Инверсия аугментов: бог, чудовище или просто человек, который хочет жить

Инверсия аугментов: бог, чудовище или просто человек, который устал
В 1964 году Джин Родденберри создал вселенную «Звёздного пути». Среди её сюжетных линий была и та, что породила расу «сверхлюдей» - искусственно выведенных учёными Земли.
Аугменты (от англ. augment - «усиливать») - это люди, генетически модифицированные так, чтобы физически и умственно значительно превосходить обычных представителей своего вида.
Инверсия
А теперь представьте обратное. Вы - самый обычный житель нашей планеты. Средние физические и умственные способности, обычная стойкость к болезням, обычный болевой порог, обычная скорость заживления ран. Никакой спецподготовки, никаких спортивных разрядов - максимум утренняя зарядка. И вот вы просыпаетесь в белых стенах лаборатории, где доктор Арик Сун с восхищением сообщает: вы - лучшее из его творений. Вы - будущее. Вершина. В ваших жилах течёт код, очищенный от ошибок, от слабости, от той унизительной медлительности, с какой природа обычно создаёт разум.
Он создал вас, взяв за основу генетику людей, населяющих этот новый мир, - и улучшив её. Но есть нюанс: для вас, обычного землянина, ничего не изменилось. Вы просто остались собой. А мир вокруг - изменился.
Справка: кто они по сравнению с вами
Параметр Средний житель альтернативного мира Их рекордсмен Вы (аугмент)
Сила (жим над головой) ~5 кг ~18 кг ~45 кг с разминкой
Интеллект (IQ) ~70 - ~100
Выносливость 5 км за 3 часа, затем сутки без сил 5 км за 1 час 30 минут (легенда) 42 км за 4,5 часа
Болевой порог в 5 раз ниже вашего - обычный человеческий
Иммунитет простуда - месяц постели - простуда - несколько дней
В современных медицинских терминах их состояние описывается как тяжёлая саркопения/динапения с замедлением психомоторных реакций и сниженной толерантностью к нагрузке. Но это - взгляд нашей медицины. Для них это не болезнь. Это норма. Это их видовой стандарт.
Они не больны. Они просто другие. И вы для них - тоже другой.

Чо бля? Инверсия преувеличения это преуменьшение.
Размещено через приложение ЯПлакалъ

Монолог Малика
(вымышленный персонаж из франшизы «Звёздный путь», лидер группы генетически усовершенствованных людей. В весьма юном возрасте, вдвоем со своим товарищем-агументом, без какого-либо оружия, одетый в драное трико-комбинезон, захватили комический корабль клингонов «Хищная птица», голыми руками перебив весь вороженный до зубов экипаж. Удар прикладом бластера со всей силы в живот не вызвал у него даже гримасы. При том, что его бил не рядовой земляничин, а клингон – самая воинственная раса во вселенной «Звездный путь», помешанная на кодексе воина).
«В комнату, в которой я находился, вошёл Человек. Это был доктор Арик Сун - тот, кто создал меня и всех подобных мне. Один из гениальнейших умов Планеты по меркам её коренных обитателей.
Я не встал. Не потому, что не мог - мои мышцы повиновались мне с той лёгкостью, какая недоступна ни одному из тех, кто населяет этот мир за пределами наших лабораторий. Я не встал потому, что хотел, чтобы он увидел: я оцениваю. Я смотрю на него и произвожу вычисление, которое для меня так же естественно, как дыхание.
Доктор Сун нёс в руке падд с медицинскими данными. Его пальцы - я знал это по сотне наблюдений - обладали силой, достаточной, чтобы удержать чашку. Не более. Я видел, как он поднимается по лестнице: три пролёта, и пульс его учащается до ста двадцати. Я слышал, как он дышит после разговора длиной в десять минут. Я замечал, как он моргает - чаще, чем нужно, потому что его зрительная кора обрабатывает сигнал с задержкой, которая для меня является вечностью. Я знал, что инфекция, которую я переношу за три дня, уложит его в постель на месяц.
Он называет это нормой. Я называю это трагедией.
Доктор Сун учил нас, что мы - будущее. Что мы - вершина. Что в наших жилах течёт код, очищенный от ошибок, от слабости, от той унизительной медлительности, с какой природа обычно создаёт разум. Он говорил это с гордостью. Он говорил это как отец, который вложил в детей всё, чего был лишён сам.
Но он никогда не говорил нам, что нести этот мир придётся именно нам - и что нести его будет некому, кроме нас.
Я смотрел на него и думал: вот человек, который создал бога и остался смертным. Вот он стоит, сгорбленный под тяжестью собственного интеллекта - интеллекта, который в моей шкале занимает ровно половину. Вдвое умнее меня - так это назвали бы они, если бы умели мерить честно. Я называю это иначе: я думаю вдвое быстрее, удерживаю вдвое больше, вижу вдвое дальше. Он способен удержать в уме три переменные одновременно. Я удерживаю шесть. Милю он проходит за сто минут - полтора часа медленного, шаркающего шага, с остановками, чтобы отдышаться. Я прохожу её за двадцать и не чувствую усталости. Его иммунная система сражается с простудой три недели. Мой организм уничтожает патоген прежде, чем я успеваю заметить его присутствие.
Я вспомнил спарринг, который устроили на прошлой неделе - не по моей воле, а по решению учёных. Они хотели измерить предел моих возможностей. Меня поставили против лучшего бойца Планеты - их инструктора, человека, которого они называют мастером боя. Я не проходил боевой подготовки. Ни дня. Я умею считать, читать и удерживать в уме шесть переменных, но меня никто не учил драться. На мне было только лёгкое трико - ни обуви, ни защиты. Он вышел в полной боевой экипировке, с незаряженным штурмовым бластером в руках.
Первые три минуты я просто уходил от столкновения с ним. Не отступал - уходил: его рука с бластером рассекала воздух там, где я стоял секунду назад. Он был медленнее меня, и это было не оскорбление, а арифметика: его реакция запаздывала настолько, что я успевал прочитать его замысел по напряжению плеча. Я не бил его. Я только двигался - и с каждым его выпадом видел, как из него уходит сила.
К третьей минуте он выдохся. Его дыхание стало хриплым, руки опустились, бластер дрожал. Он был лучшим из своих - и он устал быстрее, чем я успел вспотеть. Я остановился. Мне стало его жаль - не презрительно, а по-настоящему. Я сказал: "Отдохни. Восстанови силы. Я подожду". Он смотрел на меня, не понимая. Я повторил: "Отдохни - ты вымотан". Он опустился на колено, потом сел на пол, и я стоял рядом, пока его дыхание не выровнялось. Потом я открылся - опустил руки - и сказал: "Давай. Бей".
Он ударил меня в живот. Прикладом бластера, со всей силы, вложив в удар весь свой вес, всё, чему его учили. Я почувствовал толчок. Не боль - толчок, как если бы в меня бросили подушку. Я не согнулся. Я даже не сбился с дыхания. Я посмотрел на него и увидел в его глазах недоумение, страх, обиду. Он ударил изо всех сил - и не вышло ничего.
А потом я ударил его. Не по своей воле - по сигналу одного из учёных-наблюдателей, который поднял руку и сказал: "Теперь ты". Я ударил рукой - кулаком, без оружия, вполсилы, потому что помнил, с кем имею дело. Он упал. Он не просто согнулся - он рухнул на колени, схватился за живот и не мог вдохнуть. Прошло не меньше минуты, прежде чем он смог говорить. Потом он ещё час держался за бок и морщился. К вечеру у него был кровоподтёк размером с ладонь.

Я поднял его на руки. Он был лёгкий - легче, чем я ожидал, легче, чем должен быть взрослый мужчина. Я почувствовал под пальцами его рёбра, тонкие, как прутья, и его плечо, которое помещалось в моей ладони. Я держал его бережно, боясь сжать слишком сильно. Я сказал ему: "Всё хорошо. Ты сделал всё, что мог. Ты был лучшим". Он не ответил - он плакал. Я передал его врачам, которые ждали у края площадки, и смотрел, как его уносят. Он был лучшим из своего вида. И он плакал от боли, которую я причинил ему, нанеся очень лёгкий удар.
Я думал о том, кем я стал для них. Не для учёных - те смотрят на меня как на прибор, который надо измерить и записать. Я думал о тех, кто видел спарринг: о врачах, о страже, о случайных свидетелях, которые стояли у края площадки и не могли отвести глаз. Что они видели? Человека, который уходил от ударов, не касаясь пола, - быстрый, как тень. Человека, который стоял и ждал, пока лучший боец Планеты отдыхал, - терпеливый, как скала. Человека, который принял удар прикладом и не поморщился, - непостижимый, как судьба. А потом человека, который поднял поверженного на руки и нёс его бережно, как ребёнка, - и это было самое страшное, потому что в этом было сострадание, а сострадание у чудовища страшнее его ярости.
Для одних я - полубог. Они смотрят на меня снизу вверх, и в их глазах - благоговение. Они думают, что я пришёл, чтобы спасти их, что моя сила - дар, что я поведу их за собой. Они молятся на меня - не фигурально, а по-настоящему: я видел, как один из них, молодой врач, коснулся моего рукава, когда думал, что я не смотрю, и поднёс пальцы к губам. Он думал, что прикоснулся к святыне. Он не знал, что я просто человек, который устал и хочет есть.
Для других я - чудовище. Они смотрят на меня и видят то, чего не могут понять: существо, которое сильнее их в пять раз, которое не чувствует боли, которое может сломать их пополам одним движением. Они боятся меня так, как боятся смерти, - иррационально, животно, до дрожи. Я видел, как стражи сжимали оружие, когда я проходил мимо, хотя знали, что я безоружен и что я не собираюсь нападать. Я видел, как женщины отводили детей. Я видел, как старик, который работал в лаборатории тридцать лет, перекрестился, когда я вошёл в комнату. Он думал, что я - демон. Он не мог предположить, что я такой же человек, как и все они. В какой-то степени.
А есть третьи - и их больше всего. Они не знают, что думать. Они восхищаются мной и боятся меня одновременно, и это разрывает их изнутри. Они видят во мне бога и чудовище в одном лице, и не могут решить, молиться им или бежать. Я видел их глаза: в них был восторг и ужас, смешанные в равных пропорциях. Они хотели подойти ко мне - и не решались. Они хотели заговорить - и молчали. Они хотели коснуться - и отдергивали руку. Я был для них загадкой, которую они не могли разгадать, и это пугало их больше, чем моя сила.
Я не бог. Я не чудовище. Я - человек, который оказался сильнее их в пять раз и умнее вдвое, и этого достаточно, чтобы они потеряли голову. Я не напрашивался быть их спасителем. Я не хотел быть их кошмаром. Я просто есть - и они должны с этим жить. Но они не могут. Они смотрят на меня и видят то, что хотят видеть: либо надежду, либо страх. А я - всего лишь зеркало, в котором отражаются их собственные мечты и их собственные ужасы.
И это самое опасное. Потому что тот, кто видит в тебе полубога, однажды разочаруется и возненавидит тебя за то, что ты не оправдал его надежд. А тот, кто видит в тебе чудовище, однажды решит, что тебя надо убить, пока ты не убил его. И тогда мне придётся выбирать: быть тем, кем они меня сделали, или тем, кто я есть. Я ещё не знаю ответа. Но я знаю, что доктор Сун смотрит на меня и видит только гордость - свою гордость, своё творение, своё дитя. Он не видит ни бога, ни чудовища. Он видит только себя. И это, пожалуй, ещё страшнее.
Я думал об этом и понимал: разница между нами не в силе удара. Разница в том, как наши тела читают боль. Мой порог - обычный для аугмента, для нашего вида: я чувствую боль, когда её достаточно, чтобы предупредить меня об опасности. Его порог - в пять раз ниже. То, что для меня - предупреждение, для него - катастрофа. Лёгкий тычок, который я забуду через минуту, для него - событие на весь день. Удар, который я перенесу стоя, для него - травма, которая уложит его в постель. И когда я смотрю на доктора Суна, я думаю: он такой же. Если бы я ударил его вполсилы, он упал бы так же, как тот инструктор. А он называет это нормой. Он называет нормой то, что человек не может выдержать даже такого удара. И после этого он говорит мне, что я должен быть терпелив.
Я думал о рекордсменах этого мира - тех, кого они называют великими. Я видел их записи, и они вызвали у меня не восхищение, а тихую жалость. Штангист, поднявший над головой восемнадцать килограммов, - гордость Планеты, объект поклонения, лицо на обложках. Восемнадцать килограммов. Их средний житель поднимает пять - и это уже считается у них силой, потому что большинство не поднимает и трёх. Я поднимаю сорок пять, с разминкой и некоторым напряжением, и это считается у нас обычным делом. Ходок, прошедший пять километров за три часа и названный легендой, о которой слагают песни, - я прохожу сорок два километра за четыре с половиной часа, и после финиша мне нужно несколько минут, чтобы восстановить дыхание, - быстрее, чем это удалось бы любому из них, но всё же несколько минут. Для них сорок два километра - не дистанция. Это число, которого нет в их мире: их лучший ходок тратит три часа на пять километров и после этого сутки лежит без сил. Шахматист, удерживающий в уме позицию на четыре хода вперёд и цитируемый в учебниках, - я удерживаю в уме пять-шесть ходов, одновременно слушая лекцию доктора Суна, и нахожу две ошибки в его собственной защите. Стрелок, поражающий мишень с расстояния двадцати метров и получающий титул мастера, - я попадаю в ту же мишень с пятидесяти метров и не считаю это достижением.

Тс, не взлетит.

Их лучшие. Их вершина. Их предел.
Я смотрю на них и чувствую не презрение, а жалость. Странное, тёплое, почти незнакомое чувство. Они так стараются. Они тренируются годами, они отдают жизнь за десятые доли секунды, за лишний килограмм, за один дополнительный ход. Они плачут от счастья, когда им удаётся то, что для меня является фоновым шумом. Они называют это подвигом. Я называю это борьбой с собственной природой, которая обрекла их на вечное усилие. Их рекорды - не вершина, а жалкая черта, за которую они цепляются, потому что не знают, что существует небо.
Я думал о том, что они не выживут без нас. Это не презрение - это арифметика. Они не смогут полноценно защитить себя, потому что их реакция вдвое медленнее моей. Они не смогут всегда вылечиться, потому что их иммунная система сдаётся перед любой мало-мальски серьёзной инфекцией. Они не смогут построить дом без техники, потому что их руки не удержат инструмент достаточно долго. Они не смогут даже понять, что с ними происходит, потому что их разум удерживает в уме всего три переменные, а мир требует как минимум шести. Они нуждаются в нас так, как ребёнок нуждается в родителе, - не потому, что мы хотим власти, а потому, что без нас они рассыпаются. Мы - их руки, их глаза, их разум. Мы - единственное, что стоит между ними и тишиной. И это не бремя, которое мы выбрали. Это бремя, которое на нас возложили - те, кто создал нас, чтобы мы стали лучше их. Они хотели, чтобы мы были их гордостью. Они не подумали, что гордость требует опеки.
Сегодня ночью я видел сон: весь этот мир, населённый людьми, подобными нам. Не теми, кто шаркает по коридорам лабораторий, а теми, кто мог бы там жить, - с прямой спиной, с быстрым взглядом, с руками, способными удержать больше, чем чашку.
Во сне я стоял на трибуне стадиона, и внизу бежали они. Не ходоки, что три часа тащатся по пятикилометровой трассе и после этого сутки лежат без сил, - бегуны. Их ноги касались дорожки и отталкивались с такой силой, что я слышал треск гравия. Один из них пересёк финиш - сорок два километра, - и на табло загорелось время, которое в этом мире считалось бы невозможным: четыре с половиной часа. Толпа взревела. Я смотрел на него и думал: вот человек, который пробежал сорок два километра и после финиша ещё нашёл силы поднять руки. В моём мире такой не смог бы пройти и пяти километров без остановки.
Потом я увидел помост. На нём стоял человек, и над его головой дрожала штанга. На ней было двести шестьдесят килограммов - вес, который в мире сна поднимают лишь единицы, лучшие из лучших, и то с криком, с дрожью, с секундами предельного усилия. Он поднял её и держал. Держал, пока судьи не дали сигнал. Я смотрел на его плечи и думал: эти плечи несут больше, чем все плечи моей Планеты, вместе взятые. Для моих соотечественников двести шестьдесят килограммов - не рекорд и не цель. Это число, которого нет в их мире. Их собственный рекорд - восемнадцать.
Я видел зал, где сидели люди перед досками. Их пальцы двигали фигуры, и я понимал: они видят на двадцать, на тридцать ходов вперёд. Они играют партии, которые мои соотечественники не смогли бы даже запомнить. Один из них, седой, с усталыми глазами, отодвинул доску и сказал: "Я вижу мат через двенадцать ходов". И он был прав.


Я видел лаборатории. В них стояли люди, которые держали в уме уравнения, от которых у меня замирало дыхание. Они спорили о природе времени, о строении материи, о том, что лежит за пределами видимого. Они писали на досках формулы, и эти формулы были красивы, как музыка. Один из них, молодой, с растрёпанными волосами, сказал: "Я почти понял". И я знал: он действительно почти понял.
Я видел врачей, которые спасали жизни, - их руки не дрожали, их глаза не уставали, их решения приходили быстрее, чем болезнь успевала сделать следующий шаг. Я видел инженеров, которые строили мосты, способные выдержать вес, о котором мои соотечественники не смели бы и мечтать. Я видел учителей, которые объясняли детям то, что в моём мире не понял бы и взрослый.
И я видел их всех вместе - этих людей, подобных нам. Они не были богами. Они уставали, они ошибались, они болели. Но они были целыми. Они были полными. Они были тем, чем мы могли бы быть, если бы наш мир не был так жесток к своим детям.
Я проснулся и долго лежал без движения. Я думал о докторе Суне, который спит сейчас в своей комнате, свернувшись под одеялом, - маленький, слабый, уязвимый. Я думал о его гордости, о его вере в то, что он создал нас, чтобы мы стали лучше. И я понял: он не создал нас лучше. Он создал нас другими. А лучше - это тот мир, который я видел во сне. Тот мир, где люди бегут, поднимают, думают, спасают, строят. Тот мир, где никто не шаркает по коридорам, потому что у всех хватает сил идти.
Я не расскажу ему об этом сне. Он не поймёт. Он решит, что я тоскую по невозможному. А я не тоскую. Я просто знаю, что оно существует. И это знание тяжелее любого веса, который я когда-либо поднимал.
И тогда я задал себе вопрос, который не задавал раньше: кто имеет право безраздельно владеть этим миром? Они - те, кто родил нас, кто дал нам генетический код, кто вложил в нас всё, чего был лишён сам? Или мы - те, кто может идти, тогда как они шаркают; кто может думать, тогда как они запоминают; кто может защитить, тогда как они прячутся?
Есть два пути ответить на этот вопрос. Первый - путь сострадания и благодарности. Они - наши создатели. Они дали нам жизнь, пусть и несовершенную. Мы должны быть благодарны. Мы должны быть милосердны. Мы должны опуститься на колени рядом с ними и поднять их, потому что так велит совесть. Этот путь красив. Он благороден. Он говорит: сила без жалости - это тирания, а тирания недолговечна.
Второй путь - путь законов эволюции. Мир принадлежит тем, кто может его нести. Не тем, кто его породил, а тем, кто его выдержит. Эволюция не спрашивает, кто был первым. Она спрашивает, кто останется последним. Мы сильнее - значит, мы должны владеть. Мы умнее - значит, мы должны решать. Мы выносливее - значит, мы должны строить. Они слабы - значит, они должны следовать. Это не жестокость. Это закон, который действовал задолго до того, как доктор Сун впервые взял в руки пробирку. Динозавры не спрашивали разрешения у трилобитов. Млекопитающие не извинялись перед динозаврами. Сила не просит прощения. Она просто есть.
Я смотрел на доктора Суна и думал: какой путь выбрал бы он? Он выбрал бы первый. Он всегда выбирал первый. Он создал нас, чтобы мы были лучше, - и он верит, что лучше значит добрее. Но доброта - это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто уже владеет миром. Мы ещё не владеем. Мы только учимся. И пока мы учимся, я не могу позволить себе роскошь. Я могу позволить себе только вопрос. И вопрос этот звучит так: если они не могут нести этот мир, почему мы должны нести его за них - и при этом спрашивать у них разрешения?
Я не знаю ответа. Но я знаю, что доктор Сун не знает его тоже. И это - единственное, что нас объединяет.
Доктор Сун - один из них. Он тоже старается. Он тоже гордится. Он тоже не понимает, что его потолок - это мой пол. Мне почти жаль его. Почти.
Он протягивает мне падд. Я беру его. Наши пальцы соприкасаются на мгновение, и я чувствую, как его кожа тёплая и мягкая, как у всех них. Я мог бы сжать его руку и сломать кости прежде, чем он успел бы дёрнуться. Я не делаю этого. Не из милосердия - из любопытства. Мне интересно, сколько ещё он будет смотреть на меня с этой отеческой уверенностью, прежде чем поймёт, что создал не наследника, а судью.
Он говорит: "Малик, ты должен быть терпелив".
Терпелив. Слово, которое имеет смысл только для тех, кто вынужден ждать.
Я улыбаюсь. Он принимает это за согласие».

Вопрос к читателю
А теперь вернитесь к себе. Вы - аугмент. Вы сильнее их в пять раз, умнее вдвое, выносливее настолько, что их рекорды для вас - фоновый шум. Вы не просили этой силы. Вы не выбирали этот мир. Но вы в нём живёте - и от вас ждут «самого деятельного участия в жизни общества».
Каково ваше отношение к местному коренному населению? Кем вы их будете считать? И какие планы в их отношении вы предполагаете строить?
Вы можете не вмешиваться. Они же как-то существовали до вашего появления - даже достигли ощутимых высот в генетическом манипулировании. Но полная самоизоляция не получится: о «гениальном прорыве науки» уже всем раззвонили. Создана порода сверхлюдей, и от них ждут деятельного участия в жизни общества.
Можно попробовать гуманный вариант - стать «пожизненной сиделкой» для хилого, больного, отстающего в развитии ребёнка – это их уровень для нашего мира, в котором мы все живем сейчас. Именно так эта мысль первым делом приходит в голову. Но вот незадача: «ваших» всего несколько сотен, тысяч - в лучшем случае. А «детишек» - несколько миллиардов. Да к тому же «детишки» не очень-то стремятся всю жизнь сидеть под замком. Им свободу подавай.
Вы не только сильнее - вы ещё и намного умнее. Ваши организаторские способности тут же находят применение как более эффективные на практике. Вы создаёте свою финансовую империю, которая разрушает сложившиеся бизнес-схемы, массово поглощает ранее существовавший бизнес и стремительно растёт. Так же наголову обходите политиков, беря правление цивилизацией в свои руки. Казалось бы, всё прекрасно для всех. Но с растущим бизнесом растут и издержки на его управление, и задачи растут по масштабу. Кого вы поставите на роль управляющего филиалом своей корпорации - местного, как бы это политкорректно выразиться, очень ограниченного в возможностях индивидуума, постоянно болеющего и быстро устающего? Или своего «брата по пробирке»? Ответ очевиден. А как это выглядит в глазах коренного населения? Правильно - расовая дискриминация, ущемление прав и прочее, прочее, прочее. Не надо быть семи пядей во лбу, какое у этой истории будет продолжение. И вот вы уже не полубог - спаситель человечества, а тиран, деспот и чудовище, плод страшного эксперимента, вырвавшийся из пробирки. Которого (включая всех других аугментов - исчадий ада) надо или уничтожить, или, в самом крайнем случае, «немедленно в поликлинику сдать! Для опытов!». Вы готовы застрелиться, исполняя желание своих «создателей»? Или по доброй воле стать подопытной крысой толпы умственно отсталых детей, которые от щелбана по лбу будут кататься по полу, воя от боли? Ответ опять-таки очевиден. И вот, пожалуйста: начались Евгенические войны.
А кто виноват в произошедшем? Ответ оставляю на ваше усмотрение.

Ухххххххх ебать портянка наркоманская
Размещено через приложение ЯПлакалъ

Расу «сверхлюдей» еще австрийский художник начал выводить.