Гауптвахта (из серии "Дембельский альбом")

Есть в армии одно место, куда никто попадать не хочет. Это «губа», гауптвахта, если по литературному. Но хочет солдат или не хочет, формально на губу его могут упечь практически за любой проступок. Меня, например, посадить на губу хотели дважды: один раз за распитие спиртных напитков, а второй раз за нежелание писать конспекты на политзанятиях. И теперь поставьте рядом две причины для губы — где пьянка и где политзанятия?

Хотя и пьянка там была чисто символическая, запаха было больше, на него начштаба и среагировал. Сам до этого не пил целую неделю и каплю водки мог учуять за целую версту. Погрозил, поматерился, но на губу везти поленился. На том дело и закончилось.

А вот во второй раз дело было серьезнее. Тут целый замполит возбудился, да не простой, а приехавший из штаба полка с проверкой, как идет политико-воспитательная работа в подразделении, как личный состав выполняет решения какого-то там съезда и в каком состоянии находится подшивка прессы и полное собрание сочинений вождя мирового пролетариата в ленинской комнате.

Не успел он переступить порог комнаты, как его чуть удар не хватил: подшивок как таковых не было, в лучшем случае присутствовали газеты за последний календарный месяц. Все остальные закончили свои дни в солдатском сортире, который был виден из окон ленкомнаты. От более чем пятидесяти томов собрания Ленина осталось в лучшем случае томов десять, да и у тех половина страниц была выдрана. Кто ж виноват, что ленинские труды про мировую революцию и победу пролетариата, упакованные в увесистые тома, идеально подходят для формовки дембельских шапок? Растащили по всему дивизиону, и валяются они где-нибудь в дизельной да в кабине РЛС.

От души прооравшись на дневального и не найдя виновных в совершенном акте вандализма и надругательстве над органами печати ЦК КПСС — газетой «Правда» — и Министерства обороны — газетой «Красная Звезда», замполит затаил дикую обиду. Он целый час таскался по дивизиону, но на беду все были заняты боевой работой — шло регламентное обслуживание техники.

И тут с позиций вернулись мы — бойцы отделения боевого обеспечения. Три кабины с идущими от них кабелями обслужить было несложно. Это как два пальца об асфальт. Это раз. А второе: вечером 80 % личного состава отделения должно было убыть в штаб полка на Пост № 1 — охранять Боевое знамя. Вот командир отделения и отпустил всех пораньше, чтобы бойцы помылись, парадки привели в порядок, сапоги начистили и, в конце концов, статьи Устава гарнизонной и караульной службы тоже не грех было подтянуть.

Заходим мы, ничего не подозревая, в казарму, а там замполит — злой как мой батя после родительского собрания в шестом классе, когда я стекло в учительской разбил. Увидел он нашего командира — капитана Анисимова — и как заорет:

— Ко мне, товарищ капитан!

Наш кэп сначала аж присел: не каждый день в дивизионе подполковники появляются. Подошел к нему почти строевым шагом, представился, а тот ему за ленкомнату предъявляет. Анисимов кое-как от нее отбоярился: мол, знать ничего не знаю, за ленкомнату не отвечаю, газеты читаю на дому, решения съезда выполняю и так далее в том же духе.

Подполковник посмотрел на капитана, понял, что на нем далеко не уедешь, и говорит так зло:

— А когда, капитан, у твоего отделения были политзанятия? Решения такой-то партконференции конспектировали?

Вот тут капитан и замялся. Отвечает в том духе, что последние два месяца личный состав был занят работами на технике и совершенствовал боевую работу в ходе учебно-тактических занятий.

— Ну вот видишь, капитан, как я вовремя. Сейчас и освежим у твоих бойцов знания. Всех своих бойцов — на политзанятия! Надеюсь, тетради у них для этого есть?

Да лучше бы мы с кабелями на позициях мудохались, чем сейчас какую-то хрень в тетрадки писать! А замполит не унимается, всех торопит, следит, чтобы тетради и ручки у всех были и чтобы никто не слинял обратно на позиции дивизиона, куда подполковнику вход был заказан.

Расселись. Началось политзанятие. Хитрый капитан Анисимов под каким-то благовидным предлогом исчез и до отъезда подполковника уже не появлялся.

Сижу, слушаю подпола вполуха, смотрю на однополчан: два туркмена (по-русски уверенно понимают, только если речь идет о еде и о дембеле), один узбек в компании с двумя таджиками. Последние отслужили полтора года и по-русски говорят вполне сносно, но неохотно, чаще на своем родном балаболят. Вот и в этот раз нехотя тянут к себе тетрадки. Им вроде бы как не по статусу сидеть и что-то писать, но таджиков до полусмерти пугает большой и, самое главное, незнакомый им начальник. Как с ним себя вести, они не знают. А вдруг он им дембель зарубит и уволит 31 декабря в шесть вечера? Сидят, боятся, русские буквы вспоминают.

Узбеку тому вообще все до фонаря. Он до армии у своего отца работал в чайхане, которая, если судить по его словам, скорее была наркопритоном и катраном одновременно. В армию он пришел со стойкой наркотической зависимостью и с каким-то дьявольским нюхом на дикорастущую коноплю — он находил ее везде. В ходе обслуживания техники узбек успел хапнуть косячок, и его еще не отпустило, поэтому он был полностью доволен жизнью и всем происходящим вокруг него. Подполковника он рассматривал как досадное препятствие на пути к столовой — на хавчик узбека здорово пробило.

Были еще два брата, венгры из Прикарпатья, по фамилии Кордаш. По-русски они изъяснялись чуть лучше, чем туркмены, но тоже были далеки от совершенства.

Ну и я — солдат-первогодок после двух курсов института, за время которых мне столько конспектов пришлось исписать, что в армии они вызывали у меня тоску и приступы тошноты.

Сначала мы все вместе долго записывали тему. Туркмено-венгерские варианты написания слова «партконференция» и их вопросы едва не довели замполита до инфаркта. С десятой попытки общими усилиями заковыристое слово было перенесено на бумагу, и товарищ подполковник начал медленно зачитывать тезисы, а мы соответственно, высунув языки от старания и делая вид, что нам все это жутко интересно, заносили услышанное в свои тетради.

Заголовок и первый тезис я старательно записал и сделал это максимально каллиграфическим почерком. А дальше пошла чистой воды хулиганка. Вместо тезисов я начал писать слова первой пришедшей на память песни Владимира Высоцкого. Выглядело это примерно так:

«Под собою ног не чую — и качается земля…
Третий месяц я бичую, так как списан подчистую с китобоя-корабля.
Ну, а так как я бичую, беспартийный, не еврей, —
Я на лестницах ночую, где тепло от батарей».

Вспомнилось почему-то про Вачу. Нормальный, кстати, способ избавить себя от той нудистики, что требовал от нас подполковник и изредка капитан Анисимов.

Подсказал мне его один знакомый из Читинского политена. Был у них преподаватель по сопромату, требовавший от студентов на экзамене конспекты всех своих лекций. Без них даже билет не разрешал брать и выпроваживал сразу же за дверь. Лекции он проверял очень интересно: тщательно вычитывал первый исписанный лист, затем всю тетрадку пролистывал не читая и вновь внимательно читал последний лист.

Студенты эту привычку старого препода прочухали и переписывали только два листа лекций — первый и последний. Все остальное были либо слова песен и стихи, либо что-то еще, у кого на что хватало фантазии. Главное, чтобы все было убористо записано с соблюдением абзацев, тем и прочих формальностей. Мой знакомый строчил в тетради стихи Высоцкого, Пушкина, Евтушенко, Бродского, Есенина и других любимых им поэтов. Стихов он знал великое множество. Дай ему десять тетрадей — все испишет. Один раз половину «Одиссеи» настрочил. Написал бы всю, да тетрадка кончилась.

В армии и я начал пользоваться этой методикой. А что еще оставалось делать, если конспекты политзанятий писать не хотелось, да и не читал их никто?

«Это жизнь! Живи и грейся — хрен вам, пуля и петля!
Пью, бывает, хоть залейся: кореша приходят с рейса — и гуляют «от рубля»!
Рупь — не деньги, рупь — бумажка, экономить — тяжкий грех.
Ах, душа моя тельняшка — в сорок полос, семь прорех!
Но послал Господь удачу — заработал свечку он! —
Увидав, как горько плачу, он сказал: «Валяй на Вачу! Торопись, пока сезон!»
Что такое эта Вача — разузнал я у бича, —
Он на Вачу ехал плача — возвращался хохоча».

Вот и в этот раз писал я куплет за куплетом, пока подполковник выдавал тезисы один за другим, повторял их по многу раз, некоторые слова произносил по слогам, чтобы туркмено-венгерский интернационал смог хоть что-то написать.

Туркмены с таджиками, кстати, старались как никогда. Уж не знаю, что у них там получалось, но корпели они над тезисами так, словно от их написания зависела их дальнейшая судьба.

Через полтора часа с тезисами было покончено. Все с облегчением захлопнули тетради и приготовились бежать на обед, но подполковник был неумолим:

— Тетради сюда!

И вот ведь гад — начал читать нашу писанину! Прочел или сделал вид, что читает, каракули уроженцев Каракумов и Кызылкумов. Посмотрел на ровные строчки, написанные мадьярами: они старательно намешали русский с родным венгерским, отчего тезисы партконференции выглядели как колдовское заклинание, написанное на неведомом языке.

И тут подполковник дошел до моей тетрадки. Сначала он молча в нее пялился. Потом начал читать вслух (но, что обидно, без выражения):

— «Вача — это речка с мелью, во глубине сибирских руд, Вача — это дом с постелью, там стараются артелью, — много золота берут! Как вербованный ишачу — не ханыжу, не «торчу»… взял билет, — лечу на Вачу, прилечу — похохочу!»

Вижу: закипает замполит прямо на глазах. Багровеет как железка на раскаленных углях.

— Это чье?! — заорал он, переходя на визг. Потом догадался, что тетрадки-то подписаны. Прочитал. Посмотрел вновь на нас.

Встаю:

— Рядовой имярек.

Что тут началось! За пять минут он успел назвать меня антигосударственным элементом, предавшим своих боевых товарищей, врагом народа… Боюсь, если бы был на дворе тридцать седьмой год — расстрелял бы у ближайшей стенки.

Закончил же он свою тираду фразой:

— По вам, рядовой, гауптвахта плачет! Я на нее вас и определю прямо сегодня. Собирайтесь! — и смотрит на меня.

А что я? Мне бежать и спотыкаться? Не, на губу я не хочу. Но, бляха-муха, обидно: капитан Анисимов нас этому подполу сдал, а сам свинтил домой к жениному борщу! Из всех офицеров только дежурный по дивизиону лейтенант Яненко, год как из училища, увидев настоящего подполковника, сразу же заперся в офицерской канцелярии и все это время оттуда даже поссать не выходил.

Но тут на мое счастье приехал командир дивизиона. Увидел он во вверенном ему подразделении большое начальство и поначалу сильно удивился, а услышав суть претензий заезжего политработника, едва заметно улыбнулся — видимо, фокус с Высоцким и Вачей ему тоже понравился, — и позвал подполковника к себе в кабинет. Минут десять они толковали о чем-то за закрытыми дверями, а я ждал своей участи.

Но и в этот раз все обошлось без последствий: подполковник вышел из кабинета с высоко поднятой головой и, не обращая ни на кого внимания, ушагал к своему уазику.

«Снова ваш я, дорогие, — магаданские, родные, незабвенные бичи!
Мимо носа носят чачу, мимо рота — алычу…
Я на Вачу еду, плачу, над собою хохочу!»

А вот Ваське Гарипову из нашего призыва повезло меньше. На губу он залетел по глупости: был в увольнении и попал на самый дряной вариант патруля — его, ракетчика, повязали летчики. Не знаю почему, но не любили обладатели голубых лычек тех, у кого на петлицах красовались скрещенные пушки. Впрочем, нелюбовь была взаимной.

Ваське ради посещения гарнизонной поликлиники выписали увольнительную. Там он должен был посетить врача, сдать анализы и после этого шагать в сторону штаба полка, где его должен был забрать командир дивизиона. Не дошел Васек до расположения полка каких-то двести метров — свернул не в тот переулок и попал аккурат на летуновский патруль в составе прапорщика и двух сержантов. Бежать было некуда.

И хотя документы у Василия были в порядке, прапорщик нашел в его облике полдюжины нарушений формы одежды и после короткого диалога приказал рядовому Гарипову следовать за ним на гарнизонную гауптвахту. Или на «губу». Или на «кичу». Названий у этого филиала ада на земле было великое множество.

На губе у Васька вывернули все карманы: отобрали ремень, шинель, шнурки, блокнот, авторучку, почти полную пачку сигарет «Стрела», коробок спичек и два рубля. Самой значимой была потеря сигарет и спичек — с ними как-то веселее.

Впереди ждала неизвестность.

— Руки за спину! Вперед!

Короткий маршрут по коридору — и вот она, камера, его пристанище как минимум до утра. Василий сильно надеялся, что командир, не дождавшись его в штабе, начнет поиски и выйдет на комендатуру.

Лязгнули замки, и открылась тяжелая металлическая толстая дверь. Одиночка. Каменный мешок с крошечным окошком под потолком и шконкой, пристегнутой к стене. Сидеть не на чем: шконку отстегивают только на ночь. В камере холодно и жутко воняет шептуром. В туалет на губе выводят только два раза в сутки, все остальное время — терпи. Видимо, не все смогли.

Уже через пять минут Васек начал мерзнуть: ноябрь на дворе, а отопления в камере нет. Остаток дня пришлось провести прыгая и приседая, но помогало это мало. Еще сильнее хотелось курить.

«Бля, как курить-то хочется! И жрать! И курить! И ссать! И курить!» — приговаривал Васек и продолжал прыгать по камере.

И тут в дверь постучали. Васек так и застыл в прыжке.

— Кто там? — спросил он шепотом.

— Зема, привет! От вертухаев слышал, ты из Читы?

— Аха. А ты откуда?

— А я из Нерчинска. Курить хочешь?

— Ясен пень! Уши уже опухли.

— Там сверху на двери, справа от тебя, щелочка есть. Лови!

И в тот же миг из щели показался кусочек бумаги.

— Тяни только осторожно, а мне в камеру пора, вертухаи идут.

Вытащил Вася листочек, а там две сигареты «Прима», сплющенные почти в ноль, черкаш от коробка и четыре спички.

Захотелось закурить сразу же, но нет: надо дождаться отбоя и только потом начинать дымить.

«Но какой же это был кайф! Первая затяжка — это полный улет. Я даже забыл, что на губе, до того хорошо стало», — рассказывал нам Васька про свои злоключения. Казалось, из своего трехдневного пребывания на губе он запомнил только это. А как звали его спасителя из Нерчинска, он так и не узнал.

выстраданная тема, а некоторые штатские минусят, сцуке)))