"
Раз в день крикливо разукрашенный пароходик подходил снизу, из
Сент-Луиса, а другой сверху — из Киокака. До этих событий день был
наполнен чудесным ожиданием, а потом становился пустым и скучным. Да
и не только мальчишки, — весь поселок чувствовал это. И сейчас, много
лет спустя, я представляю себе те далекие времена совершенно живо:
белый городок дремлет под утренним летним солнцем; пустынные или
почти пустые улицы; один-два приказчика сидят у дверей лавок на Уотер-
стрит; их плетеные стулья прислонены к стене, подбородки опущены на
грудь, шляпы нахлобучены. Они спят, а около них лежат грудой стружки с
палочек: ясно видно, какая работа утомила их; свинья с выводком поросят
бродит по тротуару и с успехом промышляет арбузными корками и
семечками; небольшие штабеля товаров одиноко лежат у края пристани,
кучи полозьев для спуска грузов на пароходы навалены у откоса
выложенного камнем причала, и в тени их спит вонючий городской
пьяница. Несколько плотов стоят здесь же, но некому слушать, как мирно
плещутся о них волны. Огромная Миссисипи, величавая, великолепная
Миссисипи, в милю шириной, катит свои воды, сверкая на солнце; на
другом берегу — густой лес. Два мыса — и сверху и снизу по течению —
замыкают зеркало реки, превращая ее в озеро, тихое, сверкающее и
пустынное. Но вот над одним из отдаленных мысов появляется струйка
темного дыма; тотчас же негр-возчик, знаменитый своим острым зрением
и громовым голосом, подымает крик: «Пароход иде-еет!» — и все
меняется! Городской пьяница начинает шевелиться, приказчики
просыпаются, разносится дпкий грохот тележек, из каждой лавки, из
каждого дома высыпают люди, и мертвый город вмиг оживает и приходит
в движение. Подводы, тележки, мужчины, мальчишки несутся со всех
концов к общему центру — к пристани. И, собравшись там, все
всматриваются в приближающееся судно, будто это чудо, которое они
видят впервые. И действительно, на пароход приятно смотреть. Длинный и
остроносый, он изящен и аккуратен. У него две высокие вычурные трубы,
и между ними висит золоченая эмблема. Нарядная лоцманская рубка, вся
застекленная, с золочеными украшениями, возвышается за ними над
верхней палубой. Кожухи над колесами пышно расписаны, и золотые лучи
расходятся над названием парохода. Все три палубы окружены белыми
чистыми поручнями; гордо вьется флаг на флагштоке; двери топок
открыты, и из них бойко пышет пламя. На верхней палубе черно от
пассажиров; капитан стоит у большого колокола, спокойный и
внушительный, предмет всеобщей зависти; из труб валят, расплываясь,
огромные клубы черного-пречерного дыма — нарочитая роскошь,
достигаемая посредством нескольких поленьев смолистой сосны,
подброшенных в топку перед самым приходом в город; команда собралась
на баке, широкие сходни выступают далеко за борт, и палубный матрос, на
зависть всем, живописно стоит на самом их конце, держа свернутый канат.
Пар с визгом устремляется через предохранительный клапан; капитан
поднимает руку, колокол звонит, колеса останавливаются, затем дают
задний ход, пеной взбивая воду, и пароход замирает у пристани. Сразу
начинается та суматоха, которая бывает, когда высадка и посадка, погрузка
и выгрузка производятся одновременно. А каким ревом, какой руганью
помогают матросы этой суматохе! Через десять минут пароход опять в
пути, флаг спущен, и черный дым не валит из труб. Еще десять минут — и
город затихает, а городской пьяница снова крепко засыпает у груды
полозьев.
"
«Жизнь на Миссисипи» Марк Твен.
yaplakal.com