"Чтобы не погасло" - рассказ

Рассказ про Ленку – Рыжую Кошку.

Весна в тот год запоздала, но потом началась вдруг – разом, жадно, и чёрный снег, что лежал до самого апреля, буквально за пару дней исчез, оставив после себя грязную землю.

Снег перестал быть белым пару лет назад, когда прекратил работать старый комбинат. Массивные корпуса из красного кирпича – его ещё называли царским, – закрыли, а главный цех переделали в крематорий. После этого в воздухе стало частенько пахнуть больницей, а из низких труб бывшего комбината пошёл чёрный дым, что опускался на посёлок липкой и маркой сажей.

Посёлок назывался не очень оригинально – Заводской. Сколько их таких было: Заводских, Рабочих, Первомайских в огромной стране, пойди сосчитай. Десятки, сотни?

Как пошутил однажды дядя Витя, Ленкин отчим, – бытие определяет название.

Я родился в Заводском. Ладно, нет, – родился я всё-таки в райцентре, но это не так уж и важно, потому как всё моё детство прошло именно в посёлке.

Ленка жила по соседству, через три дома, на самой окраине. Прямоугольник из кривого штакетника, что стоял вокруг их старого дома, двумя сторонами упирался прямо в подлесок. Когда темнело, из Ленкиного окна, что выходило как раз на эту глухую сторону, не было видно ничего – но она иногда открывала шторки, и подолгу всматривалась в темноту, прижавшись лицом к стеклу.

Что Ленка хотела разглядеть там – не знаю. Я спрашивал её об этом, но она только смеялась – мол, ты всё равно не поймешь.

«Вот представь», – однажды всё-таки снизошла она, – «ты смотришь, смотришь, боишься моргнуть лишнего, а там вдруг раз – огонёк мелькнул, а ты в это время смотрел и не пропустил. Здорово же?»

«Нет», – честно ответил я, – «Шугано как-то. Какой огонёк, там же лес».

Ленка захохотала, назвала меня трусом, но не обидно, а так, шуточно. Больше я её об этом не спрашивал.

Ленка всегда была странная.

Но это я понимаю сейчас, а тогда – тогда она была для меня одним из самых близких людей, и, кажется, не могло быть по-другому: соседские дети одного возраста практически обречены на дружбу.

Бытие определяет не только название, но и окружение. Так мог бы сказать дядя Витя, Ленкин отчим. Он обожал цитаты; часто даже не помнил точно, но всё время сыпал изречениями такого рода, перекраивая на свой лад, – особенно в те дни, когда был нетрезв.

Дядя Витя работал кочегаром в крематории. Сам он не любил этого слова и называл себя оператором ритуального комплекса, – наверное, именно так было записано в его трудовой. До этого, на комбинате, он был каким-то инженером, но в то время – в последнее десятилетие уходящего века, – жизнь не предоставляла особого выбора, как и многим другим людям.

Много пить дядя Витя начал аккурат после закрытия комбината. А в последнее время – в последний год, – он был пьян практически перманентно, каким-то чудом не срываясь в запой и исправно выходя на работу.

Ровно год назад у Ленки умерла мать. Да, рано, – но женщины из химцеха никогда не могли похвастаться особым долголетием в Заводском. Ленкина мать – тётя Рита, сгорела быстро, за несколько месяцев: химия не смогла победить химию.

Наверное, можно сказать, что бытие определяет вообще всё.



***



Привет, Лена.
Нет, не так.
Ты всё-таки будешь совсем взрослой, когда станешь читать это письмо. Поэтому я начну по-другому.
Здравствуй, Елена.
Вот так будет правильнее.
Я отдам тебе это письмо на твое шестнадцатилетие. Сейчас, когда ты читаешь его, хочу сказать: ты стала взрослым человеком, и можешь дать оценку своим действиям и действиям других людей. Ну, я надеюсь на это.
Не знаю, с чего мне начать.
Я не твой родной отец, но я всегда старался стать им. Пусть у нас не сложились доверительные отношения – знай, я всегда считал и буду считать тебя своей дочерью, что бы ни случилось.
Не кривись, я знаю, какое у тебя сейчас лицо.
Это не просто красивые слова. Я и впрямь так чувствую, верю в это…



***



Лизка – крыса.

Обыкновенная чёрная декоративная крыса. Ленка наныла у матери Лизку, – мелкого пугливого крысёнка, – на свой день рождения, три года назад, и с той поры практически не расставалась с нею. Крыса каталась на плече, ездила в кармане, и даже начала посещать школу в Ленкиной потрёпанной сумке. Правда, продолжалось это недолго: однажды непоседливая Лизка сбежала на уроке истории и до полусмерти напугала нашу классную, Клавдию Степановну – Степаниду – и с тех пор послушно сидела взаперти у Ленки в комнате всё время, пока та была на уроках.

Клетки у Лизки никогда не было.

Лизка стала Лизкой потому, что с самого своего крысиного детства любила сидеть на руках и тщательно, с упорством вылизывать пальцы человека. Дядя Витя объяснил, что Лизка так ищет мельчайшие солевые кристаллики, что остаются у нас на руках от пота, и слизывает их, но Ленке было плевать на всякие там объяснения – для неё Лизка была просто живой душой, которая без ума от тебя и которую обязательно нужно любить тебе. И, стоит признать, что именно пальцы Ленки Лизка вылизывала просто с каким-то остервенением.

Мне всегда казалось, что Ленка и Лизка были чем-то похожи друг на друга.

Ленка была тощей и мелкой девчонкой, с некрасивым – ну как некрасивым, скорее обычным, самым заурядным, – лицом, рыжая, с обязательными веснушками. По бокам головы обычно болтались две жиденьких косички; да её мать даже называла их сообразно – крысиные хвостики, – когда пыталась с помощью бантов придать им хоть какой-то объем.

А ещё Ленка всегда была чем-то увлечена.

Она собирала то марки, то спичечные этикетки, временами клеила какие-то модели из старых журналов, училась шить, вязать, выпиливать лобзиком, выжигать на деревяшках, а иногда просто начинала читать запоем книги.

Впрочем, надолго её никогда не хватало. Она загоралась чем-то резко, разом, как спичка и тут же, буквально через несколько недель, а то и дней, так же резко переключалась на что-то другое. Иногда меня подхватывало этим вихрем, затягивало в какое-то новое увлечение, но остановиться мне было куда сложнее.

Спичечные этикетки, кстати, я так и собирал до конца школы.



***



Когда у Ленки похоронили мать, нас в классе собрала Степанида и попросила «быть потактичнее с Леной Свиридовой». Она молча смотрела на стол, рассеяно перебирая руками бумажки, словно никак не могла найти что-то важное, а мы дружно сидели, притихшие и настороженные, и не особо понимали, как это – потактичнее.

А Ленка не изменилась.

Через день после похорон она пришла в школу как ни в чём не бывало, внимательно слушала учителей на уроках, улыбалась на переменах и вела себя точно так же, как и всё время до этого.

Весь класс неделю чувствовал себя неловко – «потактичнее» же! – а потом незаметно всё опять стало как раньше.

Мне кажется, только я заметил, что Ленка стала часто, – пока её никто не видит, – застывать на месте и так стоять несколько минут, задумчиво поглаживая стену в помещении или дерево на улице. И, что интересно, даже неугомонная Лизка в такие моменты у неё на руках успокаивалась, затихала без движения, обхватив лапами палец и словно к чему-то принюхиваясь.

Мне всегда становилось немного не по себе, когда я видел это.

Почему – не знаю.

В ту весну Лизка стала вялой, всё время спала в старом одеяле и даже за своими любимыми семечками – белыми, чуть подсоленными, что продавались за копейки у автовокзала – вылезала с неохотой.

А потом, сразу же после шумных и солнечных майских праздников у неё пошла горлом кровь и она умерла.



***



…давным-давно я прочитал в какой-то книге: «Мёртвым уже всё равно – они ничего не чувствуют. За них чувствуют живые».
Вот, запомнилось. Это же правда. Я думаю, ты тоже знаешь это.
Я вижу, что ты стараешься жить так, будто ничего не было – ни того весеннего дня, ни этой проклятой болезни, ничего.
Но оно всё было, Лена.
Мы оба знаем, что это всё было.
Ты сильная. А я так не могу…


***



– Помнишь, Степанида рассказывала про скандинавов?

Мы с Ленкой сидели на крыльце. Я лениво водил палкой по влажной земле, рисуя что-то бессмысленное.

– Не, – я действительно не помнил.

– Ну, про рай там ихний. Вальхала. Вальгала. Помнишь?

– Не, – повторил я.

– У них павших воинов сжигали на погребальных кострах, и они попадали в рай.

– У нас тоже вон жгут, только всех подряд. Батя твой и жжёт, – я вяло махнул палкой по направлению к трубам бывшего комбината.

– Он мне не батя. Он козлина пьяная.

Я пожал плечами:

– Рая нет.

– Ты откуда знаешь?

– Ну как. Знаю и всё. Это все знают.

Ленка придвинулась ко мне, близко-близко, и горячо выдохнула прямо в ухо:

– Есть!

Налетел ветерок, уже по-весеннему тёплый и одновременно странно пробирающий. Я непроизвольно поёжился, отстранился от Ленки.

Внешне она не изменилась, но глаза у неё после смерти Лизки стали какие-то совсем дикие. Это пугало.



***



Лизку решено было сжечь.

Ленка спрятала крысу в подвал, в холод, терпеливо выждала три дня и потом внезапно озвучила мне план – мы с ней вдвоём, завтра вечером, – как раз воскресенье будет, – идём к крематорию и там устраиваем погребальный костёр.

– Не пойду, – сразу упёрся я. – Комбинашки нас запалят – тебе ничего не будет, а мне накидают.

Заводской пополам делила небольшая речка, которую когда-то давно втиснули в бетонное ложе, и она заилилась, обмелела, превратившись в поселковый зловонный ручей.

Ручей этот стал границей. Справа, в сторону крематория, была территория комбинатских, – комбинашек, как называли их мы, – а по другую сторону, там, где проходила железная дорога и стояла единственная на весь посёлок ТЭЦ, – территория железки.

Комбинашки звали нас чумой. Иногда чумичками. Так повелось, почему – не знаю, может, как намёк на вечно перепачканных в мазуте чумазых мужичков, что обслуживали пути.

Хорошо, что поселковая школа удачно стояла в центре, практически посередине и являлась одним из немногих нейтральных мест в Заводском.

– Трус, – сказала Ленка. Сказала совсем не в шутку – это прозвучало обидно.

– Не тебе ж огребать, – огрызнулся я. – Давай прямо тут костёр сделаем? Или в лесу?

– В лесу, – Ленка протянула насмешливо, – в лесу-у-у! Вот и сиди в своём лесу! Сама схожу.

– Да какая разница, где жечь?

– Вот именно – жечь! Жгут везде, а сжигают в специальных местах! Знаешь, почему? Только из таких мест можно попасть в рай!

– В рай? Кто, Лизка?

– У всех есть место, куда они попадают, ну, после, – уверенно сказала Ленка. – Просто мы не знаем, как оно называется у крыс.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но промолчал. Почему-то в её словах была своя странная логика.

Да и короткое, но хлёсткое слово – трус, – обладает интересной магией, особенно когда тебе его говорит кто-то из близких людей.

В общем, я согласился пойти с Ленкой.

Впрочем, как и всегда.



***



Классе во втором, или в третьем, не помню уже, Ленка где-то услышала, – или вычитала, неважно, – что сороки, не в силах противиться своей вороватой натуре, утаскивают в гнёзда монетки, блестяшки – да всё сверкающее на солнце – и в том числе, драгоценности.

Она так и шептала мне на ухо, делая загадочные глаза: «Драгоценности! Понимаешь? Дра-го-цен-нос-ти!»

Не знаю, сколько гнёзд мы разорили той зимой. Пусть простят нас чёрно-белые птицы, но мы недели две отчаянно и бесстрашно добирались до высоко расположенных охапок из веток, напоминающих неопрятный шар, – сорочьих гнёзд, – и безжалостно потрошили их. Золотая лихорадка, погоня за драгоценностями, – ну кто бы тут устоял?

Повезло Ленке. Она нашла в гнезде брошку – золотистый ромбик, сверкающий камушками, и эта брошка в моих глазах была в тот момент величайшим сокровищем в мире.

Я не могу передать того чувства, когда я взял её в руки, что тряслись мелкой, чуть заметной дрожью. Это был больше чем триумф – я стоял над поверженным городом, чьи руины дымились у меня под ногами; я летел в космическом корабле, а тысячи звёзд послушно сияли в мою честь; я первый – хорошо, хорошо, мы с Ленкой, но всё равно первые, – добрались и теперь водружали флаг на самом-самом северном из всех возможных полюсов.

Это было нечто.

Конечно, потом, чуть позже я вспомнил, что уже видел эту брошку на платье у тёти Риты – матери Ленки – на каком-то празднике.

Но это было неважно.

Я ни разу не упомянул об этом, потому как до сих пор помню Ленкины глаза, что светились чистым счастьем. Мне кажется, в конце концов она и сама поверила, что брошка была добыта у сороки-воровки.



***



…не знаю, для кого я пишу это письмо – для тебя или больше для себя.
Я переписываю его уже по пятому кругу.
Наверное, перепишу ещё не раз.
Письмо я храню в шкафу с вещами Риты. Я знаю, ты туда никогда не заглядываешь.
Хотел бы я, чтобы тебе уже было шестнадцать. Это бы всё упростило.
Прости, что я не смог стать для тебя родным человеком.
Я вижу, с каким презрением ты смотришь на меня. Что ж, поделом. Я сам презираю себя за слабость. Знала бы ты, как это стыдно.
Я не вправе требовать от тебя что-то. Просто прошу, не пускай алкоголь в свою жизнь. Это морок, болото, жадная трясина, которая незаметно, но верно затягивает на самое дно…
Чёрт, звучит как-то слишком фальшиво и вычурно, правда?
Ну вот, я опять вижу будто наяву, как ты презрительно кривишься…



***



Коробка из-под обуви сверкала на солнышке нарядным глянцевым покрытием, удивительно неуместная посреди грязного Ленкиного двора. Она была пятном какой-то другой жизни, – той, что показывают по телевизору, – вызывающе алая, с золотистыми каёмочками по контуру, с размашистой надписью на английском.

Видимо, вопрос был написан у меня на лице.

– Мамкины туфли выходные были, – Ленка сегодня была какая-то хмурая, как-то уж слишком серьёзная.

– Не попадёт тебе?

Ленка скривилась и, помолчав, тихо ответила:

– Да наплевать.

Она села на корточки, поставила коробку на чурбачок, открыла крышку:

– Смотри, как получилось.

Я присел рядом.

Коробка была набита ватой и обрывками мишуры. Вату я опознал сразу, – это ж был самодельный домашний снег: такой ватой закрывали корявую крестовину ёлки на Новый год. Она была украшена сверху цветками первых одуванчиков, а по краям Ленка щедро насыпала семечек.

Посередине, в небольшой ямке, она расположила Лизку.

Крыса лежала на спине в старом кукольном платье голубого цвета и сверкала ярко-красными зубами.

– Красиво? – спросила Ленка. – Я её отмыла, а то она в крови вымазалась – шерсть вся слиплась. А щас – вон какая!

Она обеспокоенно заглянула мне в глаза.

– Или не очень вышло?

Я аккуратно, самым кончиком пальца дотронулся до Лизки.

– А что с зубами у неё? – почему-то я спросил это шёпотом.

– Лаком покрасила, – так же шёпотом ответила Ленка, – они же жёлтые были – торчали некрасиво. С глазами только плохо вышло – видишь, противные какие стали, я закрывала, закрывала – не держатся.

Ленка попыталась расправить крысиные лапы – не вышло, – мягко провела указательным пальцем по голове Лизки.

– Ну так как? Чего молчишь?

– Красиво, – сказал я и задрал голову к небу, туда, куда пялилась мутными глазами крыса в кукольном платье.

Ленка и впрямь была очень странной девчонкой.



***



В то воскресенье моей матери нужно было выйти на послеобеденную смену. Так что к полудню я получил полную свободу с торопливым напутствием – «только не бегай нараспашку, застудишься, по посёлку вон зараза ходит какая-то, у нас на работе половина температурит, и поесть нормально не забудь – суп разогрей, и половики ещё вытряси, в грязи заросло всё».

Конечно, мам, сказал я.

Обедом мне послужил громадный кусище хлеба с прошлогодним вишнёвым вареньем, защитой от холода и заразной температуры была выбрана клетчатая фланелевая рубашка – хоть и старая, но теплая и уютная, половики были успешно проигнорированы и часа в четыре мы с Ленкой уже шагали по нашей улице.

Лизкину коробку она упаковала в болоньевую хозяйственную сумку, большую и громко шелестящую. Туда же мы сунули литровую банку с керосином – Ленка нацедила: у них в сарае стояла старая и удивительно пузатая бочка с тугим латунным краником.

Сумку тащил я.

Ленка шла впереди, молчала и хмурилась. Я попытался было несколько раз завести разговор о каких-то мелочах – лишь бы как-то заполнить эту неуютную тишину, но она то вообще не отвечала, то отвечала невпопад, целиком погрузившись в свои мысли. Вскоре я сдался.

Ленка сегодня почему-то надела поверх платья мамину кофту, – цветом один в один как у цветка чертополоха, – и выглядела очень странно, потому как тётя Рита была женщиной высокой и на Ленке эта кофта смотрелась несуразно: будто огромный яркий мешок накинула.

От тягостного молчания моё настроение с каждым шагом стремительно портилось – поход к комбинашкам, да ещё и в выходной, представлялся всё более сомнительной затеей.

Я переложил в другую руку неудобную сумку, окликнул Ленку. Она не услышала, и мне пришлось догнать её, тронуть за плечо – только тогда она остановилась и обернулась.

– Мож, лучше через пустыри обойдём? – предложил я как можно более безразлично, – словно мне и дела нет, по какой дороге идти, хотя путь по окраине посёлка был в полтора раза длиннее, – и отчаянно надеясь в душе, что она согласится.

Ленка внимательно посмотрела на меня и коротко кивнула:

– Давай.




***



…в зале, под правой задней ножкой дивана, не прибита доска. Там тайник. Железная коробка из-под леденцов.
Я храню там деньги. Меняю на доллары и складываю. Ещё там есть золото, старые коронки.
Это тебе.
Дмитрий Семёныч, ну ты помнишь его – он был моим начальником и на комбинате, платит хорошо.
Лена! Заканчивай школу и уезжай отсюда, тут тебе нечего делать. Хотя бы в райцентр. И учись, обязательно надо учиться, не бросай!
Деньги точно пригодятся…


***



Брюс – неформальный лидер комбинашек.

Он был высоким и худощавым, но худоба та была совсем не подростковая – нескладная, – нет, Брюс больше походил на поджарого хищника, чьё телосложение – залог успешной охоты.

Сколько ему было в тот год – шестнадцать? чуть больше? – он кое-как доучивался в восьмом, медленно двигаясь к обязательному неполному среднему, и на пути этом чувствовал себя вольготно и привольно. Его отец уехал за разбой в места отбывания уже во второй раз, его мать – крикливая и боевая Нюрка-гонщица – процветала, торгуя самогоном, и Брюс давно привык к тому, что связываться с ним особых дураков не было.

Благодаря фамилии у Сергея Брусилина не было шансов не стать Брюсом – фильмы с удивительным азиатом были, как сказали бы сейчас, в тренде среди нового поколения Заводского, а один рубль, что стоил сеанс в видеосалон, был вполне подъёмной суммой для путешествия в мир захватывающих восточных драк.

В поселке многие знали, что Брюс трётся с теми, для кого чужое имущество является чужим лишь по досадному недоразумению; и, скорее всего, то был лишь вопрос времени – когда же Сережка Брусилин бодро отправится по дорожке, протоптанной его отцом.

Бытие определяет, верно?



***



Мы вляпались, когда решили срезать через гаражный кооператив на самой окраине.

Кто ж знал, что там сегодня соберутся все старшие комбинатские?

Нас загнали ловко: умело и деловито, не оставив ни малейшего шанса. И вот теперь мы стояли перед открытым гаражом; несколько пацанов страховали нас с двух сторон; Ленка держала сумку, а я зажимал разбитый нос и старался не капать на рубашку – мне уже сунули пару раз по дороге, для острастки.

А рядом с распахнутыми дверьми гаража расположились Брюс да ещё несколько парней возрастом чуть помладше – около импровизированного столика из нескольких покрышек, покрытых доской с газетой, разложенной в качестве скатёрки.

Брюс возвышался над остальными – он сидел в старом автомобильном кресле, поднятом на ящик, и этот потрёпанный трон смотрелся удивительно уместно.

Взгляд Брюса – цепкий, оценивающий, – пробежался по нашим лицам.

– У Тохи сёдня днюха, – щерясь, сообщил он и сплюнул, – стильно, по-деловому, – а потом продолжил, лениво кивнул на сумку в Ленкиных руках. – Чё, чума, подарок принесли?

Он так же лениво поднялся, подошёл к нам.

От него резко несло алкоголем – на столе виднелась бутылка с самодельным коньяком, кониной, как его называли в Заводском – подкрашенным самогоном.

– Ну показывай, раз принесли, – он неторопливо вытирал руки, словно совсем не интересуясь происходящим.

– Нет, – сказала Ленка. Я знал этот голос, эту упёртую интонацию, и у меня начало ныть в животе.

А Брюс тяжело посмотрел на насупленную Ленку и вдруг неприятно улыбнулся.

– Ты чё, кошка рыжая, совсем потерялась? – тихо сказал он и вдруг, без предупреждения, каким-то резким и неуловимым движением ударил меня ребром ступни в грудь.

Я отлетел, растеряв куда-то весь воздух из лёгких, и тут же свалился на растрескавшийся асфальт от тычка – пацан сбоку помог. От стола одобрительно загудели.

Брюс, красуясь, медленно, – как в фильмах про азиатского тёзку, – согнул всё еще выпрямленную по направлению удара ногу и мягко поставил её на землю.

– Показывай, – повторил он.

Я сел, вытер лицо и поднял голову – Ленка оглянулась на меня, помедлила, а потом молча протянула сумку.

Сам Брюс не шелохнулся, он только щурился, пристально следя за Ленкой. Один из пацанов, что стоял сбоку, взял сумку, пошелестел тканью, достал коробку и услужливо подал Брюсу. Тот взвесил в руках, нахмурился и открыл крышку.

– Чё за херня? – он снова уставился на Ленку.

Она смотрела молча, отчаянно держала взгляд.

– Рыжая, не зли меня, – голос у Брюса вкрадчивый, тихий, обманчиво мягкий.

Я не выдержал:

– Это крыса её. Померла, – и зачем я сказал так, по-стариковски, – померла? – Мы к крематорию, сжечь – там у неё батя работает.

– Как звать? – Брюс даже не посмотрел на меня, так и вцепившись в Ленку взглядом.

– Свиридов, – я с трудом, но сообразил, чьё его имя интересует.

Ленка наконец отвела взгляд, и Брюс удовлетворённо кивнул.

– У Семёныча в бригаде, знаю, – он помолчал, – что ж ты, кошка рыжая, сразу не сказала, чья? К Семёнычу-то мы с уважением.

Он повертел коробку в руках, цыкнул одобрительно:

– А чё, по красоте придумала, хоть и зверь поганый. У меня вот хомяк в детстве был – шустрый, зараза, всё время из банки сбегал, – он сказал это неожиданно почти нормальным голосом.

Так, словно из-под маски Брюса на секунду выглянул обычный поселковый парень – Серега, и, будто устыдившись, тут же исчез.

– Отдай ей, – он вальяжно сунул коробку стоящему рядом пацану.

– Забирай и вали. А жених твой с нами посидит, выпьет с пацанами за здоровье. Здоровье ему понадобится, – он заржал, и его банда тут же дружно подхватила этот смех.

Ленка вздрогнула, неожиданно вскинулась и резко достала из кармана безразмерной кофты пачку сигарет.

– Вот, – она протянула пачку Брюсу, – почти полная. Отпустите его.

Брюс замолк, снова прищурился.

– Ай, кошка, ай, рыжая! – сказал он. – Подгончик, пацаны, подъехал внезапный. Только что-то маловато, не? – он помолчал, и вдруг протянул, – А давай так. Ты с нами накатишь – и отпущу, пойдёте на все четыре стороны. А, кошка? Уважишь компанию?

Брюс кивнул низенькому пацану: тот метнулся к столу и шустро набулькал из бутылки полстакана коричневой жидкости. Принес Брюсу, тот принял, понюхал и протянул Ленке.

– Давай, кошка, – ухмыльнулся он, – только до дна.

Ленка снова оглянулась на меня. Я неопределённо качнул головой, хотел сказать было – не ведись, Ленка, просто уйди, я сам выберусь, – но слова почему-то разбежались и отказывались выговариваться.

Ленка отвернулась, взяла стакан и залпом выпила. Вытерла губы. Зло бросила пустой стакан на асфальт – он жалобно звякнул, но не разбился, покатился, сверкнув на солнце. Парни снова загудели, – кто-то было даже захлопал, – но Брюс махнул рукой и всё разом стихло.

– Красава, кошка, – он шумно выдохнул, одобрительно кивнул и двумя пальцами, аккуратно взял пачку сигарет, что Ленка так и держала в левой руке, – красава.

Потом Брюс взглянул на меня, поморщился и сказал:

– Валите отсюда, черти. Кто привяжется – скажете, Брюс позволил.


– Ты как? – тихо спросила Ленка, когда мы свернули за крайний в длинном ряду гараж.

– Нормально, жить буду, – гнусаво ответил я, дыша через рот. Нос намертво заложило кровью. – Сигареты у бати свистнула? Попадёт тебе.

– Он мне не батя, – так же тихо сказала Ленка, – с самого утра залился, козёл. Переживёт без курева, – она отвернулась в сторону и спросила, – что, мож, домой лучше?

– Ну уж нет, – ответил я, чувствуя, как ноги начинают предательски подгибаться при каждом шаге.

Словно вместо мышц ваты кто натолкал.




***




Костёр мы сложили на пустыре за крематорием. Дров насобирали тут же, ожесточённо ломая деревянные ящики: комбинат умер, оставив после себя щедрое мусорное наследство.

– Дээспэху не бери – от неё только вонь одна, – попросила Ленка.

Я кивнул.

Закончив, встали рядом. Ленка вдруг ойкнула, вытащила из сумки банку и вылила на сложенные деревяшки половину.

– Чтобы не погасло, – сказала она.

Пока складывали костёр, она была сильно возбуждена, движения её сделались странно резкими и порывистыми.

Лизкину коробку устроили на самом верху, и тут Ленка, будто вспомнив что-то, достала из кармана кофты тетрадный листок, пробежала его глазами, скомкала и сунула между деревяшек.

Мы опять застыли около костра. Ветер вольготно гулял по пустырю, резкий и какой-то злой.

– Скажи что-нибудь, – тихо попросила Ленка.

– Что?

– Ну что-нибудь хорошее. Про Лизку. Как положено.

Я вздохнул. Судорожно стал перебирать слова в уме – как будто в школе к доске вызвали. Не знаю, почему так – вроде в голове всё понятно, кристально ясно – а поди ж ты, только начинаешь подбирать фразы и тут же поневоле путаешься, и они – неуклюжие, корявые, – даже тебя самого заставляют морщиться.

– Она была… ну, прикольная. Такая… шебутная.

Ленка неодобрительно посмотрела на меня, но промолчала.

Растерявшись, замолк и я.

– Всё? – еле слышно уточнила Ленка, и я смущённо кивнул. Она помолчала и сказала уже громко, в полную силу:

– Удачи тебе, Лизка. Понятия не имею, куда ты там попадешь – в рай или вашу крысиную вальгалу, ты просто знай, я люблю тебя и всегда буду помнить. Надеюсь, там будет много вкусного, особенно семечек – больших-пребольших. Не забывай и ты меня.

Ленка сказала это каким-то особенным голосом, торжественным, что ли, – но не с той нарочитой торжественностью, что звучала на собрании или на линейке, – а с другой, такой, от которой хотелось задрать голову кверху, и чтобы там – лишь редкие облака, чтоб ветерок обдувал лицо и куда только ни глянь – везде небо.

Ну или что-то вроде того – нужные слова всё равно не подобрать.

– Давай, – сказала Ленка. Я посмотрел на её напряжённо сжатые губы, кивнул и достал коробок спичек. «При пожаре звоните 01» – мелькнула цветастая этикетка – самая заурядная, бросовая: такие в коллекцию не нужны.

Первая спичка не долетела, потухла. Вторая попала точно в цель, и пламя хлопнуло, разом взметнулось вверх, обдав нас вонью горящего керосина.



***



…я никогда не думал, что человека так сложно сжечь. Кости не сгорают до конца, зубы тем более. Их приходится пропускать сквозь воющий гриндер – измельчитель. Ненавижу этот звук.
Может, это потому, что мы экономим газ, Лена. Печи большие – одновременно можно загрузить четыре гроба, а то и больше.
Так нельзя, положено жечь отдельно. Класть каждому металлические таблички с номером. Но Семёныч сказал экономить.
Камеры очистки забиты, поэтому мы дымим на весь посёлок. Фильтры ведь тоже стоят денег, и по документам они исправно меняются каждый месяц.
Не знаю, почему людям важно, чтобы их близкие выглядели так хорошо в свой последний час. Кому это нужно? Уж точно не мёртвым.
Мёртвые – это всего лишь пепел, зола.
Мы насыпаем их по урнам и отдаём живым. Фасуем. Из одной ёмкости – а какая разница?
Одежда часто новая. Самую приличную мы снимаем. У Семеныча есть выход на каких-то торгашей из райцентра – всё это идёт туда.
Иногда нам привозят для сжигания тела во внеурочное время. Неофициально, скажем так. Эта работа оплачивается лучше всего.
А хуже всего – та, что по документам проходит как утилизация органических отходов.
Но про это я писать не стану. Это тебе не нужно, Лена…



***



Когда костёр почти догорел, я посмотрел на Ленку. Она плакала. Я часто видел, как она плачет, некрасиво морща лицо, – всё-таки мы выросли вместе, а у детей всегда легко льются слёзы.

Но сегодня было не так. Лицо у Ленки было спокойным – каменным, недвижимым, – а на запылённых щеках просто проявились мокрые дорожки.

– Лен, – я позвал её, чувствуя, что надо сказать хоть что-то.

Она повернула голову, пару мгновений смотрела мне в лицо и тут, – я не успел ничего сообразить, – молча схватила стоящую под ногами банку с керосином и со всей силы плеснула вверх, над костром.

Я завороженно смотрел на расцветающий огненный цветок.

Пламя скользнуло, жадно перепрыгнуло Ленке на руку – керосин попал на кофту – и я невыносимо долгую секунду в каком-то ступоре смотрел, как огонь лижет её рукав, танцует на голой кисти.

Это было… красиво?

Не знаю, как и сообразил, но, отмерев, скинул рубашку – хорошо, что была расстегнута, – и тщательно замотал Ленкину руку. Почему-то хотелось наорать на неё, но я просто стоял и молчал.

Ленка вырвалась, распутала руку – обжечься она не успела, – даже ладонь не покраснела. Стянула кофту через голову.

Постояла, глядя сквозь меня, на костёр, а потом вдруг сморщилась и её вырвало. Пахнуло алкоголем.

Я стоял истуканом, не зная, что делать, а Ленка села прямо на землю и спрятала лицо в колени. Её сотрясала крупная дрожь.



Обратный путь я запомнил плохо.

Ленка шла в моей рубашке, я тащил её кофту, а голова моя раскалывалась от боли – в уши набатом било сердце.

Мы молча разошлись по домам, а дальше – не помню почти ничего.

Только обжигающе холодную руку матери на лбу, её встревоженный голос, – горишь весь, так и знала, что ж такое, господи, – и урывками путь в машине соседа. В райцентр, в больницу.

В ту ночь в палате мне казалось, что мои руки и лицо лижет огромная огненная крыса. А потом жар спал, и я всё-таки уснул.



***



В больнице я пролежал десять невыносимо долгих суток.

Мать навещала меня через день, приносила банки с супом, таким же невкусным, как и больничный, по два раза пересказывала какие-то свои новости с работы.

Я скучал.

И только когда мы возвращались домой, долго и нудно трясясь в неторопливом автобусе, она рассказала мне, – раньше волновать не хотела, – что в ту воскресную ночь сгорел дом на нашей улице.

Это был дом Ленки.

Она быстро сыпала словами в своей обычной манере, перескакивая с одного на другое.

Я узнал, что дядя Витя курил да и уснул спьяну, а дом полыхнул – жарко и быстро – приезжали две машины, но не справились, проливали соседей, чтобы не раздуло по посёлку, и что это был ужас, просто ужас, хорошо, дочка не дома была, а дядя Витя-то всё, так и сгорел вместе с домом, царствие ему небесное, паразиту, ведь мог и наш заняться, ветер-то какой был…

– А Ленка как? – спросил я тихо.

Так увезли невесту твою, ответила мать, увезли в детский распределитель, думали, в доме тоже была, а нет, где-то бегала, хоть и ночь, а потом случайно нашли, на кладбище сидела, у мамки, – тут у матери блеснули глаза, и она замолчала.

Молчал и я, тупо пялясь в проплывающие за окном автобуса деревья.

«Непотушенная сигарета – причина пожара!» – у меня была такая этикетка в коллекции.



***



…знаешь, зачем я пишу это письмо?
Сейчас. Сейчас я напишу это.
Елена. Твоя мама умерла не от рака.
Риту убил я.
Вот. Я написал.
Это вышло нечаянно. Я плохо помню тот вечер – я был сильно пьян.
Я очень устал тогда, Лена. Твоя мама в последние два месяца стала невыносима – она раздражалась по любому поводу, она непрерывно обвиняла меня во всём, она жаловалась и требовала укола.
Я всё время молчал и колол ей отраву, что доставал Семёныч, – потому как только она и помогала.
Твоя мама превратилась в другого человека, чужого и злого на весь мир.
Я не мог уснуть ночью. Я прислушивался к любому шороху. Это выматывало похлеще воя гриндера на работе.
Единственное, что сдерживало Риту – ты. Надеюсь, я – нет, всё-таки мы – смогли оградить тебя от этого бесконечного ужаса.
И опять это звучит фальшиво – но я просто не умею, не могу написать, как оно было на самом деле.
Мы в очередной раз поругались, и я просто толкнул её, Лена. Просто толкнул. К тому времени она уже была как пушинка и упала, ударившись затылком. Не встала больше.
Я не хотел причинять ей вред.
Стой. Вот, зарекался, а опять вру.
Ведь я хотел. Хотел. Хотел.
Я понял, что наделал, я испугался, Лена. Я думал, что меня заберут. Что ты останешься совсем одна.
Но всем было наплевать. С таким диагнозом даже вскрытие не делают.
Потом Рита сгорела, а я остался…

Что ж.
Это всё.
Я написал подробное признание, и вложу его в конверт с этим письмом. На твоё шестнадцатилетие я отдам этот конверт.
Я трус. Я передаю выбор тебе – суди меня и сделай так, как подскажет твоё сердце.
Прости меня, Лена.
Мне правда жаль, что всё случилось так, как оно случилось.
Прости, если сможешь.
Твой отчим,
Виктор Свиридов.



***



Я никогда больше не видел Ленку. Мы переехали из Заводского на следующий год.

Иногда, вспоминая это время, я гадаю, как сложилась её жизнь.

Люди говорили, что Ленку нашли на кладбище: она сидела около небольшого костра, – грелась, – что развела прямо под памятником матери. Говорили, что она обожгла на этом костре руки до черноты. Говорили, что она жгла – тут люди понижали голос: совсем девка поехала, – мятые долларовые бумажки. Говорили… Да много всякого говорили.

Людям вообще свойственно придумывать всякую чушь и потом истово верить в неё.

Понятия не имею, что там произошло на самом деле.

Вечером того дня, когда я вернулся из больницы, я вытащил из сарая грязную Ленкину кофту – она лежала там же, где я спрятал её в тот вечер.

В кармане нашлось письмо – неподписанный конверт с двойным тетрадным листком, исписанным местами мелким ровным, а местами размашистым почерком, с кучей зачеркнутых слов и тщательно вымаранных целых предложений.

Конечно же, я его прочитал.



***



Ленкину кофту я отнёс на их участок – это показалось мне уместным.

Странное и неприятное чувство – знакомое до малейших деталей место изменилось и выглядело совсем чужим.

От дома осталась только половина дальней стены, там, где была печь. Всё еще пахло гарью.

Когда я стоял у поваленного штакетника, меня с дерева обругала сорочья стая, – громко и нагло, – и от этого стало ещё тягостнее. Я повесил кофту на торчащую обгорелую доску, и быстро, почти бегом, направился домой.

Оставаться здесь не хотелось ни одной лишней секунды.

На полпути я не вытерпел – оглянулся. Фиолетовое пятно выглядело одиноким и инородным на сером фоне.

А сорочья стая уже утихла и дружно слетела на пепелище. Птицы важно расхаживали по разорённому человеческому гнезду и деловито копались в грязи.

Наверное, искали драгоценности.



***



Видимо, детство у каждого уходит по-разному. Я не знаю.

Знаю лишь, что тем весенним вечером моё сгорело дотла, за какие-то пять минут на грязном пустыре заброшенного комбината, рядом с крематорием, и от него остались только горсть теплой золы, да ещё пустота внутри, которую нужно срочно заполнить, но чем это сделать – неясно. Странное чувство – ты стоишь, судорожно пытаясь понять, что делать дальше, как вообще жить, ведь окружающий мир в одночасье стал совсем другим – более холодным, отчужденным, пресным; ответа на вопрос нет – откуда бы ему взяться – потому как тебе ещё только предстоит долгий и мучительный поиск длиной в целую жизнь.

Тогда, – помню это отчётливо, – я закрыл глаза и представил, как дым от нашего костра поднимается всё выше, смешивается с чёрным дымом из труб крематория, добирается до облаков, а потом растворяется в них – влажных, плотных, густых. Кучевые – так их, кажется, называют, и вот они, оправдывая имя, сбиваются в кучи, становясь всё темнее и темнее.

Становясь тучами.

А потом идёт дождь. Капли падают на асфальт, на ржавые крыши, на покосившиеся заборы. И в каждой капле – крошечная частица чего-то, что было когда-то живым.

Я помню, как стоял и сжимал в руках пропахшую керосином фиолетовую Ленкину кофту. Ветер зло гнал на меня дым от костра, а я старался не дышать – ведь это была Лизка.

Я помню.

Со временем я понял, что даже в полнейшей мгле рано или поздно – только нужно долго и внимательно смотреть в тёмное окно, не моргая, –промелькнёт огонёк. И, наверное, где-то там – не может же быть так, чтобы не было этого там, как бы оно не называлось, – в свой черёд я повстречаю всех-всех, кто когда-то был рядом, и даже – ну это-то точно! – увижу крысу в старом кукольном платье с нарядными красными зубами.

И, может быть, к тому времени она уже будет сидеть на руках у Ленки – Рыжей Кошки, – вылизывая Ленкины пальцы и держа в лапах большую-пребольшую семечку.