Критики, ай да... Выскочку растоптать ... Иш детектив, драму взялся

ОРИТ_ОРИТ

«На каталке под простыней, видите слева.» — медсестра указала в левую сторону коридора так элегантно, что оба парня смотрели на ручку, вокруг которой была обвита змейка из белого золота, а не в темную сторону коридора. Зеленый камушек сверкнул в глазу змейки от падавшего света лампы, единственного источника света на посту, в коридоре, на этаже. Двое ребят молча пошагали в темный конец коридора. «Доброй ночи, мы вас проводим.» — подходя к каталке сказал один из ребят.  «Пора освобождать место, не всё тебе.» — буркнул под нос второй. Они покатили к лифту своего попутчика.

 Дочь выходила из такси и наклонилась что бы взять сумочку, когда из калитки быстрым шагом промелькнул мужчина. Она позвонила в дверь, но он не открыл дверь. Дочь знала, что он всегда держит дверь закрытой. Когда он дома он всё равно закрывает дверь. Она открыла сумочку и сразу достала ключ. Вставила ключ что бы открыть дверь. Ключ не поворачивался больше чем на сорок пять градусов. Дверь не была заперта, только защелка.  Она вошла в дом и остановилась. В её голове был их последний телефонный разговор. Прошло уже больше недели, немногим больше, но его голос, как нож пронзил её мозг и застрял в сознании. Она помнила практически весь разговор. Те его слова как ледяной душ. Она опять почувствовала, как будто стоит босыми ногами на ледяном кафеле. Кругом пустота и холод. Тонкая ледяная струйка цвета разведенной в воде крови стекает в дренаж. «Позвони маме. Мы разводимся.»  Теперь он не ответил на звонок. Она позвонила ему минут за десять, но он не ответил. Дочь прошла по дому к той комнате, где он читал книги. Огромная монстера с темно-зелёными листьями по-прежнему притягивала взгляд. Длинные, как щупальцы осьминога, стебли тянулись в разные стороны. Как выброшенные от чувства опасности чернила, окутывали спинку и левый подлокотник кресла повядшие листья. Темнота в комнате казалась плотнее штор. Тусклый-тусклый жёлтый свет лампы пробивался сквозь прорези в широких листьях. Картина, свет лампы, кресло. Часть окна занавешена самой глухой шторой блэкаут, но само окно открыто настежь. Она нашла его тело за креслом. Скручен. Боль застыла в этом обнаженном торсе. Чёрные штаны натянуты напряжение в ногах, как отжимной механизм. Брошен на полу. Одна рука вытянута и кисть между ступней. Правая рука прижата туловищем к ногам. Ноги согнуты в коленях и прижаты к корпусу. Голова между колен. Рухнувший с врат ада поэт-мыслитель. Дочь достала телефон и набрала номер: — Алло. Труп. Адрес... Она приехала около часа назад в их дом взять оставшиеся там вещи. Но прибывшая экстренная служба назвала смерть клинической и приступила к реанимации. Планы были нарушены. Она позвонила матери. Его увезли.

В таком виде в отделение реанимации и интенсивной терапии он попадает второй раз. Гол как сокол, — ничего своего, что называется, как мама родила, — на нём только больничная простыня сверху. Медсестра в своей бледной усталости и холодящей взгляд анарексичности вернулась к чтению. Такие вояжи были не редки из её отделения, Её коса была заплетена, но не скручена, а свисала по до самого низу спины. На посту зазвонил телефон, медсестра взяла трубку, выслушала и ответила. «Были. Укатили.»  Только она положила трубку, как телефон зазвонил опять. Не успев убрать закладку, она отложила сборник анекдотов, который только успела взять. «Алло. Да в палате одно место. Нет. Не прижился.» Этот сборник, оставленный кем-то неизвестно кем, стал в ОРИТ священной книгой, к которой можно было только притронуться. Притронуться только и хватало времени, редкий случай, когда успевал кто-либо прочитать. «Йодистого калия нет, только ... Разница? Да почти никакой. Пара копеек. Никакой, ой, в чем разница, ну шутник.» Медсестра улыбнулась. Она прочувствовала анекдот, который успела-таки прочитать до того, как ответить на первый телефонный звонок после ухода ребят.

Ребята уже не первый месяц работали вместе. Им уже дали прозвища. Но ни разу за всё время они не поменялись местами у каталки. Все время один был направлением, а второй движением. Что коллеги быстро подметили в их функциональных прозвищах. «Ты заметил, как глаз у змейки блеснул?»  — спросил один парень второго, который выглядел уставшим, но сильным. «Нет!»  — резко и холодно, как отрезал, ответил второй.  «Я думаю это знак.» — продолжил первый. «Я уверен! Это знак. Ты никогда не видишь знаки.» — не унимался первый. «Успокойся, пешеход. Не вижу.» — устало сказал второй, при этом подумав, но промолчав: потому и открыты категории с А по Е. «Как ты думаешь, он был счастлив?»  — спросил первый парень. «Уймись.»  — холодно ответил второй. А сам подумал: — может только пару часов как. Они катили уже минут десять и почти были на месте. Последний вокзал был уже за последним поворотом. Мрак подземного коридора между корпусами был особенно эффектен, когда сквозь него прокатывали каталку с белой простынёй. Воздух был царапающим своей леденящей колючестью с самого порога последнего корпуса, в который доставили пассажира. Недалеко от входа оказалось свободное место, куда и было перемещено тело под белой накидкой, из-под которой и выпала открытая ладонь, на которой проступило бледно синее пятно. Как бы делая жест: «Бывайте.

Первый раз в ОРИТ его тело было примерно тридцать лет назад, когда они катались на горных лыжах и он в конце трассы что бы не слететь в реку принял решение падать. Всё что он тогда помнил перед тем, как закрыть глаза и потерять сознание, — это голос ребенка и мужчины: «Папа, смотри, как дядя летит» Ответ отца гладя на того восемнадцатилетнего дядю: «Вот как дядя делает, так делать не надо» Дальше лица склонившиеся над ним и тишина_. Первое, что он увидел тогда, когда пришел в сознание, — это была медсестра, которая сидела у его кровати. Теперь же было всё немного не так. Медсестра была на посту, он её уже не видит. Перед тем, как оказаться в карете с маячками он ничего не помнил и не слышал ни чьих голосов. Единственное, что в обоих случаях было одинаково на этот раз — это была простыня, всё, что у него было, да и та не его.

Тогда ему было восемнадцать. Он любил риск и скорость. Время было только для разгона, только ускорение, ничего между. Он и женился через два года. Правда до того говорил, что не женится до тридцати, а в тридцать его дочери уже было 9 лет. В тридцать он уже был дважды разведен после двух браков. И вот теперь ему далеко за сорок, могло бы быть и больше, но поезд ушел без него, оставив его в коридоре. Он подал на развод и третий раз. Дочь живет отдельно.

 

Она осталась

Ни говорить, ни даже думать не хотелось ей, но промелькнувшее чувство зарождающегося страха заставило её взять свой телефон и рассказать. Она набрала номер, и гудки, как ей показалось, отталкивали, держали на расстоянии. Страх с каждым гудком проявлялся острым ободом, сковывающим её грудь, рёбра; диафрагма, казалось, вот-вот разорвётся. Дыхание сбилось, ноги становились, как рюхи в игре городки после попадания биты в фигуру. Она рухнула с ног, и телефон вылетел из её руки. Она уже не слышала, что вызов не прошёл, что уже ставшее привычным в их созвонах автоматическое «Продолжается попытка дозвониться ...» продолжало усиливать давление, которое уже не могло сделать ей ещё хуже.

Как стало обычным в перезвонах между когда-то самыми близкими людьми, которые не могли ни дня прожить друг без друга... Дня не было, чтобы она не позвонила маме или папе или они не созвонились с ней в течение дня хотя бы пару раз. Конечно, с мамой они разговаривали чаще — между её утренней тренировкой и началом школьных занятий или после дополнительного английского или итальянского и вечерней тренировкой. Но и он, как бы ни был занят на работе, тоже старался всегда тут же ответить на её звонок. Когда она сломала очередную свою косточку, он всё бросил и приехал через пару часов, минуя все заторы, все пробки и непогоды из другого субъекта необъятной федерации. Бегом прибежал в больницу и устроил такое, что ей было стыдно сидеть в коридоре и отвечать на вопрос: «Это что твой папа там?»

Как он целовал её каждый вечер со словами: «Спокойной ночи и приятных сновидений», — когда она засыпала, а он приходил с работы. Как он целовал её утром со словами: «Будь хорошей девочкой», — когда уходил на работу. А теперь всё изменилось, и просто созвониться стало проблемой — проблемой, которую он оплачивал, но решить было нельзя, сколько бы он не ругался и не менял операторов связи. Ты просто платишь за иллюзию, что можешь услышать голос любимого человека, но слышишь только: «Продолжается попытка дозвониться ...»

А его последнее письмо, которое пришло голосовым сообщением в «заблокированном» в очередной раз бесплатном мессенджере: «Если тебе станет одиноко и захочется поговорить, а меня не окажется рядом, то просто посмотри на свою руку. Посмотри на свою венку — в ней течет моя кровь, я всегда с тобой».

Его тело уже перекладывали с каталки, когда её чувства стали возвращаться, и она почувствовала, как будто отец склонился над ней, как обычно утром, когда она была с ним под одной крышей, и целует её утром со словами: «Будь хорошей девочкой». 

Она продолжала лежать, хотя сознание к ней вернулось — слабость оставалась. «Он не чувствовал, — подумала она, — что за всем, что, между нами, теперь, всё, что нас теперь держит в разных субъектах, я всё таже «Хорошая девочка», которую он боялся отпустить от себя и оставить без внимания. Которую страховал, которую сопровождал, которую любил».

«Я считала, что он слишком требователен. Я считала, что он слишком контролирует: этот его постоянный режим, сон, питание. «Никаких катаний с горы! Тебе на первенство ехать, ты что?!» — вспомнила она слова отца. Да, с горы он меня не отпустил, и я расстроилась. Но на школьные соревнования я поехала и не сказала ему. Меня и не спрашивали. «Плавание, лыжи — какая разница?» —  сказали физруки. — «Всё спорт». Тут он не мог мне помочь. Упала и сломала руку, опять. Мимо первенства. Но его раздражало не то, что я поехала не спросила, не сказала, что первенство мимо. Его взбесило то, как хирург сказал, что так оставить можно, небольшая кривизна возможно будет. Хирург не выдержал его напора и выписал направление во всё то же МОДОХБ. Куда он приезжал каждый день с работы. Несмотря на ветрянку и карантин. И лежал потом как крокодил зелёный. Шутил, что крокодил зеленый только сверху, а он — и сверху, и снизу, и спереди, и сзади».  

«Как он ревновал, когда я сказала: «Папа, а к маме сегодня дядя приходил». Зачем я это сказала? Не знаю. Проверить? Поиграть? Кто мне такое в голову вложил? А как потом за границей рвал и метал. Правда, было страшно в номере находится с ним. После того случая в кафе. Хорошо, что были не одни, и его оттащили от этих иностранцев. Их же реально было больше. Как он ходил в это кафе потом один, думал, что мы поверили, что кормить ворона, который там жил. Да-да, как бы не так: «Над бездонным провалом в вечность, задыхаясь, летит рысак»».

Её телефон завибрировал на полу, и она почувствовала дрожь. Такая же дрожь была в голосе матери, как будто она что-то чувствовала.

— Привет. Ты не отвечала. Я тебе почти тридцать минут звонила.

— Да, извини. Я отключилась.

— Что случилось? У тебя голос какой-то странный. Ты где?

— На полу.

— Ты шутишь? Серьезно! Что происходит?

— Расскажи мне о папе что-нибудь. И да, я на полу. У него дама. Его увезла реанимация. Я думала, что он умер, но они нашупали в нём жизни каплю.

— Хватит шутить! Этим не шутят. Что ему будет? Попереживает и пройдёт. Что, первый раз, что ли он влюбился? Ну да, возраст, кризис среднего возраста, наверно. Всё отрицает. Шизофреник!

— Я не шучу. Мне кажется, что я его сейчас поняла. Но уже, наверно, поздно. Расскажи, всё, что о нём помнишь. Я редко с ним была в детстве.

— Так. Я сейчас заканчиваю работать и пойду на растяжку. Ты давай с пола вставай, если не шутишь, и выезжай в мою сторону. Поговорим. Не по телефону.

 

Диалоги с матерью …

 

Дело№ 110

Черная машина остановилась на обочине у следственного комитета. Мужчина вышел быстро. Через полчаса следователя вызвал руководитель следственного управления.

— Вот коллеги передали материал. Начни сегодня. Они пока в городе. Там все данные есть. Тебе только оформить.

P. S. Продолжение будет в любом случае, но на Самиздат Литр...

Размещено через приложение ЯПлакалъ