корню!». Следом за нищим проследовал железнодорожный охранник с магазинной винтовкой на плече. Старого образца, видавшей, наверное, обе Мировые войны. Длиной почти с самого стража. Боря попытался представить, как в случае чего этот воин стал бы орудовать в тесном вагонном пространстве своим дрыном – воображение нарисовало потешную картину.

Остановки в пути, происходившие не только на станциях и полустанках, но и посреди чистого поля, были настоящим спасением для курящего. Из поезда немедля вываливалась толпа, спешно принимавшаяся смолить во все легкие. Предсказать, насколько долгой будет каждая из внезапных остановок, было решительно невозможно, потому курящие спешили затолкать в себя как можно больше дыма.

В первый такой перекур Борис слегка нервничал, опасаясь не успеть заскочить в тронувшийся состав, но потом освоился, и ориентировался уже по остальным курильщикам, которые точно примечали время, когда следует вернуться, при том, что никаких знаков, указывающих на момент отправления, не подавалось.

Начало.

Из зимней Москвы Борис вывалился после пяти с половиной часов никотинового голодания на предрассветную посадочную полосу аэродрома в Гоа, пешком, в толпе таких же горемык под брезжащее серым свечение неба выбрел к корпусу аэропорта, где, наконец, пройдя все положенные процедуры, сладостно затянулся сигаретным дымом, едва совершив первый шаг за стеклянные двери. А меж тем солнце уже победоносно блистало над горизонтом, воздух снаружи успел напитаться солнечной яркостью, и жар принялся сгущаться под плотной одеждой, назойливо окутывая тело.

В такси благодаря кондиционеру было прохладнее. Автомобиль, непривычно заняв левую половину дорого, несся, обгоняя неспешные автобусы, стайки индусов на скутерах, мотоциклах и мопедах, одиночных велосипедистов и запряженные волами одноосные телеги, вдоль бескрайних полей, где вдалеке возились человеческие фигурки, вперемешку воловьими упряжками.

Вскоре такси добралось до деревушки под названием Морджим. Где его ждала Лара, приехавшая на три дня раньше. Она сняла комнату в частном доме. Двуспальная кровать, четыре крашенных стены, запираемая дверь, отделяющая комнату от остальных помещений дома, свой выход наружу. Что еще? Ах, да – крыша и пол.


Гоа.

Перекуры в полдень во дворике, где перед глазами мелькали курицы, полудикие местные свинки и столь же полудикий кот. Утренние часы неги на пляже, которые разнообразил очередной торг с новым бродячим торговцем, непременно в синтетической светлой рубашке, пытающимся продать Ларе незатейливые украшения за тройную цену. В десять нужно уже сворачиваться, солнце может обжечь. Навстречу – спешащие местные, большинство в брюках и тех же синтетических рубашках. Некоторые даже в костюмах – недорогих и не слишком ладно сидящих на фигурах. Борис ловит себя на мысли, что он в подобном одеянии издох бы сразу – местная зима будет пожарче московского лета, в полдень здесь температура в тени стабильно под тридцать, а бывает, и перешкаливает.

Вечерние вылазки по береговой полосе к Арамболю, и дальше – до самых скал. Ужин в каком-либо ресторанчике. Возвращение – уже в темнющей темноте, в руках бутылка местного портвейна и фонарик, слева огоньки в далеких окнах и проулках, справа – шум океанской волны, призрачным белесым гребнем накатывающей на песчаный край пляжа. Прогулки по улочкам деревни – у каждого домика выставлен поддон, подсвеченный лампочкой или гирляндой. На каждом поддоне – скульптурная миниатюрка, изображение одной из библейских сценок из жизни Иисуса Христа. С католического Рождества минуло лишь несколько считанных дней, Октава не перевалила еще половины своей длительности. Время от времени прогулки или поездки подальше.

По каменистой тропе от пляжной полосы сквозь джунгли до древнего баньяна, у подножия которого, по местным легендам, Махариши Махеш Йоги охмурил битлов, вследствие чего они сочинили Йеллоу Сабмерин, или к местной католической церкви – двухэтажной постройке светло-кремового цвета, перемежаемого белыми линиями пилястр, с колокольнями и фигуркой богоматери вверху на фасадной стороне.

В Старый Гоа, взглянуть на бледно- желтую церковь Святого Каэтана, светлый собор Святой Екатерины и похожую на огромный красно-кирпичный саквояж, с тиснением ниш окон, базилику Бон-Жезус, с позолоченным алтарем, базальтовыми колоннами и мраморным полом, украшенным местами полудрагоценными камнями. Обойдя базилику снаружи, Борис с Ларисой приметили во дворике с левой стороны, огромный, похожий на набухшую багровую головку члена, цветок банана, в сень которого вышедший в этот момент священник поставил миску с остатками трапезы, которую тут же окружила словно взявшаяся ниоткуда стайка щенков.

В Красный форт, не тот, что под Тадж – Махалом, а у границы меж Гоа и Махараштрой, на стороне второй. Окруженные джунглями башни и стены, сложенные из красного, потемневшего от времени кирпича. Местами деревья проросли прямо сквозь кирпич, испещряя стены узором корней, проступающих наружу.

Здесь они испытали свое первое маленькое приключение. Обойдя форт, они вышли через негустую полосу джунглей к маленькому заливчику, в устье которого располагался небольшой песчаный островок.
Остров отделялся от правого берега залива мелководным участком, уровнем воды чуть выше колена. До оговоренного заранее момента приезда такси оставалось около полутора часов, и он решили перейти на островок, позагорать и поплескаться на мелководье. Они лишь не предусмотрели того, что в этот момент как раз разгонялся прилив. И когда наступило время возвращаться, выяснилось, что вода в заливчике поднялась - уровень почти достиг рта Бориса.

Это было не просто досадным обстоятельством. Ларисе этой глубины было достаточно, чтобы уйти под воду с макушкой. Борис был отвратительным пловцом, Лара – лишь ненамного лучше. А рюкзак, куда они сложили одежду, и цифровой зеркальный фотоаппарат нужно было держать сухими. Так Борис и брел через заливчик, задрав подбородок, держа в вытянутых вверх руках рюкзак и фотоаппарат, с Ларой, уцепившейся за его плечо и шею, моля про себя лишь об одном – чтобы не вступить в какую-нибудь яму на дне. Обошлось.

Второй сюрприз в Северном Гоа их ждал в последний вечер пребывания там. Они напоследок решили отведать свежеприготовленной рыбы пляжном ресторанчике. И если Лара обошлась лишь дискомфортом в желудке, то Борис достаточно серьезно отравился. С полуночи и до самого приезда такси ранним утром он не покидал туалета, большую часть времени пребывая в склоненной над туалетным очком позе. Ему казалось, что желудок его давно уже вывернулся наизнанку, но каждый раз, когда, казалось бы, сейчас вот-вот отпустит, начиналась новая череда мучительных позывов.
И деваться то было некуда. Они и рады были бы задержаться еще на сутки, но утром вместо них должны были заехать новые жильцы.

Потому, утром, шаткой походкой, с трудом взвалив на плечо тяжелый рюкзак, отягощенный, сверх привезенного из России, несколькими бутылками местных портвейна и рома, которые можно было купить либо в Гоа, либо в Дели, и больше нигде по пути, Борис добрел до такси, которое довезло их до Маргао. Там они должны были заранее купить билеты на экспресс Васко-де-Гама – Дели, так, чтобы поспеть к регулярному рейсу Аэрофлота из аэропорта Нью-Дели до Москвы, билеты на который были у них уже на руках. Забронировать места в этом поезде онлайн, по крайней мере, в купейные вагоны, почему-то не было возможно.

Затем они намеревались тут же сесть на поезд местного назначения до Гокарны, где планировали провести несколько дней. Разбитый и вялый, с ватным комом вместо сознания, Борис с трудом нашел нужную кассу, где выяснилось, что билеты на экспресс до Дели, который делает остановку и в Маргао, можно купить только на станции отправления, то есть в Васко-де-Гама. На коротком импровизированном совете решено было найти место для ночлега поблизости, в Южном Гоа, а утром решить, глядя на состояние, как действовать дальше. Наняв моторикшу, они добрались до нужного места.

Южный Гоа считался, в отличие от Северного, степенным местом для семейного отдыха отельного образца для мелких и средней руки буржуа всяческого происхождения. Впрочем, Борису было не до впечатлений. Он большую часть времени провалялся на кровати, лишь вечером, не стерпев беззвучных, но настойчивых завываний пустого желудка, выбравшись в ближайший ресторанчик, где крайне осторожно поглотил порцию пустого, сваренного на воде риса. «Похоже, жить буду», - к такому умозаключению через час после этого роскошного ужина пришел Борис.
Утром, после завтрака, решено было все-таки отправиться обратно в Маргао, чтобы добраться до Гокарны.

Поезд местного назначения.

Открытые, без стекол, окна были забраны вертикальными прутьями, потолок был облеплен множеством вентиляторов, напоминавших Борису многочисленный выводок пауков. Они успели занять места на лавках, у самых окон, заранее, потому могли относительно безмятежно наблюдать, как вагон постепенно набивается индусами, теснившимися на лавках и забившими проход так, что последние из них вынуждены были толпиться в тамбурах.
Поезд отправился с небольшим, по местным меркам, опозданием, буквально в четверть часа.

Поезд отстукивал – сталь по стали, - милю за милей, миную станцию за станцией. Борис старательно дремал, надеясь в этом полубессознательном состоянии пробыть до самого пункта назначения, и лишь изредка приоткрывая глаза, чтобы тут же сомкнуть веки вновь.
В один из моментов минутного пробуждения, на одной из остановок, Борису посчастливилось увидеть, как выглядит такой же поезд снаружи. Забитые вагоны, переполненные тамбуры.

В тамбуре вагона напротив внимание Бориса привлек немолодой усатый индиец, довольно крупный и довольно прилично одетый – джемпер, из-под которого выглядывал воротник сорочки, слаксы, приличные ботинки на толстой подошве. Все это выглядело хоть и не новеньким, но довольно аккуратным, за исключением того, что вся его одежда казалась основательно покрыта пылью. Он сидел на самом краю тамбура, свесив ноги, а над ним возвышался индус, напоминавший одеждой и манерами настоящего бродягу.

Со стороны платформы, очевидно, продолжался штурм вагона, все новые люди пытались прорваться в тамбур, толкая тех, кто уже успел набиться. От очередного толчка бродяга покачнулся и коленями пихнул сидящего в спину. Тот лишь оглянулся, задрав лицо, на бродягу, с недоуменно-озабоченным видом. Затем бродяга достал целлофановый пакетик с какой-то снедью и, зачерпнув горсть, закинул ее в рот, чтобы тут же выплюнуть – похоже, пища была испорчена. Бродяга не нашел ничего лучше, как приняться вытряхивать испортившуюся еду из пакетика. Часть мелких кусочков или хлопьев осыпала джемпер благообразного индуса, что сидел на краю тамбура, но тот даже не пытался протестовать. Окончания сценки Борис не увидел – поезд уже тронулся.


Индийцы.

Бориса перманентно приводила в недоумение вот эта роевая манера бытия индийцев. Выраженная способность принимать как естественное то, что твой сосед стоит буквально на твоей голове. Отсутствие представления о личных границах, по крайней мере, касательно изрядного числа своих соотечественников.

Впрочем, это было лишь одной из черт, чуждых Борису. Другой крайне раздражающей манерой Борис находил индийскую необязательность. Невозможно было заранее полагать, выполнит ли индус обещание вовремя, да и выполнит ли вообще. Оттого даже бронирование такси заранее - превращалось в лотерею. Парадоксальным для европейского сознания было то, что самым верным способом гарантировать его неприезд вовремя была выдача аванса.

С этой выраженной особенностью стыковалась и пересекалась склонность индийцев к вранью в любой пограничной ситуации. Лариса предлагала свою версию: мол, частенько индусы врут вовсе не от склонности к обману, а совсем по другим причинам. Например, спроси индуса, живущего в городке, где вовсе не проходит железная дорога, как добраться до железнодорожной станции, якобы располагающейся в этом городке, как он достаточно подробно опишет тебе, как добраться до этой станции – фикции. И вовсе не из склонности к вранью или неприязни к тебе. Просто индиец не может допустить, что он чего-то не знает в месте, где живет, поэтому просто обязан знать путь к станции, если уж кто-то всерьез утверждает, что она тут имеется. И тем более не может допустить того, что кто-то другой может подумать, что он не знает ни о станции, ни о пути к ней.

То же самое с обещаниями – индиец тебе пообещает что-то в ответ на просьбу просто из-за того, чтобы показать, что ты ему приятен, и потому, что он хочет себя в этот самый момент показать человеком полезным и отзывчивым, даже осознавая при этом, что выполнить обещание на оговоренных условиях для него невыгодно, или у него не будет в силу обстоятельств возможности выполнить его в этом конкретном случае, а может – ее вообще не было и нет.

Отношение индийца ко времени вообще и срокам в частности сильно ему помогало в подобной гибкости в части выполнения обещаний, тем более что каждый турист - явление в его жизни временное, и рано или поздно вовсе должен вовсе исчезнуть из его жизни.

Борис представлял себе это так: для индуса важно лишь это «здесь и сейчас», непосредственный момент, а завтра… это призрачное завтра, содержащее в себе обязательство, отделено от этого настоящего момента промежутком «шанти - шанти» - заливом внутреннего покоя, мира и безмятежности, при необходимости легко раздвигающего свои берега, а то и вовсе превращающегося в безбрежное море. То, что внешний наблюдатель и называл безответственностью.

Впрочем, что-то похожее в подобном отношении Борис мог проследить и у многих соотечественников. То, что он называл «провинциальным мышлением», то, что столичная жизнь выбивала из людей, предполагавших карабкаться вверх по социальной пирамиде, заставляла приучать себя к выполнению обязательств в срок, в силу ли прагматического понимания правил успешного ведения дел, или же в силу внутренней ответственности - мотив тут имел второстепенное значение.

У Лары была собственная оригинальная теория насчет индийского характера. Не отрицая описанных выше черт, она утверждала, что индийцы - своего рода лакмусовая бумажка для путешествующих тут европейцев. Показывающая, кто есть кто. И доказывающая правило – как ты относишься к людям и ситуациям, так они и они оборачиваются для тебя.

Да, люди, легко могущие тебя обмануть или подвести. Но эти же люди способны в случае действительной нужды оказать тебе совершенно бескорыстную помощь – тут только действительно нужно оказаться в такой ситуации, которая потребует подобной помощи, и ничего ни от кого не требовать, не хитрить, но лишь просить. Мол, индийцы – люди, руководствующиеся не разумом, а чутьем, на «спинномозговом» уровне, при этом отзывчивые, доброжелательные и искренние, если не относиться к ним с высокомерием и не демонстрировать чувства превосходства, и прекрасно различают, где можно и нужно урвать, а где действительно следует помочь. Свой тезис она обосновывала на примерах из собственных сольных путешествий.

Борис из этого всего вынес лишь то, что ничего из этого он проверять на своем опыте не хочет, что обязательно следует быть предусмотрительным, ну и всегда иметь деньги под рукой в достаточном количестве, дабы не зависеть от чужой, а в особенности индийской, милости.

Гокарна.

В первом же кафе – скорее столовой, с типовым набором блюд, Борис осознал, что мяса тут ему не видать. Если в Арамболе он мог отведать в ресторанчике непальской кухни порцию момо – непальских пельменей, - с начинкой из кусочков курицы, или даже цыпленка табака в другом ресторанчике, неподалеку, который держала супружеская парочка русских, хотя, конечно, записан он был на какого-то индуса, то здесь пришлось довольствоваться из белковой пищи в лучшем случае блюдами из бобовых. Даже с рыбными здесь было так себе, пусть морепродукты Борис и не любил, а теперь и вовсе зарекся в Индии от их употребления.

На выходе из столовой его перехватил старик-нищий, с жалобным причитанием протягивавший руку. Борис сжалился и сунул ему несколько рупий.
Вышедшая следом Лара поинтересовалась у него:
- Ты что сделал?
- Ну ты же видела.
- Я же тебя предупреждала. Ну, сам виноват.
И, оставив свой рюкзак Борису, отправилась искать место для пристанища.

А Борис, присев, закурил биди. Он довольно быстро перешел с обычных сигарет на эти местные, маленькие сигаретки, представлявшие собой свернутый высушенный древесный лист, набитый табаком и перетянутый цветной ниткой. Плюсом были дешевизна и отсутствие обработки и листа, и табака химическими реагентами. Минусом – то, что сам табак в них был посредственного качества. Поэтому, помимо этого, Борис закупил еще и развесного табака, качеством повыше, и время от времени сворачивал себе для разнообразия самокрутные сигареты.

Не прошло и десяти, как ему показалось, минут, как к пятачку у кафе вдруг стали прибывать один за другим бродяги и нищие самого разнообразного манера – хромые, косые, однорукие, а кто и с повязкой на глазах, ведомый коллегой. А еще через несколько минут он заметил стоящим в сторонке того самого, кому он подал милостыню. Этот подлец кивком указывал на Бориса. И тут вся эта толпа принялась окружать милостынедавца, настойчиво протягивая свои руки и гомоня на все лады. Борису стоило изрядных трудов, взваливши оба – свой и Ларин, - рюкзака на плечи, и решительно и громко крича «гет аут, ноу мани», прорваться сквозь кольцо окружения и устремиться как можно быстрее прочь, в направлении, куда четверть часа назад отправилась Лара. Как он и надеялся, он встретил ее по дороге, возвращавшейся.

Увидев в отдалении позади Бориса ковылявшую группу нищих, она насмешливо вопросила:
- Дошло?
- Пошли отсюда. Место нашла? – изрек в ответ Борис сердито.

Вообще Гокарна была местом паломничества шиваитов – по всем местным преданиям именно здесь сошел на Землю, или воплотился в земном образе, или еще каким-то особенным образом из уха коровы в одной местной пещере явил себя миру Шива.
Поэтому городок был наполнен нищими и обычно загажен мусором более чем в среднем по побережью. Впрочем, сейчас еще было терпимо - основные толпы нахлынут через месяц, в праздник, когда даже след Бориса уже простынет.

От жития в Гокарне в памяти Бориса остался натюрморт из огромного черного бака, возвышавшегося на решетчатом основании – вышке над двором хостела – днем солнце нагревало воду, которая самотеком отправлялся по трубам в раскиданные по двору зданьицам для туристов, местные мелкие коровы зебу, высотой в холке заметно ниже плеча Бориса, рост которого был далек от богатырского, бродившие не только по улицам, но и по главному пляжу городка, вечерние беседы с другими обитателями хостела – кто откуда, от Британии до Польши, изрядное количество торчков – как законченных, так и пытающихся еще из себя изображать йогов и отшельников, зловонный канал немного в стороне от главной улицы, берега которого были сплошь усыпаны мусором, местные храмы – в первую очередь Шивы и Ганеши, роскошные рассветы и закаты, выставленная на улице храмовая колесница – ратха, священное озерцо для ритуальных омовений, окружендное жилищами брахманов, посреди городка, а в особенности – небольшой казус, который вполне мог превратиться в серьезную неприятность, если бы...

Но лучше по порядку. В один из дней Лара надумала заглянуть в знакомый йогический ашрам, располагавшийся чуть в стороне от городка – перед цепочкой из остальных четырех пляжей, расположенных в цепочке заливчиков, вдававшихся в возвышенный, скалистый берег, соединенных меж собой лишь тропками на скалистых склонах.

Больше всего его позабавил Ом-бич. Своими обитателями. Борису это напомнило какое-то цирковое представление с жонглерами и клоунами. Публика располагалась на пляже группами по интересам, кто-то действительно фокусничал, кто-то изображал впадение в медитацию, другие аркобатствовали посредством принятия всеразличных йогических асан. Борис отметил продуманность облика и одеяний большинства этих поселенцев, очевидно, планировавших тот эффект, который их наружность должна произвести.

Потом они заглянули в ту самую пещеру, где по преданиям материализовался Шива – своей артибутикой и выделкой выглядела она крайне скромно, и, наконец, выбрались на скальный выступ, отделявший городской Мейн-бич от цепочки остальных пляжей – Борису захотелось здесь встретить закат.

Но, едва они успели расположились на камнях, как позади вдруг послышался шорох, а через считанные секунды появилось «трое из ларца» – три индуса в европейского покроя одежде, опрятного вида и чрезвычайно сходной внешности – с одинаково прилизанными короткими прическами, все как один с аккуратными челками и четкими усиками. Первый из них достал удостоверение и поинтересовался у Бориса и Лары, что они тут делают. Даже без удостоверения Борис догадался, что это полицейские в гражданке.

Полицейские попросили показать содержимое рюкзака и карманов. Борис не стал противиться – очевидно, если бы он отказался, их бы повели для обыска в полицейское отделение. Стражи порядка заглянули в чехол фотоаппарата, покопались в вываленных вещах и явно оживились, обнаружив среди прочего небольшой шуршащий сверток из непрозрачного пластика. Однако, как только выяснилось, что в свертке всего лишь курительный табак, оживление на лицах сменилось натуральной досадой. «Сорри», - произнес про себя Борис с некоторым злорадством, глядя в спины удалявшихся агентов.

А что было бы, если бы они нашли что-либо запрещенное? Честно говоря, Борис точно не знал, но догадывался, что придется откупаться. Чего ему еще делать никогда не приходилось, а потому он рисковал сделать что-либо не так и усугубить неприятности.

А ведь этот момент был близок в этот день как никогда – после обеда бродивший по пляжу пушер подошел к нему и, с заговорщическим видом, демонстрируя полуразвернутый сверток, предложил купить немного травы. Борису пришла в голову мысль: ну как так, побывать в Индии и ни разу ничего не пыхнуть? Смешно ведь.

Он уже собрался было выложить требуемую сумму, как, приглядевшись еще раз к демонстрируемому товару, сообразил, что он же совсем не разбирается в траве по ее виду. На дурь он был совершенно не падок, но травку ему доводилось раньше пробовать. И память ему подсказала, что она может оказаться как ядреной, так и совершенно беспонтовой. В конце концов, после некоторого колебания, Борис решил отказаться. А теперь ему подумалось: «Бог миловал». А следом пришла следующая мысль: «А как они вообще работают? Тут ведь достаточно по пляжам пройтись под вечер, чтобы целое полицейское отделение под завязку забить».

Время.

Следующим пунктом назначения был Хампи – поселок на месте бывшей столицы средневековой империи Виджаянагар, объединявшей под своей властью почти половину Индостана – всю его южную часть. В это раз решено было добираться слипербасом – междугородним автобусом со спальными местами. Они заранее купили билеты в местном турбюро и заодно там же заказали такси до автобусной станции, находившейся в нескольких километрах от Гокарны, поскольку посадка на рейс происходила уже после полуночи и по –другому туда в это время было не добраться.

Автобус запаздывал. Борис разговорился с группой ирландцев, также ожидавших автобус. И тут выяснилось, что в их билетах время отправления того же самого, очевидно, рейса указано сорока минутами позже, чем в его и Ларином.
В итоге слипербас приехал на двадцать минут позже, чем было обозначено в билетах ирландцев.

Впрочем, памятую одну историю, рассказанную Ларой, Борис посчитал, что все идет практически по плану. Ларе как-то довелось на одной из станций полчаса бегать от платформы к платформе, разыскивая поезд, на который она купила билет заранее. В итоге выяснилось, что поезд был подан на другой путь, нежели указывалось в объявлении, а заодно сменил и название рейса на несколько отличное от напечатанного в билете. И успела она сесть в вагон только лишь потому, что поезд отправился со станции с опозданием.

Насколько время – растяжимое понятие, по-настоящему становится понятным именно в Индии, с ее вечно опаздывающим транспортом, неспешной жизнью провинции, и его условность – один из краеугольных камней индийской необязательности.

Словно этот край так и не вышел из тени того прошлого, когда механических часов не существовало, да и не нужны они были вовсе, и время исчисляли лишь по движению солнца на небосводе и смене сезонов года.

Да и что такое прошлое? Здесь вовсе не существует истории в том смысле, что придает этому термину европейская цивилизация. Изрядная часть исторических памятников существует лишь благодаря программам ЮНЕСКО и привлекательности с туристической точки зрения, не будь их – вместо этих построек к этому времени остались бы лишь груды камней на пустырях.

Здесь есть лишь настоящее, которое парадоксальным образом удерживает в себе историческое прошлое, черпающее себя в неизменности традиций и обычаев обширных сельских пространств, в толпах паломников, до последней йоты разделяющих веру своих предков и поколение за поколением несущих дары и подношения в храмы. Живущих в том же самом неизменном мироздании, что и череда их предков, место в котором заранее определено местом рождения и кастой, к которой принадлежит рожденный. Все, что там отпадает от этого потока, вянет и умирает. За исключением новых, индустриальных городов, где часть населения принимается жить по иным - смеси своих с чужими, - канонам, но насколько она велика?

Хампи.

Вывалившись на центральную площадь из автобуса под первыми лучами утреннего солнца, они немедля принялись искать жилье. Впрочем, роль Бориса тут сводилась к охране рюкзаков, пока Лара бегала в поисках гестхауса. Нашелся еще быстрее, чем в Гокарне. Длинная одноэтажная постройка невдалеке от начала боковой улочки, узким торцом к ней, с рядом одинаковых, крашенных в зеленый, помеченных номерами дверей, ведущих в однокомнатное помещение, впрочем, дополнительной душевой и туалетной комнаткой.

Очень скоро выяснилось, что тут есть один серьезный недостаток - соседство с другим гестхаусом, что напротив, предназначенным для индусов. Те просыпались не свет не заря и немедля начинали шуметь и кричать. Но уже поздно что-то менять – деньги уплачены.

Слегка раздвинув жалюзи, Борис увидел в окне напротив, как индус перебирается через чужую кровать – видимо, их там набилось как сельдей в бочку, и нет свободного прохода, - даже не перешагивая через лежащего собрата, а, похоже, ступая прямо по нему. Борис сокрушенно покачал головой и принялся разбирать вещи.

Город был поделен стаями уличных собак на участки. Каждая стая охраняла свой, а заодно и его обитателей, и Борис, похоже, был признан таковым с первого дня недолгого своего пребывания тут. Один из псов прямо с первого утра принялся его сопровождать в его прогулках по улице, впрочем, у выхода на центральную площадь останавливаясь – там начиналась чужая для него территория.

Хампи для Бориса ассоциировался с отчетливым, возбуждающим, пряным, остро-сладким и жарко-прохладным запахом специй, которым несло с лотков рынка на центральной площади и многочисленных кафе в поселке. Сам воздух, казалось, пропитался этим благоуханием до самой последней молекулы, и стоило солнцу взойти, как яркие лучи принимались высвобождать будоражащий аромат, тут же окутывающий селение. Странно – специями в Индии пахло практически везде, но в память врезался флейвор именно Хампи.

В одну сторону площадь упиралась в храм Вирупакша, чья надвратная пирамидальная башня – гопура, - достигала в высоту полусотни метров, в другую -выходила к каменной возвышенности, на которой располагались развалины других средневековых построек Виджаянагара, словно поломанные и беспорядочно разбросанные по поверхности огромного перевернутого казана детали Лего. Развалины кишели стаями наглых воришек - обезьян, потому там нужно было держать ухо востро. Красота этого места открылась Борису совершенно случайно – когда им вздумалось на третий день совершить путешествие на другой берег реки, место, обустроенное виллами и коттеджами. Уйдя от заселенной части подальше влево, они вдруг обнаружили, как при взгляде издалека на открывшуюся через речку горку с руинами остатки построек вдруг сложились вместе в единое визуальное целое, вид обрел гармоничность и словно вернул себе дыхание жизни, дух той прошлой эпохи, когда этот город являлся одним из самых великих на Земле.

Пять минут

Ему не хватило буквально пяти минут. Форма бронирования была почти заполнена, как вдруг отключилось электричество. Когда его включили вновь, сроки бронирования билетов на нужный поезд уже вышли.

Надо признать, что выполнение этой задачи, которую, как он воспринимал, на него беззастенчиво переложила Лара, прокрастинировал как мог. Он про себя почему-то ругался на индийские железные дороги, позволяющие бронировать места из Хампи до Васко-де – Гама, но не дававшие возможности забронировать места на экспресс Васко-де-Гама – Дели, на порядок, по которому нельзя было быть уверенным, что если покупать билеты перед самой поездкой, то мест может не оказаться вовсе – в планировали они добираться самым дешевым классом, дороже покупать не имело смысла, ругался на свой кнопочный Эрикссон, который совершенно невозможно было использовать для интернет - серфинга из-за крошечного экрана и крайнего неудобства управления курсором, совершенно забыв, что покупал он его в поездку из-за прочного корпуса, длительной работы без подзарядки и пристойного качества воспроизведения музыки через наушники, находил себе между перекурами очередное пустое занятие на очередные пять минут, пока, наконец, примерно за час до окончания интервала бронирования не собрался силами и не добрался до компьютерного клуба, где, найдя сайт индийских железных дорог, нашел нужный поезд и принялся заполнять форму. Почти успел. Но «почти», как известно, не считается. Столь растяжимое здесь время вдруг сжалось до предела, а стройный план возвращения превратился в скомканную никчемную бумажку.

Лара ультимативно объявила, что расхлебывать эту кашу теперь ему предстоит в одиночку. Другим поездом они уже не успевают добраться до Дели до момента вылета их рейса.
Выход был. Нанять такси и на нем проехать триста пятьдесят километров, что разделяли Хампи и Васко-де-Гама, чтобы заранее успеть купить билеты на экспресс. Найти таксиста помог владелец компьютерного клуба, по совместительству кафе, куда Борис и до этого захаживал не раз. Объявленная цена заставила Бориса поморщиться – поездка выходила дороже, чем все их расходы по переездам по Индии ранее, вместе взятые. Много выторговать ему не удалось.

Таксист из всех сил выбивал из него аванс, но Борису удалось не поддаться. Без аванса оставался приличный шанс, что индус встанет вовремя, да и вообще приедет их забрать, с авансом – он уменьшался до ноля.
Такси ехало самым коротким путем, пролегавшем частично через районы, где нога европейского туриста ступает раз в десять лет, не чаще. На остановке для завтрака – выезжали еще до рассвета, и времени позавтракать не было, - им пришлось в этом в этом убедиться воочию.

В придорожной забегаловке, исключительно на индийцев ориентированной, в меню не оказалось ни одной английской буквы, и никто из персонала не говорил по-английски, что показалось Борису поразительным. Он беспомощно разглядывал картинки – весьма дурного качества, какие-то разноцветные пятна, а не рисунки блюд, - в меню, пытаясь угадать, что из этого его желудок сумеет переварить без вреда. На счастье, один из заявившихся ранних посетителей английский знал, и сумел описать пару блюд. Борис остановил свой выбор на простеньких идли – лепешках из смеси рисовой муки и чего-то из бобовых, приготовленных на пару. Дело в том, что соусы к ним подавались отдельно, что внушало надежду, что в самих лепешках специй – в терпимых количествах. Примерно так и оказалось. Но Лара все равно наотрез отказалась от местных блюд, чтоб не рисковать желудком, решив обойтись прихваченными в дорогу фруктами.

Если не считать цены, сама поездка до вокзала в Васко-де-Гама оказалась занятной в смысле зрелища из окон – бесконечные равнины чередовались с небольшими городками, пока такси не выбралось ближе к побережью, где начался узкий горный серпантин, где иногда местами казалось, что две легковушки с трудом разъедутся, а на встречу из-за поворотов выскакивали и автобусы, и грузовики, а то и просто кто-то по встречке обгонял свой поток.
По счастью, на пути не попалась ни одна колонна грузовиков в попутном направлении, иначе бы они просто не успели.

Окончание поездки застало Бориса врасплох – на подъезде к самому вокзалу таксист начал расхваливать свои умения, добиваясь от Бориса подтверждения, и, получив их, тут же принялся требовать денег сверх оговоренных. Бориса это почти ввело в ступор, а таксист, видя, что процесс получения сверхприбыли в денежном выражении буксует, стал буквально требовать, что, если уж не денег ему дали побольше, так хотя бы вещь ему какую-нибудь подарили. Например, джинсы, выглядывавшие из-под клапана набитого под завязку рюкзака. Даже руки свои к ним потянул. Борис оказался между молотом и наковальней – с одной стороны в него, как клещ, вцепился водитель, а с другой – его вдруг принялась понукать Лара, мол, что застыл, а ну-ка быстро к кассам.


Лара

Борис и Лара стали встречаться осенью. С момента развода Бориса прошло меньше года. Лариса была разведена еще раньше.
Это было первой поездкой Бориса в азиатскую страну. Борис сам вряд ли бы выбрал для отдыха Индию, тем более таким вот самостийным способом путешествия. На это его подбила Лара, в одной только Индии побывавшая не один раз, и, судя, по ее уверениям, знавшая ее почти вдоль и поперек. Они договорились так: Лара берет на себя организацию поездки, Борис – перетаскивание большей части багажа, и его, и частично ее, а также две трети расходов на поездку.

Только вот выяснилось к его непомерной досаде, что предполагали они под тем, что входит в организацию, несколько разное. По ходу поездки стало выясняться, что частенько под организацией Лара понимала раздачу Борису ЦУ и постановку заданий, вроде «пойди купи билеты». Какие именно, есть ли там «подводные камни»? Эти вопросы обычно оставались без ответа. Мол, не маленький, сам сообразишь.

Даже то, что она твердо обещала полностью взять на себя – покупки вещей для себя, непременно связанные с торгом с продавцами, который Борис страшно не любил, и то в конце концов оказались на нем.

Тут не было коварства с ее стороны – просто продавцы, видя пару, принимались, разумеется, торговаться с главным, то есть мужчиной. Лара лишь охотно приняла этот непредусмотренный поворот – свое знание английского она характеризовала как «бейсик-бейсик», и для нее процесс общения на английском временами был сродни пытке. Борис недоумевал, как же она одна ухитрялась объехать Индию раньше, с таким-то знанием языка? Впрочем, как он теперь догадывался, ей нередко помогли ее попутчики и попутчицы, судя по всему.

А первым серьезным звонком того, что есть проблемы и поглубже, для него стала та самая попытка купить билеты в Маргао, когда он, едва соображающий после почти бессонной ночи и последствий отравления, встал в очередь в не ту кассу. Лара едва не набросилась на него, обвиняя в том, что он не слушает, что она ему говорит. А он просто едва соображал в этот момент.

Впрочем, тут была еще и его вина, безусловно. Он то ее не предупредил, что в новых, незнакомых местах с ним частенько случается впадение в прострацию. Просто вдруг все психические процессы переключаются в режим торможения, словно его пыльным мешком огрели. Особенно интенсивно подобное происходило на фоне усталости и недосыпания.
Если быть более точным – так происходило в прошлом, в детстве и юности, и по мере взросления постепенно отпускало. Но тут, в Индии, вынырнуло в полный рост снова, совершенно неожиданно для него самого.

Вообще эта поездка проходила очень странно – его практически постоянно преследовало чувство ирреальности происходящего, словно он смотрит интерактивный фильм, в котором он – лишь частично в кадре, поскольку одновременно он и отчасти пассивный наблюдатель происходящего, не способный во всей полноте усилия вмешаться в происходящее.

Это чувство усугублялось еще одной особенностью Лариного характера, которую в Москве Борис не приметил. Когда дело доходило до спора, вдруг выяснялось, что их воспоминания временами радикально расходятся в части того, что было сказано, а то и сделано, до этого. «Нет, ты этого не говорил. А вот этого не говорила я».

Причем переубедить ее или даже просто заронить зерно сомнения не представлялось возможным – от ее утверждений веяло абсолютной, непоколебимой уверенностью в своей правоте. Иногда Борис под влиянием таких споров сам начинал сомневаться, а происходило ли в действительности то, что утверждал он. «Кто же из нас сумасшедший? Она или я? Или, может быть, оба?».
Хотя на самом деле то, что он был способен испытывать по такому поводу сомнения, а она – нет, косвенно подсказывало, кто из них больший псих.

Впрочем, вишенкой на торте оказалось не что-то из перечисленного, а эпизод случившийся в вагоне, когда они зашли в компаратмент, в котором были их места.
Да, это действительно было отделение, а не купе. Дело в том, что при покупке билетов на поезд Лара напутствовала его требованием купить билеты в купейный вагон. Поскольку обозначения «купейный» он не обнаружил, то купил билеты в вагон высшего, как ему представилось, класса – то есть первого.

Беда оказалась в том, что первый класс, как позже выяснилось, не был высшим. Первым классом обычно путешествовали более-менее состоятельные индийцы, и отсеки закрывались от прохода хоть и плотными, но вполне проницаемыми для звука шторами.

Те упреки, которые он услышал в вагоне в свой адрес, превосходили все, что ему уже довелось услышать ранее. То, что он слышал сейчас, звучало как несмолкаемое шипение змеи, выбрызгивающей яд.

От нее исходило что-то ненормальное. Борис почти физически ощущал, словно внутри нее застрял кусок холодного, твердого, острейшего стекла, только вот это стекло резало именно его внутренности. В этот момент она словно вообще не слышала того, что он говорит, лишь сильнее всаживала в душу невыносимо острый и холодный обломок.

Ему внезапно пришли две спонтанные мысли в голову в этот момент: «Вот на что похоже психотическое состояние» и «кого же именно она так сильно ненавидит сейчас в моем обличии?».

Ему чрезвычайным усилием воли удалось удержать внутри оправдания, не сронив их с языка, и дождаться, когда она примолкнет и хотя бы немного успокоится, чтобы произнести:
- Лара, все, в Москве расходимся в разные стороны.
- Вот так?
- Да.

И философски, как ему самому казалось, отметил про себя: «Даже хорошо, что так случилось. В Москве я мог бы и не распознать это, случай бы просто не представился, а выяснилось это бы лишь позже, когда мы более основательно сблизились, и что было тогда бы в этом хорошего? Не было бы счастья, да несчастье помогло, как говорится»

Поезд.

Вскоре Лара почувствовала недомогание, и забившись на верхнюю полку, молча пролежала несколько часов. От еды, которую вскоре принесли – в стоимость билетов входило трехразовое питание, - она отказалась. Борис испытывал к ней одновременно и жалость, и чувство отчуждения.

Первыми словами с момента их финальной ссоры была просьба – это действительно была просьба, а не требование или указание, - повлиять на попутчиков по компаратменту.

Из двоих индусов, что ехали с ними в одном отсеке, один – крупный мужчина средних лет, усатый, в очках, принялся вести себя чересчур вольготно – раскидывать ноги разговаривать нарочито громим голосом, и вообще демонстрировать хозяйские манеры. Борис и сам намеревался сделать ему замечание, а просьба Лары лишь его подстегнула. Он твердым голосом сообщил, что его жена себя плохо чувствует, и ей нужна тишина, одновременно рукой отодвинув выставленное в сторону колено индуса. Индус посмотрел в глаза Борису. Борис ответил немигающим взглядом. Этого хватило, чтобы индиец не предпринимал больше попыток хозяйничать в отсеке без оглядки на то, как к этому может отнестись Борис.

Борис успел приметить еще одну неприятную черту, которую некоторые индийцы проявляли. Некоторым из них очень хотелось поставить, как им казалось, на место всяких зарвавшихся, по их мнению, иностранцев, даже когда настоящей причины то и не было. Видимо, наследие тяжелых колониальных времен, эпохи поруганной национальной чести, – так полушутливо решил Борис.

Среди вагонной обслуги Борису особенно бросился в глаза один из проводников – плотненький невысокий индус с округлым лицом и круглыми же глазами. Ну и аккуратными усиками, конечно. Сначала Борис сам не понял, чем же он привлек его внимание – индус как индус. Потом, приглядевшись, он отметил печать недоуменный отрешенности на лике и во взгляде, словно индус все время силится что-то подумать, а ему это все никак не удается. А еще он двигался не слишком ловко. «Ну, возможно, он слегка дебиловатый от рождения», – к такой гипотезе пришел Борис.

Иногда он не мог сдержать насмешливой улыбки, глядя, как этот работник местных железных дорог неуклюже пытается занести поднос или развернуться в проходе. Впрочем, Борис делал это совсем не демонстративно, и даже укорил себя мысленно за подобное. В конце концов, этот проводник ведь не виноват в этом. Просто так вышло. Немножко утешала мысль, что тот все равно не может распознать чувств Бориса к своей персоне.


Перекур.

Меж тем поезд, похоже, пустел. На одной из станций, больше похожей по размерам и устройству на вокзал, Борис вышел на перекур уже в одиночестве. Поскольку на вокзалах у них было запрещено курить, он сошел не платформу, а спустился вниз со стороны путей. Не успел он выкурить сигаретку и наполовину, как на противоположной платформе какой-то, судя по метле в руках, уборщик, принялся показывать на него рукой и кричать, что, мол, тут курить нельзя. Борис улыбнулся ему, продолжая перекур. А у самого внутри зародилось неприятное чувство: «дожили, работник метлы в стране, где плохо умеют мести, пытается указывать, чего делать. Главное, чтобы какого—нибудь полицейского не позвал». Однако, из упрямства докурил сигаретку до конца.

Их компаратмент уже опустел наполовину – индусы сошли самым ранним утром. Лара с тех пор вела себя тихо, лишь изредка обращаясь к Борису с небольшими просьбами. Ей действительно было плохо, во и сейчас из всей еды она перекусила лишь каким-то пирожком, и снова задремала. Борис едва не заскрипел зубами – надо удержать решение, если он поддастся жалости, рано или поздно все снова повторится.

Затем уставился в окно, где равномерно проносился однообразный равнинный пейзаж. Прошло чуть более получаса, как поезд снова остановился, теперь уже в ровном поле.
Борис тут же выскочил в тамбур, повернул ручку двери и сошел вниз, прикрыв за собой дверь. Он снова был в одиночестве с биди в руке – если кто-то еще и вылез покурить, то если только с другой стороны поезда. Не прошло и пяти минут, как сигаретка была выкурена. Борис на секунду задумался, да и достал другую – наверное, успеет и ее выдымить.

Вдруг дверь тамбура приоткрылась, и в образовавшуюся щель высунулось лицо кондуктора – того самого, с дебиловатым лицом. Лицо мелькнуло и тут же исчезло, дверь затворилась. Борис сделал затяжку, и тут вдруг отчего-то почувствовал беспокойство. С сигаретой в руке он подошел к вагону, ступил на подножку и потянул дверь. Не поддается. Чертов дебил запер ее изнутри!

Борис принялся стучать в дверь, выкрикивая по-русски: «эй, открой!». Никакого ответа. Подскочил к соседнему тамбуру – там тоже закрыто. Отойдя от вагона, он принялся соображать, что же делать дальше. Просто забраться меж вагонов, на сцепку, или на ступеньки под тамбуром? Нет, это рискованно. А что же делать?

В этот момент поезд, лязгнув сцепками, тронулся, постепенно набирая ход. Борис лишь провожал его взглядом. Наконец, последний вагон промчался перед ним, отстукивая прощальную токкату на стыках рельс.

Во все стороны, насколько хватало взгляда, простиралась равнина, без всякого признака человеческого жилья, лишь где-то у горизонта проступали очертания холмов.

Борис потянулся к маленькой сумке на ремне, перекинутом через плечо, где лежали документы, деньги, начатая пачка биди, зажигалка и телефон, и достал последний. Заряда хватит еще часа на три-четыре, но значок в углу экрана показывает, что сигнала тут нет.

Он провел рукой по непокрытой голове – волосы уже успели слегка пропитаться потом. Затем задрал лицо вверх - солнце все еще поднималось к зениту.
Скоро захочется пить.

2. Скорая помощь на Новый год


Эту историю мне рассказал приятель по карусели… Во многих дворах есть такие карусели, на которых днём катаются дети, а по вечерам сидят алкаши и бухают. Вот мы и были такими алкашами, любителями потрындеть о жизни под хорошую закуску. А под закуску, знамо дело, использовали пирожки с капустой, плавленый сырок, огурчик с грядки, яичко из-под курочки… Одним тёплым летним вечером мы с напарником разложили на карусели весь этот натюрморт и поставили бутылку из-под молока с самогоном от бабки Анисьи, что живёт на Гороховой и варит уже лет пятьдесят своё креплённое дихлофосом зелье. А приятеля моего Вомбатом кличут ещё со школы. У него выдающийся подбородок на морде лица и маленькие глазки, а ещё большой зад… Несмотря на этот зад, а может быть и благодаря, в школе он бегал стометровки лучше всех и даже отбирался в олимпийский резерв, но не прошёл из-за перманентной тяги к алкоголю.

Заболтался и не представился. Имя моё Гриборий. Почему меня так прозвали? Очень просто. Я любил ходить с дедушкой по грибы. И однажды так траванулся ими, что лежал в реанимации и погибал, моля бога поскорей отправить меня на небеса или даже в ад, как тому угодно, только бы не извергать из зада и рта фекально-блевотные массы.

Ну что же, под дядюшку сэма Вомбат и поведал мне эту удивительную историю, которую я вам сейчас перескажу. Далее с его слов.

***
В конце девяностых я проходил обучение в Сыктывкарском строительном училище. Как я туда попал из Питера — отдельная история. Я приехал на синей Ниве, которую мне подарил мой пра-пра-прадед, кстати, до сих пор живущий. Он сказал: «Тебе она нужней, чем мне. Сердцу моему милее асбестовые грядки на участке, где растёт картошка». И вот я рванул на Ниве через всю страну… По пути сбил корову: одну, вторую, третью… Был неопытен: залил с дуру Фейри в бачок омывайки…

Нас было четверо. Я, известный тебе, Гриборий, Вомбат. Ещё была Потомушта. Это такая девочка-припевочка с длинными, как у цапли, ногами. Ещё была Аралина Иванна Павловна. У неё ноги, наоборот, были короткие, как у крокодила, да и сама она, если честно, напоминала крокодила. За глаза и в глаза её так и называли: Легкогатор Алегир.

И четвёртым персонажем был всеми уважаемый всезнайка Руперт Мёрдок. Как его звали на самом деле, никто не знал. Все ведомости учителя хранили в сейфе, и никто за всё время обучения не осмелился вызвать его к доске. А может это и был тот самый всем известный Руперт Мёрдок. Как бы то ни было, ранним утром 31 декабря наша компашка залезла в синюю Ниву, чтобы поехать… А вот куда? Руперт Мёрдок предложил поехать к его родителям на дачу, что под селом Черкасовка. Под Черкасовкой отмечать вчетвером новый, мать его, год? Да это лучшая идея!

— Вот в этой Черкасовке с библиотекаршей я и потерял девственность, правой рукой уперевшись в полку с Достоевским, а левой — в полку с Чеховым… — сказал Руперт.

Его слова до глубины души задели меня, как задевают строки стиха «Никогда я не был на Босфоре» поэта Есенина… Поэты они такие… А есть ещё недопоэты.

Я сел за руль. Мёрдок сел рядом на пассажирское сиденье. Девчонки, если их так можно назвать, плюхнули задницы на диван… В этот момент раздался писк: кто-то из девочек придавил ягодицами резинового ежика со специальным отверстием в днище, которое и издавало этот характерный писк.

— ААА! Йош! — закричала Аралина Иванна Павловна, будто увидела не ежа, а мыша.

Я включил пониженную передачу, и мы с пробуксовочкой рванули… Машина ехала как в последний раз по заснеженной ледяной трассе. Я не щадил мотор, выкручивая обороты на полную катушку. Из динамиков лился рок, который заглушал работу двигателя. Мужской голос пел «Я всех порву! Я всех нагну! Аааа… Ууууу… Вызываем Сатанану!».

Когда проехали полпути, Мёрдок сказал:

— Чёрт!! Мы же не закупились!!!

И действительно, мы забыли купить выпивку и продукты. Ведь на Новый год пить и есть что-то надо. Но на наше счастье как раз на отшибе стоял небольшой магазинчик с надписью «ПРОДУКТЫ ОТ АКАЦИИ». Мы остановились.

— Сидите тут, а мы сходим… — сказал я девочкам, и мы с Мёрдоком вышли наружу и зашагали по снегу хруст-хруст.

В магазине было довольно мило. Стояла небольшая ёлка со звездой во лбу. За кассой сидел маленький тщедушный старикашка в рубахе в клетку, на бейдже у него было написано «АВАРБАРКТ ШИЛЗГРУБЕР»… Видимо, рандомно кто-то ударил по клавишам… Старик щёлкал тыквенные семечки и пристально смотрел, как мы набираем в корзины припасы. На одной упаковке я прочитал: корм для собак больших и малых пород «БУЗИКЕТ». И положил в корзину — на всякий случай.

— Ой, молодые! Праздновать собираетесь? Хо-хо… Хорошее дело. Только вот этот год последний для вас… И для всех нас. Всем людям крышка придёт… Я читал в стенгазете у Здеся, что Инплантяне прилетят и всех порвут… Я знаю, я ведаю… А если не они, так баба в козлов переродятся, Кочет врать не будет…

— А кто такие Здеся и Кочет? — спросил я.

— Вестимо кто! Великие писатели! Не просточки какие-то!

Мы продолжили набирать колбасы, сыры, холодец, зелень петрушки и прочие припасы. По алкоголю решили следующее. Прихватили ящик светлого пива, пять бутылок вина девочкам, само-собой, несколько бутылёчков шампуня игристого — как Новый год да без него, ведь «Северное сияние» само себя не приготовит. Ну и ящик-другой беленькой. А именно, кто не понял, родимой…

—Надо брать на альфе. Хороший спирт... — сказал Руперт Мёрдок.

Старик оживился и крикнул на весь зал:

— Ась? Альфа? Так знайте, когда альфа и омега сольются воедино, придёт карачун! Инплантяне не дремлют… Никто даже в скорую позвонить не успеет…

Завершался 1999 год, и многие люди были озабочены концом света. То ли Майя, то ли другие предсказатели на голубом глазу заверяли достопочтенную публику, что конец придёт именно с началом 2000 года. Да и программисты, в частности, некие Астрояр, Передван, Умачка и Триполи, говорили, что если даже гуманоиды не прилетят, то компьютеры точно накроются медным тазом, потому что нули и всё такое…

Я вытащил кошель, чтобы расплатиться, но Руперт Мёрдок сказал, что угощает… И достал свой кошелёк. Помню, тогда он заплатил немереные деньжищи за весь этот натюрморт. Я даже запомнил цифирь: 6666 рублей и 42 копейки.

— Хм. Это хорошая примета: число 42, говорят, — это квинтэссенция ответа на вопрос о жизни, вселенной и всего такого, — прокомментировал Руперт.

Но наш главный вопрос был сейчас: как дотащить всё это благолепие до машины? Мы справились в три или четыре захода, дико устали, таская ящики и припасы, но были довольны. В отличие от девочек, которых мы как в тетрисе заставили ящиками с алкоголем (пищей для ума) и коробками с едой (пищей для жопы).

Мы тронулись с пробуксовочкой всеми четырьмя колёсами, ехали дружно, между елей, дорога была заснежена, трактор тут не чистил с прошлого, а может и с позапрошлого года.

И вот, наконец, мы въехали в дачный посёлок. К нашему удивлению все дома были занесены снегом. Никто тут не жил… Только один дом на отшибе дымил дым-дымом.

— Это Балаксина, старая бабка, живёт тут и кур разводит, — пояснил Мёрдок.

— А чем она ещё занимается? — спросила Потомушта.

— Да хернёй всякой. Читает Канта и играет на рояли Бетховина…

И вдруг мы, вышедшие из машины, явственно услышали «Лунную сонату», которую, по легенде, обожал Леонид Ильич.

— Забавляется, старая! Главное, к её дому не приближаться. Очень любит пострелять, ружьишко у неё имеется.

Насладившись «Лунной сонатой», мы прошли по пояс в снегу в дом. Дом был довольно большой, из цельного сруба. Двухэтажный, с балконом.

Первым делом Руперт раздал нам лопаты, и мы втроём с девочками начали чистить снег. А сам Мёрдок зашёл в дом разжигать печь. Вскоре… Ну как вскоре. Часов через пять… Мы расчистили тропинку и место под парковку у дома, я загнал Ниву, и мы начали таскать коробки в дом.

Внутри было уже тепло. Горела огромная печь-камин, Мёрдок позаботился. Также он накрыл стол и положил тарелки, бокалы и приборы: вилку слева от тарелки, а ложку справа…

Девочки повеселели от тепла и света. Аралина Иванна Павловна достала телефон Nokia 3310 и ударила с двух рук большими пальцами по кнопкам.

— Это я маму предупредила, — пояснила она.

Мы открыли пивка и винца, хряпнули. Закусили толстенными кусками колбасы и сыра, нарезанными от души гостеприимным Мёрдоком, и как-то неспеша настал вечерочек. Где-то далеко завыли волки, но нам было плевать на них.

— Ну что, девочки, рассказывайте, как вам тут нравится? — спросил я.

— Ой, так необычно. А мы ёлку будем наряжать? Новый год без ёлки — не новый год! — сказала Потомушта, девочка-припевочка с длинными, как у цапли, ногами.

— Да, новый год без ёлки, — он как без шампанского. Лучше сразу застрелите, — согласилась Аралина Иванна Павловна, она же Легкогатор Алегир с короткими лапами-ногами.

Решили, что за ёлкой должен пойти ваш покорный слуга.

— Там, за холодильником, возьми топорик и иди… И без ёлки не возвращайся, — сказал Мёрдок.

— А волки?

— Так возьми корм «БУЗИКЕТ» с собой. Они и отстанут.

Я завернул в газету пару бутербродов с колбасой и сыром, взял стакашку и пару лёгкого пива, бутылку 0,7 водки — знаю, что мало, но больше просто не влезало в карманы. Подумав, я схватил пачку чипсов, чтобы похрустеть по дороге, и три пакетика арахиса. Ну а что? Надо думать!

И вот не забыв прихватить топорик, я шёл по хрустящему снегу в поисках подходящей ёлки. А ёлки попадались нерубабельные и нерубабельные. То слишком высокая — не дотащу. То слишком маленькая — жалко дитятко. Я углублялся в тёмный лес и тонул в его зеве. Стало настолько темно, что когда ко мне на расстоянии пяти шагов подошёл волк, я его не сразу узнал. А когда заприметил, пугаться было поздно. Просто достал отточенным движением корм, раскрыл — и дал зубастому. Он принялся уминать продукт, а я пошёл дальше.

Пока шёл, разыгрался аппетит, и я скушал бутеры, выпил водку под пиво и закусил чипсами и арахисом… после всего этого великолепия я решил, что ну её, эту ёлку-иголку, нафиг.

Для приличия я обломал пару веточек и, взяв их в охапку, пошёл куда глаза глядят — а глаза смотрели только в перёд. На часах было чёрт знает сколько времени, и я пробивался то на запад, то на север, то на юг, то на восток, пытаясь найти выход из неизвестности. То и дело я бился пузом и головой о могучие стволы, и напарывался на колкие ветки, но вскоре или не вскоре вышел в посёлок с той стороны, где стоял дом бабки Балаксиной… Из трубы валил дым. Я прошёл мимо, наслаждаясь «В пещере горного короля» Эдварда Грига. Вдруг музицирование оборвалось, и через несколько секунд я услышал выстрел, в ушах потемнело.

Обернулся, и увидел маленькую скрюченную бабку в паласатом купальнике, которая стояла на фоне открытой двери, из которой светил жёлтый свет.

В руках бабка держала ружьишко (впрочем, не в ногах же она его держала).

— Ты чё творишь!! — закричал я.

— Я думала, что ты волк или медведь! У меня куры! С наступающим! — ответила бабуся и захлопнула дверь. Вскоре заиграло «Лебединой озеро» Петра Чайковского.

Я переложил ветки и топор подмышки, снял перчатку и провёл рукой по лицу: ладонь оказалась в крови. Мне срочна нужна была скорая помощь! Я решил побежать к ребятам и попросить помощи. И вот, после того, как принял решение, я сорвался с места и побежал. Долго ли, коротко ли, бежал по сугробам, но вскоре добежал. Я ворвался в дом и закричал:

— Срочно! Вызывайте скорую! Мне осталось жить пять минут или около того!

И в этот момент получил удар по голове.

Очнулся от боя курантов. Я был связан и лежал на диване вместе с ребятами. За нашим столом сидели странные создания и ели, и пили наше вино и наши продукты.

— Это инопланетяне, — пояснил Руперт Мёрдок, — когда ты ушёл, они ворвались, связали меня и Потомушту. А Аралина Иванна Павловна оказалась одной из них. Это она их позвала по телефону отметить Новый год…

— Эй! Ихтиандры! Мне нужна помощь! Я ранен!

На меня посмотрели недовольные гуманоиды. Они были похожи на людей, но скорее походили на крокодилов, в общем, они были вылитыми Аралиной Иванной Павловной…

Аралина встала, впрочем, они все были на одно лицо, и возможно, встала не она. Так вот, гуманоид встал, подошёл ко мне и проговорил:

— Какая помощь тебе нужна? С Новым годом!

— Меня ранила бабка из ружья. Я умираю…

— Чем мы можем тебе помочь?

— Вызовите скорую помощь!

— А может тебе оказать помощь прямо здесь и на месте, этакую пятиминутку? Мы можем! Мы умеем! Мы летали в будущее и читали в твоём рассказе, как оказывается скорая помощь… И сейчас мы тебе её окажем.

И гуманоид начал развязывать мне руки и ноги.

— Товарищи инопланетяне, принесите трубу! — закричал гуманоид, — Мы насадим его на трубу, и ему сразу полегчает! Я долго думал, как помочь женщинам и мужчинам. И решил, что выход — сажать их на трубы…

Я не понимал, о чём вообще речь. Мне было дурно, голова кружилась от потери крови и водки… Я хотел только одного — чтобы это закончилось… Когда руки и ноги были развязаны, я схватил лежащий на полу топор и рубанул в голову чёрта. Да, все эти инопланетяне были для меня чертями. Я ревел как бык и кромсал ублюдков, работая топором, как мечом, мой мощный низко посаженный круп помогал мне создать амплитуду для удара. Я порубил всех инопланетных тварей в капусту и под крики друзей начал разделывать прямо на новогоднем столе. Наступил 2000 год, а я занимался тем, что спасал планету от катастрофы.

Вскоре твари были порублены, и я развязал оставшихся друзей. Мы выпили водки, благо её было много, открыли шампанское, чокнулись, оделись и пошли к бабке Балаксиной — там мы получили свой гешефт в виде доброй порции Симфонии № 41 Моцарта. Но это уже другая история, которую я расскажу на другой карусели. Потом, в будущем, я понял, о чём говорил гуманоид, оказывается, я спас свою задницу от несчастья.

***
Так закончил свой рассказ Вомбат. Я разлил очередную дозу беленькой по стакашкам, мы ударили пластиком и выпили. Я закусил колясиком огурчика с грядки. И налил ещё по одной. Как хорошо выпивать на детской площадке, сидя на карусели! Ну, за Новый год! Надеюсь, фея Крёстная положит мне под подушку немножко счастья.

3. Автобус №60 или путь в будущее



Конечно, я уверен, что большая часть парней, увидев тему «5 минут», напишут про долгий изнуряющий секс. Так, чем я хуже?

Пять минут – много это или мало для первого секса? А если этого секса особо и не помнишь? Сейчас, спустя годы у меня есть уверенность, что никогда не бывает случайных совпадений. Первый секс влияет на многое в остальной жизни! Хотя и второй, и все остальные тоже могут повлиять. Как мне тогда сказала, Таня: «Одно неловкое движение, и ты отец!». И вот, вступая во взрослую жизнь, понимаешь, что надо контролировать каждое движение и даже слово. В этом рассказе где-то конец 90-х и возможно чуть дальше, если захочу дописать.

Во всех главных бедах нашего поколения всё же виноват алкоголь! Он был слишком доступен. Жалею ли я сейчас, что он уже тогда начал играть странную роль в этой жизни? Да, как посмотреть. Ничего хорошего в нём нет. Но было лишь два варианта тогда: попробовать алкоголь или сесть на героин. Можно было и ни на что не садиться, и жить странную трезвую жизнь. Но так и крыша может поехать.

Тех, кто сел на героин, в живых уж и нет, кто остался в отношениях со спиртным — пока вроде где-то рядом бредут куда-то… Первые погибли ещё в школе, в девятом-одиннадцатом классах от передоза: трое детей или больше. И так, выбор был сделан. Но обо всём по порядку.

Конечная остановка автобуса №60 находится на перекрёстке Живописной улицы и моей родной Рогова. Здесь произошли два ключевых события, о которых сейчас и рассказывать нельзя, так как первое требует знака 18+, хотя нам тогда было по 14, а второе связано с межнациональным конфликтом.

Вот с этих событий, пожалуй, и начну маршрут 60-го автобуса. Для меня он всегда был ЛИАЗиком: вначале белого цвета в разные полоски. Потом желтого; был период и вкрапление ярко-красного автобуса, потом он снова пожелтел. Самые тёплые и замечательные места спереди, лучше всего упереться носом в стекло, сразу за водителем и наблюдать под мелодичный бутылочный перезвон подшипников карданной передачи дорогу и приближающиеся остановки. Это я сейчас знаю, почему двигатель гремел, а тогда был уверен, что на бутылках он ездит. Вот здесь: на его конечной жила Оксанка.

Наверное, все в классе в неё немного были влюблены. Конечно, в этот период высокого уровня тестостерона мы могли влюбиться в красивую ногу, красивую улыбку, или просто так, но, когда это всё вместе! Оксанка как-то резко из возраста «одинакового» утёнка превратилась в очень красивую девушку, а как потом стало понятно и очень умную. Хотя все в нашем классе были не дураки. Это я теперь понимаю. А ещё умнее были родители этих детей. Они не могли нас заставлять что-то делать, но подсказывать вполне получалось. Мы точно тогда не стали бы следовать этим советам, а сделали бы всё по-своему.

И вот мама Оксанки решила организовать общий новогодний праздник. Видимо, чтобы дочь вошла в общество ершистых сверстников. Так как она немного побаивалась остальных, уже курящих и ловко матерящихся подростков. И это сработало на сто процентов! Новый год без родителей и контроля! Мне кажется, что это лучший праздник и сейчас. Вообще тогда казалось, что в этой жизни нет контроля ни с какой стороны — девяностые же. Кто выжил — тот и молодец, с полки пирожок успей взять.

Что мы имеем на середину девятого класса: огромный жизненный и сексуальный опыт. На антресолях в потайном месте родители спрятали кассету для видеомагнитофона с фэнтезийным названием «Укус вампира». Все мои одноклассники мужского пола её посмотрели много раз. Это просто ставило нас на какой-то новый уровень отношений с противоположным полом, так как при крушении СССР других инструкций и не было.

И прямо в ту нежную осень мне сильно фартило, у меня появилась девушка Татьяна. Вроде даже постоянная, но мы пока только целовались. Естественно, самое интересное должно было произойти, но в один прекрасный вечер так и не произошло.

Я приболел слегка и в школу не пошёл. Поэтому Таня принесла мне списать домашнюю работу из своей тетрадки и планировала войти в квартиру, в гости. В уютную квартиру, где нет родителей, полумрак с включенной лишь настольной рамой. Тихо играющий Бутусов из Наутилуса и прочая романтика. Но я забрал тетрадку и холодно с ней попрощался. Перед её приходом я поел жареной курочки и решил, что при поцелуях у меня будет плохо пахнуть изо рта. Возможно, это самый страшный стратегический дефолт моей жизни. Но что было необычно, через десять минут после её ухода домой пришёл папа. Гораздо раньше, чем обычно. И объяснить ему, что используется инструкция из видеокассеты, было бы, пожалуй, сложным. Так что всё всегда к лучшему, если оно не случается!

Так вот, приближается новый год. И возвращаясь к видеоматериалу, оказалось, что кассета родителей с таким закрученным сюжетом просматривается не только нами, но и самими родителями. Поэтому оставить её не перемотанной на нужное время, оказалось слегка палевно. Но вроде со мной просто поговорили, что сексуальное воспитание – это очень хорошо, только всегда бери с собой презервативы. Я заметил, что это плохая примета: когда берёшь с собой презервативы – ничего не произойдёт!

На новый год у Оксанки я не стал ничего лишнего брать с собой. Лишь бутылку кремлёвской лимонной водки и напиток, сильногазированный вроде шампанского, но под названием «Салют». И Таню, конечно. Хотя, может, это она меня туда взяла, сложно сказать уже. Нас там много было, все из девятого «Ъ». Не, конечно, не все, а только элита, как нам самим казалось. Кто уже курил, матерился и был замечен в драках. Ну, или ещё в каком джентльменстве… Драки разные, кстати, бывали. Драки всякие нужны, как примерно сказал поэт из моего детства. Некоторые честные и почти подобные рыцарским турнирам, иные были с серьёзными травмами по типу стенка на стенку.

Собственно говоря, травму было легко получить и просто в школе. Я на какой-то переменке, когда мы играли футболяшкой, вдуплился в школьную стену головой! Знаю, о чём некоторые молодые люди спросят, а что такое футболяшка. Футболяшка — это особая белая пластмассовая штука, на которых стояли стулья и парты, чтобы не царапать пол. Они иногда отваливались, вернее, они часто отваливались с нашей помощью с этих вытянутых ног мебели и использовались для игры во внутренний футбол. Внутри школы, в смысле: либо в классе, но чаще в большом холле, который был на каждом этаже, и его никто не заставлял хрупкими предметами!

Сегодня в такое страшно играть было бы из-за видеофиксации и холлов, загромождённых растениями и экранами, как по телевизору показывают современные школы. Но тогда мудрые учителя в холлах не оставляли никаких предметов, и во время яростного футбола я влетел головой в стену так, что от стены отвалилась часть стены. И большим выбитым в цементе кругом эта метка оставалась моей гордостью! И моим следом в истории школы. Потом сделали ремонт, и памятник моей голове заштукатурили.

Так вот про драки всё же. Школьные драки небыстро описать, так как в них была вложена определенная идеология, пожалуй. А вот та, которая меня утрамбовала на конечной автобуса 60, выглядела так.

Идём мы с Вовкой и Ромкой после дружеской прогулки. Наверное, пиво пили, так как оно продавалось на каждом углу вне зависимости от возраста. Без документов, а только по наличию денег. Что из себя тогда представляли деньги – я уже и не помню. Они у нас так часто менялись. Но помню подставу: вот именно в той палатке, где мы пиво купили, чтобы пойти на дружескую прогулку. Как-то раз у этой палатки меня большой дядя переместил в сторону со словами: «Подвинься, Малыш!» А во мне уже все 170 см росту, но он всё же был больше меня во все стороны раза в полтора, поэтому я спорить не стал.

И вторым действием этого спектакля вышло так: ко мне подошли юные мои ровесники и попросили разменять купюру в палатке. И как-то отвлёкшись на предыдущее перемещение, я согласился. В этой палатке был продавец, который вроде меня знал и поэтому разменял купюру без вопросов. Но вопросы чуть позже возникли: оказалось, что купюра, которую я ему дал на размен, оказалась нарисованной, а дал её именно я. И вроде бы уже должен денег. И так было на каждом шагу! Я не понимаю, как могут сейчас разводить кого-то юные новые мошенники: особенно, людей, кто в те времена выжил…

Хотя тогда наивности и нам хватало. Вот возвращаемся мы после прогулки вдоль канала имени Москвы, выходим из потайной дыры в заборе на улицу Живописная, и нам что-то говорят нехорошее четверо молодых людей, явно не москвичей, а даже из другой страны. Всего лишь четверо на троих бывалых мужественных и вообще удивительно храбрых от пива, да и просто храбрых боевых пацанов. Вроде все подходящие нам эпитеты использовал.

Но храбрость и стратегия — это два разных пути. Пока мы выстраивались в боевой порядок, чтобы навалять этим хамам, подлетела «семёра» и из неё вышло ещё столько же нехороших человек. Вот восемь против троих даже безумно храбрых парней – это уже перебор. Первая четверка к нам уже подошла, и я успел одному задеть по челюсти. Вовка и Ромка пока оставались один на один и что-то небольшое тоже успели. И похоже дальше нам приходил полный конец. Однако наша милиция в этот раз летела вместе с нашими ангелами-хранителями. Именно милиция ещё по названию, и именно Милиция!

Мне успели только разбить щиколотку, Ромке приукрасить лицо, а Вовка вроде был уверен, что это он всем навалял, но это неточно. И вдруг на фоне ударов битвы раздаётся ещё только вдалеке звук сирены. Магический звук, потому что все восемь иностранных бойцов помещаются в сумраке тонированной семерки жигулей. Они улетают, а мы неспешно покидаем поле боя. А попробуйте с разбитым голеностопным суставом уйти быстро!

Конечно, милиция нас настигает, но в участке мы проводим лишь минут десять, где нам замечательный человек – наш участковый рассказывает, как это заканчивалось в предыдущих таких же случаях в нашем районе. Все пострадавшие вроде скончались от ножевых ранений, а мы почти здоровые поползли на конечную остановку шестидесятого.

Простите, немного отвлёкся! Про новый год же надо срочно рассказать, пока он не наступил на самое больное!

На вечеринке Оксаны мы начали прощаться с уходящим годом, употребив шипучие напитки, которые мы считали шампанским. Стол был полон закусок, но вряд ли мы едой крали градус, поэтому перешли на лимонную кремлёвскую. Я больше никогда в жизни не пил лимонную водку. Завязал! Но в тот раз эта смесь внутри юного тела вызвала сложную биохимическую реакцию.

Я сидел за столом так, что справа от меня была Танюшка, моя девушка, а слева оказалась Валя. Про неё есть отдельная и важная остановка на маршруте автобуса 60, там, где жила Валя произошло также немало приключений. Но до той остановки ещё ехать и ехать. А прямо тогда Валя сидела слева. Мне кажется, я отключился на несколько минут, и почему-то дальше помню ситуацию смутно. В какой-то момент я понимаю, что целуюсь с ней, а вовсе не с девушкой, с которой пришел на праздник.

Следующее воспоминание, что из комнаты все ушли, а Валя почему-то без одежды и я пробую новое слово на вкус. Куннилингус – это первое новое слово из фильма «Укус вампира», которое было использовано в лексике наступившего года. Кстати, порнофильм был прекрасно дублирован, поэтому не раз я использовал из него прекрасное фразеологическое клише: «Поскачи на мне, моя кобылица». Переводчик специально сильно гнусавил. Вот если хотите довести любую девушку до гомерического состояния, скажите ей эту фразу в самый романтический момент гнусавым голосом! Лучшего друга, чем эта девушка у вас никогда больше и не появится…

А этот рассказ именно про дружбу! Даже про ту, которой вроде бы и не бывает – между мужчинами и женщинами. В тот вечер, чуть позже я снова отключился, поэтому не могу утверждать, был ли у меня тогда сам секс. Но те романтические пять минут, когда он теоретически мог бы быть, закончились. И что-то новое в моей жизни точно произошло. Что-то сильно во мне внутри изменилось и забилось в тревоге. Когда я смог одеться и начать движение из комнаты, где происходило всё это, увы, было уже поздно. Можно было уже и не уходить.

Больше всего мне хотелось в тот момент не делать это в гостеприимной квартире. Но лимонная водка оттолкнулась от пузырей игристого вина в моём желудке, и срочно попросилась обратно. В этот прекрасный мир… Так как я спешил на лестничную клетку, но не успевал, то всё накопившееся в моём организме я выплеснул в сапог хозяйки этой прекрасной вечеринки – сногсшибательной Оксанке.

Конечно, потом я извинился перед Таней, Оксаной и Валей. Так началась наша крепкая и долгая дружба. А автобус поехал неспешно дальше, на следующую остановку.

4. Клик



Антон Павлович, как всегда, пришел на работу затемно.
В ноябре похолодало, и туман заволок весь город.
Остались только уличные фонари светящимися облачками вися над тротуаром.
Снега еще не было, и округа была погружена в чёрную молочную пустоту.

Найдя в кармане пальто ключ, он поднес его к замочной скважине входной двери, ведущей, собственно, в их небольшую двухэтажную студию звукозаписи.

В глазах немного потемнело и он замер с ключом в руке, протянутой к двери.
На краю слуха раздался щелчок, напоминающий ход стрелки часов -клик!

В глазах прояснилось и Антон Павлович открыв, все же, двери,зашел в студию.
Снял и повесил пальто на вешалку, прошел на кухню поставить электрический чайник.
Включил компьютер проверить почту и рабочие документы.

Щелкнул чайник, извещая, что вскипел.
Антон Павлович отлип от монитора, потянулся и встал с кресла, намереваясь освежится кофе.

В глазах опять потемнело и на краю слуха опять передвинулись стрелки часов -клик!
-Старею, что ли? - подумалось ему.

В глазах прояснилось и он осознал себя стоящим перед дверью в студию.
В пальто. С ключом в руке.

-Де-жавю - это не хорошо. Надо провериться у врачей.. -подумалось ему.

Снова открыв дверь и повесив пальто, прошел на кухню. Потрогал холодный чайник. Включил его.
Прошел к компьютеру, включил и быстро пролистал почту.
Все это он уже видел, читал, хотя сегодняшние, как и полагается, были отмечены как непрочитанные.

Встал, прошел к чайнику, потрогал -нагревается.
Прошел к компьютеру. Начал искать адреса и телефоны ближайших клиник, но взглянув на часы, передумал.
В 6.43 утра едва ли кто то работал.

Щелкнул закипевший чайник.
Антон Павлович осторожно встал, прислушался к себе.
Голова не кружится. Помутнений в глазах нет.
Постоял минуту. Ничего не происходит.
Подошел к чайнику. Потрогал. Горячий.
Взял кружку.

Протягивая кружку к чайнику снова помутнелось в глазах и далекие часы издевательски перевели стрелку -клик!

В глазах прояснилось и он ожидаемо опять оказался перед дверью в студию, сжимая в руке злополучный ключь вместо чашки.

Антон Павлович не считал себя верующим человеком, но тут ему захотелось перекреститься, хотя он смутно помнил, в каком порядке это делается.
Он не верил и в потустороннюю фигню, но, похоже, потусторонняя фигня его настигла, не спрашивая, верит ли он.

-Наверно так и сходят с ума? -подумалось ему.
Почему-то ему не хотелось говорить вслух, стоя в одиночестве.
А может он сейчас не один? Неизвестно где и с кем он, пока его накрывает эта галлюцинация. -всплыла мысль.

Вроде не имел привычки что-либо такое галлюциногенное употреблять.
И ничего не принимал в последнее время.
Хотя это не показатель. Он мог просто не помнить.
Писали, ведь, про разные вещества, что память отшибают.

Значит, не будем издавать звуков..
И тут его пронзило озарение -Звук!
Каждый раз это был звук. Как кликание механических часов. Надо найти эти часы и..
А дальше определимся, когда найду эти гребанные часы.

Кстати, сколько они отмеряют?
Вроде бы около пяти минут? Проверим.
А как их искать? Шанс на самом деле был.

Антон Павлович обладал абсолютным музыкальным слухом и помнил, что все три раза звук был разный по громкости.
И самым громким был первый раз. На улице.
Третий раз потише. У окна на кухне.
Значит улица!

Он посмотрел на часы. Простые электронные.
6.44
И отмигивают секунды.
6.54
Помутнение, отчетливый -клик!
И он снова с ключом в руке у дверей.
Взгляд на часы- так и есть.
6.40

Он не смог определить направление.
Проклятый туман размазывал, заглушал звуки.
Но по громкости это было как в первый раз.
Уже лучше.

Быстро открыл дверь, прошел на кухню потрогать чайник - холодный.
И сразу назад на улицу.
Отошел от студии на десять метров, поглядывая на часы, осматривая стены, мусор под ногами.
Ища любую зацепку.

-клик!
Снова у дверей. Но звук был тише.
Теперь в другую сторону.
-клик!
Звук такой же.

Получается это студия?
Но там нет никаких часов на стенах.
На всякий случай обошел все здание в два клика.
Стены чистые.
Окна, дверь и пожарная лестница на крышу.
Крыша!

Антон Павлович дождался очередного клика и бегом бросился к лестнице.
Но лез осторожно. Холодные скользкие ступеньки, как будто, не хотели его пускать на крышу.

Залез.
На крыше не было ничего, кроме маленького детского зеркала с розовой пластиковай ручкой.
Зеркало?
Но он искал часы.
Ладно. Посмотрим, что будет дальше.

В небе сконденсировалась ярко-зеленая капля и в свободном падении устремилась к зеркалу.
Разбилась о поверхность зеркала со звонким -клик!
-Вот оно. Капля а не часы! -думал Антон Павлович вновь устремляясь к лестнице - Надо не дать им встретиться!

Снова на крышу! подставить руку.
И с ужасом проследить, как наглая зеленая капля проходит сквозь руку и разбивается об зеркало!
Еще попытка!
На крышу, и каблуком разбивается ненавистное зеркало!
Отпнуть в сторону!

Капля сконденсировалась в том же месте и спокойно полетела вниз и еще дальше, сквозь крышу.

Неужели все? Где зеркало?
Зеркала не было. Ни одного осколка.
Предельно чистая крыша.
За пределами крыши туман начал редеть.
И хоть было еще темно, но очертания домов приобретали все большую четкость.

Антон Павлович осторожно спустился с крыши, открыл студию, закрылся изнутри и, как был, рухнул на диванчик.
Запахнулся в пальто и уснул без сновидений.
Последние пятиминутки его доконали и он попросту очень устал..

Ярко-зеленая капля, достигнув магмы, испарилась, поднялась сквозь землю в атмосферу и поплыла, скрываясь в облаках и туманах.
Искать новую жертву. С которой можно поиграть.

Это сообщение отредактировал Акация - 1.01.2026 - 07:33

5. Пяць хвілін да 1993 года


Зімняя цішыня абгарнула абщагу радыётэхнічнага інстытута, быццам кавертаючы іх у пухнатую ковдру снегу. Святло ў вокнах было рэдкім - большасць студэнтаў ужо разьехаліся па хатах, пакінуўшы пасля сябе толькі гулкія карыдоры і пустыя кухні. Але на трэцім паверсе, у кутнім пакоі гуртажытку, яшчэ гарэла лямпачка. І гэта быў не проста цяплы прамень у халоднай зіме - гэта быў апошні шанец для маладога праграміста Андрэя выканаць тое, што ён абяцаў сабе і сябрам: да Новага 1993 года запусціць на старой «Электроніка ДВК-2» праграму, якая будзе адлічваць пяць хвілін да бою курантоў.

Андрэй сядзеў прысутна націскаючы кнопкі клавіятуры, якая цвярдымі ўдарамі адказвала яму сваімі металічнымі сцукамі. Гадзіннік на сцяне біў чвэрць на адзінаццатую - да Новага года заставалася менш чым гадзіна. А да моманту, калі Андрэй хацеў пабачыць свой таймер у дзеянні, - усяго пяць хвілін.

- Чорт… - вымаманіў ён, глядзячы на экран. Курсор маргатаў, але лічбы не змяняліся. Праграма зноў «завiсла». Ён ужо трэці раз перапісваў таймер з нуля, бо першыя варыянты або не запускаліся, або рабілі бясконцы цыкл, або проста выбівалі памылку «Неправільны фармат».

Усё з - за таго, што ён хацеў зрабіць гэта «па- свойму» - не проста цыкл FOR, а адлічванне ў рэжыме рэальнага часу, з абнаўленнем кожную сякунду, з гукавым сігналам у канцы і, калі магчыма, з малюнкам на экране.

- Ты ж сам сказаў, што гэта будзе як Новы год у КДБ! - засмяяўся з-пад шафы Гена, які ляжаў на сваёй койцы, чытаючы Стругацкіх. - Толькі што - без агня і без сцежак у будучыню.

Андрэй не адказаў. Ён баяўся, што калі пачне гаварыць, то згубіць канцэнтрацыю. А канцэнтрацыя была яго адзінай зброяй супраць часу, холаду і вахтёраў, якія маглі прыйсці «пераверыць, ці не спаліў хто што». У агульнай скрыні ўжо згарэў адзін трансфарматар, і цяпер на ўвесь гуртажытак дзейнічаў «рэжым тэхнічнага посту»: ніякіх дадатковых прыладак пасля дзесяці гадзін вечара. Але Андрэй быў хітры - ён падключыў «ДВК» напрамую да розеткі праз падлогу, выкарыстаўшы стары падаўжальнік ад радыёпрыёмніка. Праўда, цяпер уся кімната была пад ударам: у любы момант магла пайсці іскра.

Ён зноў набраў код:

DIM totalSeconds AS INTEGER

DIM minutes AS INTEGER

DIM seconds AS INTEGER

DIM i AS INTEGER

- Ну жа… - шаптаў ён, націскаючы F9. Экран на секунду згас, потым зноў з’явілася надпісы, і лічбы пачалі бегчы. Але не кожную секунду - занадта хутка. Андрэй пацягнуў ручку свайго «запісніка праграміста» (звычайнай тэтрадкі ў клетку, дзе лічыў такты працэсара) і зноў пачаў лічыць: «1000 ітэрацый - гэта прыкладна 0.8 секунды… значыць, трэба 1250…»

За вокнам завыла вецер, і хвойныя галіны лупілі ў шыбу, быццам хто-то марыў увайсці. У цэлым доме, мабыць, толькі тут і ведалі, што да бою курантоў - пяць хвілін. Андрэй зноў выправіў лічбу ў радку 60 і перазапусціў.

На гэты раз пайшло. Лічбы змяняліся роўна раз у секунду. 298… 297… 296… Ён адвярнуўся ад экрана і паглядзеў на Гену:

- Працуе.

- Ну, значыць, у нас цяпер афіцыйны атамны гадзіннік, - засмяяўся той, але ўставаў і падышоў.

- Пакажы.

Ён узяў з стала апошнюю цукерку «Мішка на поўнач» і разарваў паперку.

- Гэта будзе наш першы падарунак у Новым годзе.

- Толькі калі праграма не зламаецца на 3-й секундзе.

Але яна не ламалася. Лічбы ішлі далей. Андрэй ужо пачаў адчуваць, як сэрца стукаць часта, як у першы раз, калі ён першы раз прынёс дзяўчыне запісы з тэкстамі песень Depeche Mode. Тады ён баяўся, што яна скажа «не»… а цяпер баяўся, што машына скажа «ERROR».

280… 270… 260…

У дзвярэ незнаёмы голас:

- Хто тут жыве?

- Чорт! Вахтёр! - Гена хутка схаваў цукерку і кінуўся гасіць лямпачку.

- Не! - крыкнуў Андрэй. - Нельга!

Ён быў у двух кроках ад мэтавай лініі. Да Новага года - менш чым пяць хвілін. І ён хача, каб усе яны ўбачылі, як гэта працуе. Ён не баяўся вахтёра. Ён баяўся, што не зробіць гэтага сам.

- Таварыш вахцёр, - сказаў ён, выходзячы ў карыдор, - у нас тут эксперымент. . Зараз выйдзе афіцыйны каментар па тэлебачанні.

- Які эксперымент у адзінаццатую ноччу? - нахмурыўся чалавек у форму.

- Вылічальны. Вучоныя запыталі… - і тут ён згадаў, што вахцёр сам быў выпускніком гэтага інстытуту. - Вы ж, мабыць, ведаеце прафесара Казлова? Ён кіруе праектам…

Імя было выдуманае. Але вахцёр звільніў твар:

- Казлоў?.. Не, не ведаю.

- Ну, значыць, не важна, - засмяяўся Андрэй і ціха зачыніў дзверы.

Прынамсі, яны атрымалі яшчэ хвіліну.

240 … 230… 220…

- А што будзе, калі ў момант бою курантоў у нас згасне святло? - запытаўся Гена.

- Тады Новы год настане раней, - адказаў Андрэй. - Але мы проста паверым, што ўсё выйдзе.

30… 29… 28…

Гена ўжо стаяў збоку, прытрымліваючы ў руках цукерку як сакрэтны рэліквій. Андрэй адчуваў, як пот знізу паліцца па спіне. Ён хача быць тым, хто нясе свет у цемру. Нават калі гэта толькі на пяць хвілін. Нават калі гэта толькі на старой машыне.

10… 9… 8… 7… 6… 5… 4… 3… 2… 1…

У момант, калі на экране з’явілася «С НОВЫМ ГОДАМ!» і праграма звысока падала BEEP, за вокнам, на плошчы, здалёк пачуўся першы звон курантоў. Здалёк, але зразумела. Як быццам свет сам адказаў на яго малітву.

Гена не вытрымаў і абняў яго.

- Ты зрабіў гэта, брат!!

- Не я… - сказаў Андрэй, глядзячы на мігаючы курсор. - Мы!

На стале застаўся цёплы стакан, старыя паперы і машына, якая працавала. У гэты момант яму здавалася, што ён не проста напісаў таймер. Ён зрабіў нешта большае - ён перамог час. Хоць бы на пяць хвілін. І калі праз некалькі хвілін у кімнату ўваліліся сябры з іншых пакояў з бутэлькамі мінеральнай вады і мандарынамі, Андрэй ужо ведаў: ён больш не толькі студэнт, які вучыцца пісаць праграмы. Ён - той, хто можа змяніць нешта важнае. Нават калі гэта толькі зімовы вечар у гуртажытку. Нават калі ўсё, што ён мае, - гэта толькі BASIC і пяць хвілін.

А Новы 1993 год ужо распачаўся. І ён быў поўны магчымасцяў…





' ------------------------------------------------------------

' Гэта праграма Пясочны гадзіннік на пяць хвілін, напісаны на MS BASIC

' Са сціпласцю і любоўю да дакладнасці, ад скромнага праграміста забаненага на yaplakal.com

' ------------------------------------------------------------

' Апісваем зменныя для захавання агульнай колькасці секунд, часу, які застаўся, і кіравання цыклам

DIM totalSeconds AS INTEGER

DIM minutes AS INTEGER

DIM seconds AS INTEGER

DIM i AS INTEGER

' Усталёўваем працягласць: пяць хвілін, пераведзеных у секунды (5 * 60)

totalSeconds = 300

' Паведамляем , што зваротны адлік пачаўся

PRINT "Пясок часу пачынае сыпацца..."

PRINT "Прайдзе пяць хвілін - не больш і не менш."

' Галоўны цыкл зваротнага адліку: адна ітэрацыя на кожную секунду

FOR i = totalSeconds TO 0 STEP -1

' Вылічваем бягучыя хвіліны і секунды з агульнай колькасці секунд, якія засталіся

minutes = i \ 60 ' Цэлалікавае дзяленне дае поўныя хвіліны

seconds = i MOD 60 ' Астача дае секунды, што засталіся

' Выводзім бягучы час, які застаўся, у зручным выглядзе

PRINT USING "Засталося часу: ## хвілін і ## секунд"; minutes; seconds

' Робім паўзу на адну секунду, каб імітаваць раўнамерны тык гадзінніка

' У QBASIC для гэтага выкарыстоўваецца каманда SLEEP

SLEEP 1

' Чысцім экран перад наступным вывадам (неабавязкова, але дадае выразнасці)

' Заўвага: CLS можа выклікаць марганне; выдаліце, калі не падабаецца

CLS

NEXT i

' Калі цыкл скончыўся, значыць, пяць хвілін ужо мінулі

PRINT "Пяць хвілін мінулі, як і было сказана!"

PRINT "Гэты момант - зараз!"

Это сообщение отредактировал Акация - 1.01.2026 - 07:34

Так-с, приступим. Хорошо, что времени на читку много, можно не нестись галопом, а вдумчиво всё прочитать.