Тело в вагоне для морепродуктов и смеющаяся толпа: почему Горький не мог забыть похороны Чехова

3 фото via

Антон Павлович умер в Германии, а его возвращение на родину обернулось настоящим скандалом. Гроб знаменитого писателя перевозили в товарном вагоне, предназначенном для устриц. Максим Горький счёл это унижением памяти друга. Но ещё больше его возмутило то, что произошло на похоронах.

Последний отпуск с печальным концом

Летом 1904 года Антон Чехов вместе с супругой Ольгой Книппер приехал на немецкий курорт Баденвайлер. Писатель долгие годы страдал от туберкулёза, но надеялся, что горный воздух поможет ему поправиться. Сначала супруги поселились в дорогом отеле «Рёмербад». Однако кашель Чехова настолько беспокоил постояльцев, что те старались избегать больного соседа. В результате писателю пришлось переехать в более скромную гостиницу «Зоммер».

Сам Антон Павлович не терял чувства юмора и довольно едко отзывался о курортных развлечениях. Его раздражали местная кухня, жара, шумная музыка и наряды немецких дам. Даже на пороге смерти классик оставался человеком, которому трудно угодить. Но на какое-то время ему стало лучше. Чехов настолько поверил в выздоровление, что отправил жену покупать лёгкие костюмы для будущего морского путешествия.

Однако этим планам не суждено было сбыться. В ночь на 15 июля писателю поплохело. Он произнёс по-немецки, что умирает, и врач распорядился принести шампанское. Чехов выпил бокал, повернулся на бок и вскоре скончался. Ему было всего 44 года.


Необычный груз с неприятной надписью

Перед Ольгой Книппер возникла тяжёлая задача — доставить тело супруга из Германии в Россию. Стояла июльская жара, поэтому обычный железнодорожный вагон для перевозки не подходил. Выход нашёлся довольно неожиданный. Гроб поместили в специальный вагон со льдом, который использовали для транспортировки скоропортящихся продуктов. В частности, там возили устриц из Севастополя, пользовавшихся большим спросом у состоятельных русских людей.

Для охлаждения таких вагонов применяли лёд и соль. С практической точки зрения решение было вполне разумным. Вот только на вагоне красовалась надпись «Для устриц». Получилось, мягко говоря, неловко. Человек, чьи произведения знала вся страна, вернулся домой в отделении для морских деликатесов. После прибытия поезда злополучную надпись поспешили прикрыть, чтобы не смущать публику.

Завершающая


Горький не смог простить такого унижения

Максим Горький, близко друживший с Чеховым, пришёл в бешенство. В письмах супруге Екатерине Пешковой он называл случившееся вопиющей пошлостью. Больше всего его задевала жестокая ирония ситуации. Чехов всю жизнь высмеивал человеческую глупость, лицемерие и безвкусицу. А после смерти сам оказался участником истории, словно придуманной для одного из его сатирических рассказов.

Впрочем, Горького возмутил не только вагон для морепродуктов. Он болезненно воспринял и то, что Антона Павловича похоронили рядом с могилой казачьей вдовы Ольги Кукареткиной. Само это соседство почему-то казалось писателю ещё одним проявлением неуважения. В письме Горький признавался, что при воспоминании о вагоне и Кукареткиной ему хочется выть, кричать и даже драться от злости.

Вопреки тому, что самому покойному подобные обстоятельства уже вряд ли могли причинить неудобства, его друг был уверен, что общество не имело права так прощаться с великим талантом.


Толпа превратила прощание в представление

Похороны окончательно испортили Горькому настроение. Вместо тихой церемонии в окружении людей, искренне любивших Чехова, он увидел многотысячное сборище. Некоторые пришли вовсе не для того, чтобы почтить память писателя. Люди громко разговаривали, смеялись, обсуждали повседневные дела и толкались. Для части присутствующих чужая смерть оказалась очередным светским событием.

Не лучше выглядела ситуация и в глазах Александра Куприна. Его поразили неразбериха с телеграммами, равнодушие железнодорожных служащих и то, что некоторые из них даже не знали, кто такой Чехов. Так, обожаемый читателями и пользующийся уважением среди маститых коллег, после смерти столкнулся именно с тем человеческим равнодушием, которое так часто обличал в своих произведениях.


Вот такая история...