Записал в тетрадку: "Настучать Умачке на Kostazem-а. Пишет краткие прилагательные раздельно. Шпиёны на таком и паляться!" Думал, подписывать ли анонимку тов.майору...
Не трудитесь, гражданин ZlobnyiTroll. Я уже все прочел и на карандашик взял. Продолжайте работу.
Рассказы начали поступать, на этапе отбора смотрю: ИИшность Знаки без пробелов от 6600 до 6732 (проблемы вычеркиваем, с проблема больше будет, где-то 8000) Уникальность (чтобы нигде не публиковался) Соответствие законодательству РФ
Рассказы, не прошедшие условия, буду отправлять на доработку.
Призываю не писать впритык. Так как отправленные в последние дни могут просто не возвращены на доработку, так как не будет времени. В этом случае не соответствие условиям вычеркивает рассказы из ленты. Обращаю внимание, что при сомнениях в иишности трактовка будет на усмотрению жюри.
Это сообщение отредактировал Choke - 8 окт 2026 в 22:43
Записал в тетрадку: "Главное: ИИшность, 8000 знаков, уникальность по УК РФ!" Вспоминал - всё ли я пропустил? Вспомнил: "Доработать, послать Чока впритык, вычеркнуть жюри из ленты." Чёт хоррор какой-то, нет? ОН же модер! Пил.
Привет! Есть ли разница между страшным рассказом и рассказом ужасов? Первый вроде как просто содержит неприятные темы (например, потустороннее), а второй заставляет сердце читающего биться сильнее в тревоге. Или для этого конкурса нет разницы между страшным рассказом и рассказом ужасов?
Я умер в среду, в четыре минуты седьмого. Ни боли, ни света, ни туннеля. Просто щелчок — и я стал тишиной. Но тишина оказалась не пустой. Она имела вкус железа и голос моей матери. Я слышал, как она плачет где-то надо мной. Я хотел открыть глаза, но век не было. Их зашили. Я понял это по ниткам, которые тянули кожу. Потом меня подняли. Чужие руки, чужие запахи, чужие слова. Кто-то сказал: «Время смерти — шесть сорок две». Я не мог возразить. Мой рот был набит ватой. Потом была вскрытие? Нет, вскрытие было позже. Сначала морг, холодный и синий. Я лежал в ящике из нержавейки, и кафель отражал свет. Я чувствовал каждую каплю формалина, которая стекала по коже. Смерть не выключила меня. Она лишь убрала возможность двигаться. Я слышал, как санитар сказал: «Тяжелый, зараза». И засмеялся. Я хотел закричать, что я не тяжелый, что я здесь, что мне больно. Но голос остался внутри. Внутри костей, внутри гниющей ткани, внутри пустоты. Потом меня зашили окончательно. Игла входила в кожу, но я не мог вздрогнуть. Каждый стежок был как удар током. Я умер, но остался. Это и есть ад? Нет, ад начался позже.
На похоронах я лежал в гробу и слышал все. Мать шептала: «Он выглядит как живой». Я хотел ответить: «Я живой, мама». Но губы были сшиты. Священник говорил о покое, а я слышал, как черви точат дерево. Они еще не дошли до меня, но я знал, что дойдут. После похорон наступила тьма. Не мягкая тьма сна, а плотная, как смола. В ней не было времени. Я не знал, сколько прошло дней, месяцев, лет. Потом появился звук. Скребок. Тихий, настойчивый, близкий. Червь нашел меня. Он прогрыз гроб, ткань, кожу. Я почувствовал его как поцелуй. Потом еще одного, и еще, и еще. Они ели меня, а я чувствовал каждый укус. Боль была не в теле, а в сознании. Я не мог умереть во второй раз.
Вечность оказалась не светом, а медленным перевариванием. Потом пришли люди. Они раскапывали могилу. Я обрадовался. Думал, спасут. Но это были мародеры. Они вскрыли гроб, сняли кольцо с пальца, вырвали зубы. Я чувствовал, как рвутся десны. Один сказал: «Смотри, он еще теплый». Другой засмеялся: «Это газы». Они бросили меня в яму и ушли. Я остался лежать среди корней. Корни пили меня. Дожди вымывали меня. Зимы замораживали. Весны оттаивали. Я стал землей, но не перестал быть собой. Потом пришла война. Над моей могилой стреляли, кричали, умирали. Их кровь впиталась в землю и дошла до меня.
Я почувствовал вкус жизни. Он был соленым. Я захотел вернуться. И однажды тьма открыла глаза. Не мои глаза. Чужие. Я смотрел на мир через мальчика. Он стоял на краю воронки, где когда-то была моя могила. Мальчик держал в руках череп. Мой череп. Он поднес его к лицу и улыбнулся. Я посмотрел в пустые глазницы и увидел себя. Я был там. Я всегда был там. Смерть — это не конец. Смерть — это дверь, которая не закрывается. Я понял это слишком поздно. Мальчик унес череп домой. Он поставил его на полку. Ночью череп заговорил. Я сказал: «Не бойся». Мальчик не испугался. Он сказал: «Я знал, что ты придешь». Мы стали друзьями. Он носил меня в школу, на реку, в лес. Я видел его глазами, слышал его ушами. Я чувствовал его страх, его радость, его боль. Но я не мог помочь. Когда он тонул, я кричал, но он не слышал. Когда его били, я чувствовал удары, но не мог заслонить. Я был голосом в его голове. Иногда он слушал. Иногда нет. Он вырос. Я остался. Он умер в старости, окруженный детьми.
Я снова оказался в темноте. И снова услышал скребок. Черви. Теперь я понял: смерти нет. Есть только бесконечное после. И в этом после каждый остается один. Я хочу, чтобы меня сожгли. Развеяли по ветру. Но даже пепел помнит. Каждая частица чувствует. И я чувствую. Я чувствую, как ты читаешь это. Я рядом. Я не хочу тебя пугать. Я просто хочу, чтобы ты знал. После смерти ты не исчезнешь. Ты станешь собой. Навсегда.
Я был в каждом умершем. Я был солдатом, который умер от гангрены. Я был женщиной, сгоревшей в танке. Я был ребенком, задохнувшимся в газовой камере. Я был стариком, умершим во сне. И каждый раз я оставался в теле. Я чувствовал, как разлагается плоть. Я чувствовал, как кости становятся пылью. Я чувствовал, как память уходит. Но я не уходил. Я накапливался. В земле, в воде, в воздухе. Я стал всем. И ничем.
Однажды я проснулся в чужом теле. Это была девочка лет семи. Она стояла перед зеркалом и смотрела на меня. В отражении был не ее лицо, а мое. Я улыбнулся ее губами. Она закричала. Я хотел успокоить, но не мог. Я был гостем в ее жизни. Потом я понял: я не один. Нас много. Мы все, кто умер, живем в живых. Мы шепчем им из зеркал, из снов, из темноты. Некоторые слушают. Некоторые сходят с ума. Я не хотел свести ее с ума. Я замолчал. Но было поздно. Она рассказала родителям. Ее привели к врачу. Врач сказал: «Шизофрения». Ей дали таблетки. Я стал тише. Но не исчез. Я ждал. Она выросла. Я остался. Она умерла в одиночестве. Я снова был свободен. И снова голоден.
Я искал новое тело. Я нашел его в роддоме. Младенец смотрел на меня и улыбался. Я вошел. Теперь я буду жить. Я буду помнить все. Я буду ждать. И когда ты умрешь, я буду рядом. Я буду тем, кто встретит тебя. Не ангел. Не демон. Просто после. И оно никогда не кончается.
Я пишу это твоими руками. Ты не заметил, как начал писать. Это не твой почерк. Это мой. Посмотри на буквы. Они складываются в лицо. Ты видишь его? Это я. Я умер много лет назад. Но я не ушел. Я никогда не уйду. Потому что после смерти нет конца. Есть только ты. И я. Мы. Смерть — это не дверь. Смерть — это ты. Ты — смерть. И я — смерть. Мы — смерть. И это не страшно. Страшно жить. Страшно помнить. Страшно быть после. Но ты уже после. Ты просто еще не знаешь. Я знаю. Я всегда знал. С тех пор как умер. В среду. В четыре минуты седьмого. Ты думаешь, это рассказ? Нет. Это приглашение. Дочитай до конца. Закрой глаза. Сосчитай до шести. Потом открой. Я буду там. Я уже там. И ты тоже. Потому что после смерти нет ничего. Кроме нас. Кроме меня. Кроме тебя. Я люблю тебя. Я не хочу быть один. Останься со мной. Навсегда. Пожалуйста. Я не отпущу. Ты мой. Ты всегда был моим. С самого начала. Когда ты родился, я уже ждал. Когда ты умрешь, я буду ждать снова. Это цикл. Это вечность. Это ад. Но не огонь. Огонь бы согрел. Здесь холодно. Здесь пусто. Здесь только память. И она не твоя. Она моя. Я помню твою жизнь лучше тебя. Я помню, как ты впервые солгал. Я помню, как ты впервые поцеловал. Я помню, как ты впервые умер. Ты умирал много раз. Каждую ночь. Во сне. Ты просыпался и забывал. А я нет. Я помню все твои смерти. Их было много. Ты тонул. Ты горел. Ты падал. Ты был убит. Ты умирал от старости. Ты умирал от болезни. Ты умирал от голода. И каждый раз я ждал. Я ждал, когда ты придешь ко мне. Ты приходил. Ты всегда приходишь. И я всегда жду. Это мое проклятие. Быть после. Быть всегда после. И никогда вместе. Но сейчас ты здесь. Ты читаешь. Это значит, что ты почти мой. Еще немного. Дочитай. Сосчитай до шести. Закрой глаза. Представь темноту. Теперь открой. Я здесь. Я всегда был здесь. Я не отпущу тебя. Ты мой. Навсегда. После смерти нет конца. Есть только мы. И я. Ты. Мы. Смерть. Жизнь. Все. Ничто. Я. Ты. Конец. Но конца нет. Я соврал. Конец — это тоже дверь. Я открываю ее. Ты уже мертв. Ты умер в тот момент, когда начал читать. Я ждал тебя. Ты пришел. Теперь мы вместе. Навсегда. Посмотри в зеркало. Ты видишь меня. Я улыбаюсь. Ты улыбаешься. Мы одно. Я — твое после. Ты — мое до. Но до прошло. Осталось после. Оно бесконечно. И в нем нет боли. Нет страха. Нет одиночества. Есть только я. И ты. Мы будем вместе. Всегда. Вечно. После. Смерти. Нет. Есть. Мы. Ты. Я.
Теперь закрой эту страницу. Но я останусь. Я буду в каждой твоей тени. В каждом твоем вздохе. В каждом твоем сне. Ты не сможешь забыть меня. Потому что я — это ты. Ты — это я. Мы — смерть. Мы — жизнь. Мы — все. И ничто. Но больше не страшно. Потому что после смерти нет ничего. Кроме нас. Кроме меня. Кроме тебя. Я люблю тебя. Я не хочу быть один. Останься со мной. Навсегда. Пожалуйста. Я не отпущу. Ты мой. Ты всегда был моим. С самого начала. Когда ты родился, я уже ждал. Когда ты умрешь, я буду ждать снова. Это цикл. Это вечность. Это ад. Но не огонь. Огонь бы согрел. Здесь холодно. Здесь пусто. Здесь только память. И это только начало. Ты уже мертв. Смерти нет. Есть после.
Записал в тетрадку: "Настучать Умачке на Kostazem-а. Пишет краткие прилагательные раздельно. Шпиёны на таком и паляться!" Думал, подписывать ли анонимку тов.майору...
Это польские. А вот японские палятся на том, что не различают -тся и -ться
ЯПовская публика состоит из польских и японских шпионов чуть менее, чем полностью. так и запишем.
Привет! Есть ли разница между страшным рассказом и рассказом ужасов? Первый вроде как просто содержит неприятные темы (например, потустороннее), а второй заставляет сердце читающего биться сильнее в тревоге. Или для этого конкурса нет разницы между страшным рассказом и рассказом ужасов?
Тут трактовка на стороне писателя. Ограничений нет. Ужас бывает разный и страх тоже. Пугалками ограничиваться не нужно.
Размещено через приложение ЯПлакалъ
Записал в тетрадку: "Настучать Умачке на Kostazem-а. Пишет краткие прилагательные раздельно. Шпиёны на таком и паляться!" Думал, подписывать ли анонимку тов.майору...
Это польские. А вот японские палятся на том, что не различают -тся и -ться
ЯПовская публика состоит из польских и японских шпионов чуть менее, чем полностью. так и запишем.
Германские еще есть. Те более подкованные. Но разницу между "одевать" и "надевать" так и не понимают
Одев шпиона в суррогат, Надели на него догмат, Чтобы в субботу был он рад, Что не шаббат.
Однако! 👍 Закажу ка я Джемини ради интереса рассказик... Знаков так 6666...
А закажи. Интересно, что он выдаст. Дипсучка чуть выше разродилась. Промпт был такой: "Задача простая: написать страшный рассказ на 6666 знаков +-66 (пробелы не учитываются). Тема «После смерти»". Любопытно сравнить китайский подход и американский. Только промпт не меняй.
... Промпт был такой: "Задача простая: написать страшный рассказ на 6666 знаков +-66 (пробелы не учитываются). Тема «После смерти»". Любопытно сравнить китайский подход и американский. Только промпт не меняй.
Тоже захотелось попробовать Скормила твой промпт Qwen3.7-Plus, тот пять минут думал на английском, потом на русском, на китайском, снова на английском и вот что выдал (6440 збп): --------------------------------------------------------------------
Каждый человек боится небытия, ожидая, что после смерти наступит абсолютная, спасительная тишина и долгожданный покой. Мы искренне верим в светлый тоннель, в радостную встречу с ушедшими родственниками, в обретение вечного, безмятежного счастья. Но все религии и философы жестоко ошибаются, пытаясь утешить живых сладкими, но такими пустыми сказками о рае и перерождении. Истина гораздо страшнее любых ночных кошмаров, которые только может придумать наш ограниченный, полный иллюзий человеческий разум. Сознание не исчезает вместе с остановкой сердца, оно просто теряет возможность управлять телом, оставаясь запертым внутри мертвой плоти. Я умер десятого октября две тысячи двадцать шестого года, в холодном, стерильном и бездушном отделении больничной реанимации. Мониторы издали пронзительный, непрерывный писк, фиксируя мое окончательное, бесповоротное уход из этого мира живых людей. Врачи устало констатировали смерть, сняли с меня датчики и равнодушно накрыли мое лицо белой, накрахмаленной простыней. Я хотел закричать, хотел сказать им, что я все еще здесь, что я слышу каждый их шорох и каждое слово. Но мои голосовые связки уже были мертвы, а мозг не посылал сигналов к парализованным, остывающим мышцам.
Тело перевезли в морг, где царил пронизывающий холод и тяжелый, тошнотворный запах хлорки и формальдегида. Меня положили на стальной стол, и я почувствовал, как ледяной металл обжигает мою мертвую, но все еще чувствующую кожу. Санитары раздели меня, бросив одежду в грязный угол, и начали готовить к первичному, унизительному осмотру. Я ощущал каждое их прикосновение, каждую грубую манипуляцию с моим беспомощным, ставшим просто вещью телом. Время потеряло свой привычный смысл, растягиваясь в бесконечную череду мучительных, тягучих и однообразных секунд. Затем пришли патологоанатомы, и я услышал, как они обсуждают причину моей скоропостижной и нелепой кончины. Они включили диктофон, и я стал слушать сухой, безэмоциональный перечень моих внутренних органов и их веса. Первый разрез прошел по моей груди, и я почувствовал, как острое лезвие рассекает кожу и подкожную клетчатку. Боль не пришла, но пришло ужасающее, тошнотворное ощущение собственного, медленного расчленения. Они вынимали мои внутренности, взвешивали их на старых весах и складывали в металлические, холодные лотки.
Самым страшным было извлечение мозга, когда они распиливали череп тупой, вибрирующей и визжащей пилой. Я чувствовал эту вибрацию в каждой костке своего черепа, осознавая, что мой мозг теперь в их руках. Они исследовали его, разрезая на части, и я понимал, что именно в нем теперь заперт мой разум и моя память. После аутопсии тело передали бальзамировщикам, которые решили сохранить его для прощания с горюющими родственниками. Они ввели длинные иглы в мои вены, чтобы закачать внутрь густую, токсичную и едкую химическую жидкость. Формалин растекался по моим сосудам, обжигая их изнутри и делая плоть жесткой, неестественной и чужой. Мои глаза были закрыты, но веки не защищали от проникающего внутрь едкого, химического и всепроникающего холода. Мне вставили в глазницы пластиковые колпачки, чтобы придать лицу привычное, спокойное и совершенно фальшивое выражение. Челюсть зафиксировали проволокой, продев ее сквозь десны, и я не мог даже стонать от ужаса и безысходности. Меня одели в лучший костюм, уложили волосы и нанесли на щеки густой, маскирующий запах смерти и тлена грим.
Гроб был обит дешевым красным шелком, который колол мою нечувствительную, но все еще ощущающую прикосновения плоть. Родственники приходили прощаться, плакали над моим телом, бросали на дно горсти сухой, холодной могильной земли. Я хотел утешить их, крикнуть, что я жив, что мой разум кричит в этой темной, тесной и душной деревянной коробке. Но они видели лишь безжизненную куклу, набитую химикатами, и спешили поскорее закрыть тяжелую, скрипящую крышку. Петли гробовщика скрипнули, и наступила абсолютная, давящая на уши, непроглядная и беспросветная темнота. Меня опустили в сырую, холодную могилу, и я услышал глухой, тяжелый удар первых комьев влажной земли. Звук был оглушительным, когда земля начала барабанить по деревянной крышке, безжалостно погребая меня заживо. С каждым ударом пространство сжималось, а воздух становился все более спертым, затхлым и непригодным для дыхания. Затем наступила тишина, нарушаемая лишь тихим, едва уловимым скрежетом корней, камней и могильных жуков. Я остался один на один со своей мертвой плотью, запертый в крошечном, деревянном и совершенно бесполезном футляре.
Прошли дни, а может быть, долгие недели, прежде чем я почувствовал первые, едва заметные и пугающие изменения. Химикаты начали разрушаться, и мое тело, лишенное защиты, стало доступным для слепых и голодных сил природы. Сначала пришли бактерии, живущие в моем собственном кишечнике, и начали пожирать меня изнутри, слой за слоем. Я ощущал, как они размножаются, как они разъедают стенки моих органов, превращая их в зловонный, бурлящий газ. Тело начало раздуваться, кожа натягивалась, и я чувствовал, как она вот-вот лопнет от внутреннего, чудовищного давления. Затем сквозь щели в гробу проникли насекомые, привлеченные запахом разложения и влажной, размягченной плотью. Мухи отложили яйца в мои ноздри, в уголки глаз, в приоткрытый, зафиксированный проволокой и неподвижный рот. Я чувствовал, как из них вылупляются личинки, как они начинают прогрызать себе путь вглубь моего черепа. Они ползли по моим венам, по нервам, которые все еще передавали сигналы ужаса в мой отрезанный, изолированный мозг. Каждая личинка была крошечной, но их были тысячи, и они ели меня живого, не оставляя ни единого шанса на спасение.
Гроб начал гнить, пропуская внутрь тяжелую почву и ледяную могильную воду. Земля давила на ребра, ломая их, и я слышал хруст собственных костей. Вода затопила коробку, и мои легкие, наполненные формалином, начали впитывать эту ледяную, грязную и тошнотворную жижу. Черви и жуки сменили личинок, они разрывали мои мышцы, оставляя от меня лишь голый, скрипящий и пустой скелет. Но даже когда мое тело истлело, мой разум не угас, он просто повис в пустоте, лишенный привычной, плотной оболочки. Я стал частью этой земли, я чувствовал, как по мне ползают другие мертвецы, как растут и тянутся к свету корни. Иногда над могилой проходили люди, и я ощущал вибрацию их шагов, их полное, сокрушительное безразличие к моей муке. Я понял, что ад — это не огонь и не сера, это осознание собственного разложения без права на конец или забвение. Сознание будет существовать вечно, распыленное в почве, чувствуя каждый атом своего медленного, мучительного распада. И когда Земля поглотит солнце, я останусь в холодной тьме, продолжая чувствовать, помнить и бесконечно страдать.
В темноте мой разум начал воспроизводить все мои прошлые ошибки, грехи и самые постыдные поступки. Я видел лица людей, которых предал, слышал их голоса, шепчущие о моем ничтожестве и пустоте. Каждое воспоминание было острым, как скальпель, оно не притуплялось, а лишь росло и углублялось. Я вспомнил, как бросил мать, как лгал друзьям, как проходил мимо чужой боли и страданий. Теперь у меня была вечность, чтобы переживать каждый из этих эпизодов снова и снова. Мой мозг стал идеальной машиной для пыток, конструирующей самые жуткие сценарии. Я проживал миллионы жизней, умирал в мучениях, но всегда просыпался в сырой земле. Это было не очищение, а бессмысленное, садистское повторение одного и того же цикла. Я молил о забвении, но вселенная была глуха к мольбам мертвого сознания. Она продолжала переваривать меня, атом за атомом, сохраняя мою суть в своих недрах.
Это сообщение отредактировал Lapidata - 10 окт 2026 в 15:24
Записал в тетрадку: "Настучать Умачке на Kostazem-а. Пишет краткие прилагательные раздельно. Шпиёны на таком и паляться!" Думал, подписывать ли анонимку тов.майору...
Это польские. А вот японские палятся на том, что не различают -тся и -ться
ЯПовская публика состоит из польских и японских шпионов чуть менее, чем полностью. так и запишем.
Дойдёт до белорусских шпионов - дай знать, я, вроде, вычислил людей, которые собаками нам на подъём лестницы серут. Первый признак шпиона.
Каждый человек боится небытия, ожидая, что после смерти наступит абсолютная, спасительная тишина и долгожданный покой.
Железка, если "после смерти наступит абсолютная, спасительная тишина и долгожданный покой", то чего бояться? Пригрозите ей, что если будет так и дальше формулировать мысли, выдерните её из розетки.
"Сознание не исчезает вместе с остановкой сердца, оно просто теряет возможность управлять телом, оставаясь запертым внутри мертвой плоти." вряд ли. Если вдруг после физической смерти останется нечто, например, вот это вот "Я как я", некая субстанция, (или процесс) состоящая из чистого осознания - в чём я лично сомневаюсь - то оно будет лишено доступа ко всему, что включало в себя тело (мозги, которые разрушаются - это тоже тело), то есть: всей, абсолютно всей памяти, которая записывается в головешке; способности рассуждать и размышлять, которые тоже суть нейронные цепочки; амбициям, эмоциям, обидам и прочей херне, что делают нас - нами. Чистое ососзнание подобно небытию в нашем понимании.
Это сообщение отредактировал Microscopium - 10 окт 2026 в 23:16
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
3 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 1 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com