"Господи, укрепи руку мою!"

Господи укрепи руку вашу !!Спасибо

Сильно и проницательно.

Размещено через приложение ЯПлакалъ

Мощно написано. Повезло бабе. Повезло хирургу, ассистентам, с кровью повезло, рука не дрогнула, артерия не порвалась, мотор не встал, цепь совпадений.... Боюсь врачей.

Чушь полнейшая.

на одном дыхании

Спасибо вам, настоящие хирурги! Один хирург армянин мне жизнь спас, удалив аппендицит. Низкий поклон вам!

ЧЕЛОВЕЧИЩЕ!!!!!!!!!

Сильно описано, как будто сам за эту злосчастную опухоль подержался.

У меня весь живот разрезан. Панкреонекроз. Операция и 3 ревизии потом. Мой хирург Краснов Борис Аркадьевич и Заруцкая Надежда Васильевна 6 часов там копались. Теперь как мать и отец мне. До сих пор помню свои слова перед наркозом. "Всё будет хорошо".....Эти люди реально от бога.

Во-во, люди думают, что он сразу после операции этот рассказ опубликовал . Про бога вспомнил, потому что с возрастом люди становятся религиозными. И, видимо, ситуация тогда требовала рисковать.

А только ли в ответственности дело? Пару лет назад девочка умерла, вызов по скорой, поехала педиатр. Заехали бензином заправиться, туда сюда, ехали 45 минут вместо 15-20, пробок у нас тут нет, если что. Потом оказалось что надо было резать горло ребёнку экстренно (по простонародному выражаясь), а педиатр тупо не умела, не довезли. Суд, туда сюда, условно вроде дали...
Чем-то напомнило случай из кино "Аритмия", где врач скорой девочку после удара током "запускал", тоже резать надо было... но там не не умел, там ответственность как бы.

в 97 с томографией было еще не очень

Уффф,аж дыхание перехватило,триллер прямо таки.Врач от бога,побольше бы таких.А мог бы испугаться ответственности,зашить и отправить домой умирать,а сам пошел бы пить чай.Очень хороший рассказ !!!!

из первоисточника )

знаю я таких хирургов, что против воли господа идут. Кстати, Гундяев - хирург.

хотел было выдать гневные строки о том, какого хрена не послали на узи и томографию, потом глянул- записки 97 года...

Пойду покурю

Размещено через приложение ЯПлакалъ

надеюсь что нет :) анесты херургов и так не очень то жалуют, а если выяснится что цирюльник ещё и боженьке молитвы читает что бы руку ему укрепило то ему вообще пиздец. пусть анатомию читает топографическую и на свиных потрохах руки тренирует.

Раньше было такое, да.
Сейчас перчатки стерильные.

оказалось что показалось. по всем канонам любое медицинское вмешательство может делать тот кто его делать умеет. потому в протоколах трахеотомия и не прописана - не умеют её делать большинство врачей. умеешь трахеостомы накладывать - вперёд. не умеешь - от тебя этого и не ждут. это в кино на барной стойке можно ручку в горло засунуть, полив сверху вискарём. на деле без практики максимум что сделаешь это прикончишь пациента и сядешь за это

даже в нашем городе в 97 был и КТ и магнит и уж тем более УЗИ. на субординатуре был выебан куратором за то что не знал в чём плотность тканей измеряется на МРТ. пришлось поехать в областную больницу и выяснять. это 2000-ый год и к тому времени МРТ там подавно стоял...

Первая реакция - это невероятно круто! Вот прям невероятное уважение, потому как и написано всё очень доходчиво, и эмоции переданы. У меня у самого мама в больничку поехала небольшую кисточку убрать, а после вскрытия там врачей ждал сюрприз на дополнительные 3 часа. Но когда начинаешь вдумываться над описанной ситуацией, то в голову лезет вопрос: зачем такой риск? По-началу то вопрос был лишь в том, что вскрыли пациентку и не осилили, а обратно зашить - "совесть не позволяет". У меня мама поехала к вот подобному врачу из рассказа и он, в целом, был готов ко многому, т.к. своя территория, свои инструменты, своё отделение. А тут... Куда-то прилетел, крови нет, инструмента нет - да щас я эту опухоль! И ведь никакой спешки то тут не было - просто "совесть не позволяла" зашить обратно и подготовится, т.к. по повествованию, он многое увидел до начала отделения и для надёжности, хотя бы, кровь бы подготовили, ножницы нормальные. Да, потом в конце, прочитав 1997, тут понимаешь, что тогда по-другому то особо и не работали. Не то чтобы сейчас изменилась ситуация с обеспечением в общедоступных больницах, спустя 20 лет, но вот однозначно ситуация изменилась в сторону принятия взвешенных решений, а не на эмоциях и "совести"! Никто риски на себя брать не хочет, но, в рассказе, совесть им не позволяет зашивать обратно. Да, 97й год и тогда ещё так, возможно, и было, но как потом с совестью дружить, когда из-за неё могла пациентка умереть? Почему совесть позволила им вести операцию без плана Б? Спустя 3 часа они приняли решение перекинуть ответственность на другого, совесть и трезвый рассудок которого тоже позволили начинать эту авантюру. Безусловно, если бы не было авантюристов, то и не было бы Героев, а та ситуация, что тут описана, вполне соответствует этому, но, повторюсь, это было не на войне и не под пулями - бросаться на амбразуру ради спасения совести асистентов... ну такое себе. Думаю, если бы пациентка умерла, то оценки действиям были бы тут уже совсем другие, а результат здесь обязан огромно доли везения, т.к. даже от этого врача некоторые жизненоважные моменты уже не зависели.

Решительность и самоотверженность в профессии- это очень хорошо. Я, конечно, не врач и может, чего-то не понимаю. Но зачем было так рисковать? Ну столкнулись с непредвиденным обстоятельством- заштопали обратно, подготовились и через неделю сделали новый заход уже во всеоружии, зная врага в лицо. С меньшими рисками.

Сильно...

Размещено через приложение ЯПлакалъ

Приезжаю, захожу в операционную. Сразу же узнаю, что лидер этого отделения, опытная заведующая, в трудовом отпуске. Оперируют ее ученицы. Брюшная полость вскрыта небольшим поперечным разрезом. Женщина молодая, разрез косметический, когда делали этот разрез, думали, что встретят маленькую кисту яичника, а обнаружили большую забрюшинную опухоль, которая глубоко уходит в малый таз. И вот они стоят над раскрытым животом. Зашить — совесть не позволяет, выделить опухоль — тоже боятся: зона очень опасная и совершенно им не знакомая. Ни туда, ни сюда. Тупик. И длится эта история уже 3 часа!

Все напряженно смотрят на меня, ждут выхода. Я должен их успокоить и ободрить своим видом, поэтому улыбаюсь и разговариваю очень легко и раскованно. Вскрываю брюшину над опухолью и вхожу в забрюшинную область. Опухоль скверная, плотная, почти неподвижная, уходит глубоко в таз, куда глазом не проникнешь, а только на ощупь. Можно или нельзя убрать эту опухоль — сразу не скажешь, нужно начать, а там видно будет. Очень глубоко, очень тесно и очень темно. А рядом жизненно важные органы и магистральные кровеносные сосуды. Отделяю верхний полюс от общей подвздошной артерии.

Самая легкая часть операции, не очень глубоко, и стенка у артерии плотная, ранить ее непросто. Получается даже красиво, элегантно, немного «на публику». Но результат неожиданный. От зрелища пульсирующей артерии у моих ассистентов начинается истерика. Им кажется, что мы влезли в какую-то страшную яму, откуда выхода нет. Сказываются три часа предыдущего напряжения. Гинеколог стоит напротив, глаза ее расширены. Она кричит: «Хватит! Остановитесь! Сейчас будет кровотечение!». Она хватает меня за руки, выталкивает из раны. И все время кричит. Ее истерика заразительна. В операционной много народу. Врачи и сестры здесь, даже санитарки пришли. И от ее пронзительного крика они начинают закипать. Все рушится.

Меня охватывает бешенство. «Замолчи, — говорю я ей, — закрой рот! Тра-та-та-та!!!» Она действительно замолкает. Пожилая операционная сестра вдруг бормочет скороговоркой: «Слава Богу! Слава Богу! Мужчиной запахло, мужчиной запахло! Такие слова услышали, такие слова… Все хорошо, Все хорошо! Все хорошо!». И они успокоились. Поверили.

Идем дальше и глубже. Нужны длинные ножницы, но их нет, а теми коротышками, что мне дали, работать на глубине нельзя. Собственные руки заслоняют поле зрения, совсем ничего не видно. К тому же у этих ножниц бранши расходятся, кончики не соединяются. Деликатного движения не сделаешь (и это здесь, в таком тесном пространстве). Запаса крови тоже нет. Ассистенты валятся с ног и ничего не понимают. И опять говорят умоляюще, наперебой, но уже без истерики, убедительно: возьмите кусочек и уходите. Крови нет, инструментов нет, мы вам плохие помощники, вы ж видите, куда попали. А если кровотечение, если умрет?

В это время я как раз отделяю мочеточник, который плотно спаялся с нижней поверхностью опухоли. По миллиметру, по сантиметру, во тьме. Пот на лбу, на спине, по ногам, напряжение адское. Мочеточник отделен. Еще глубже опухоль припаялась к внебрюшинной части прямой кишки. Здесь только на ощупь. Ножницы нужны, нормальные ножницы! Режу погаными коротышками. Заставляю одну ассистентку надеть резиновую перчатку и засунуть палец больной в прямую кишку. Своим пальцем нащупываю со стороны брюха ее палец и режу по пальцу. И все время основаниями ножниц — широким, безобразным и опасным движением.

Опухоль от прямой кишки все же отделил. Только больной хуже, скоро пять часов на столе с раскрытым животом. Давление падает, пульс частит. А крови на станции переливания НЕТ. Почему нет крови на станции переливания крови? Я кричу куда-то в пространство, чтобы немедленно привезли, чтобы свои вены вскрыли и чтобы кровь была сей момент, немедленно! «Уже поехали», — говорят.

А пока перелить нечего. Нельзя допустить кровотечения, ни в коем случае: потеряем больную. А место проклятое, кровоточивое — малый таз. Все, что было до сих пор, — не самое трудное. Вот теперь я подошел к ужасному. Опухоль впаялась в нижнюю стенку внутренней тазовой вены. Вена лежит в костном желобе, и если ее стенка надорвется — разрыв легко уйдет в глубину желоба, там не ушьешь. Впрочем, мне об этом и думать не надо. Опухоль почти у меня в руках, ассистенты успокоились, самого страшного они не видят. Тяжелый грубый булыжник висит на тонкой венозной стенке. Теперь булыжник освобожден сверху, и снизу, и сбоку. Одним случайным движением своим он может потянуть и надорвать вену.

Но главная опасность — это я сам и мои поганые ножницы. Лезу пальцем впереди булыжника — в преисподнюю, во тьму, чтобы как-то выделить тупо передний полюс и чуть вытянуть опухоль на себя — из тьмы на свет. Так. Кажется, поддается, сдвигается. Что-то уже видно. И в это мгновение — жуткий хлюпающий звук: хлынула кровь из глубины малого таза. Кровотечение!!!

Отчаянно кричат ассистенты, а я хватаю салфетку и туго запихиваю ее туда, в глубину, откуда течет. Давлю пальцем! Останавливаю, но это временно — пока давлю, пока салфетка там. А крови нет, заместить ее нечем. Нужно обдумать, что делать, оценить обстановку, найти выход, какое-то решение.

И тут мне становится ясно, что я в ловушке. Выхода нет никакого. Чтобы остановить кровотечение, нужно убрать опухоль, за ней ничего не видно. Откуда течет? А убрать ее невозможно. Границу между стенкой вены и проклятым булыжником не вижу. Это здесь наверху еще что-то видно. А там, глубже, во тьме? И ножницы-коротышки, и бранши не сходятся. Нежного, крошечного надреза не будет. Крах, умрет женщина.

Вихрем и воем несется в голове: «Зачем я это сделал? Куда залез!? Просили же не лезть. Доигрался, доумничался!». А кровь, хоть и не шибко, из-под зажатой салфетки подтекает. Заместить нечем, умирает молодая красивая женщина. Быстро надо найти лазейку, быстро — время уходит. Где щелка в ловушке? Какой ход шахматный? Хирургическое решение — быстрое, четкое, рискованное, любое! А его нет! НЕТ!

И тогда горячая тяжелая волна бьет изнутри в голову; подбородок запрокидывается, задирается голова через потолок — вверх, ввысь, и слова странные, незнакомые, вырываются из пораженной души: «Господи, укрепи мою руку! Дай разума мне! Дай!!!». И что-то дунуло Оттуда. Второе дыхание? Тело сухое и бодрое, мысль свежая, острая и глаза на кончиках пальцев. И абсолютная уверенность, что сейчас все сделаю, не знаю как, но я — хозяин положения, все ясно. И пошел быстро, легко. Выделяю вену из опухоли. Само идет! Гладко, чисто, как по лекалу. Все. Опухоль у меня на ладони. Кровотечение остановлено.

Тут и кровь привезли. Совсем хорошо. Я им говорю: «Чего орали? Видите, все нормально кончилось». А те благоговеют. Тащат спирт (я сильно ругался, такие и пьют здорово). Только я не пью. Они опять рады.

Больная проснулась. Я наклоняюсь к ней и капаю слезами на ее лицо.

Эмиль Айзенштрак. "Диспансер: Страсти и покаяния главного врача" (1997)

Размещено через приложение ЯПлакалъ