Сказ о деве юной и чудище невиданном

Я с радостью смотрела на лосей у кормушек. Целое лето косила им траву да сено стоговала. Всё для зверя лесного, дабы зиму суровую пережил. Нынче же я наслаждалась мигом покоя, любуясь зверьми, своим домиком у края леса, первыми снежинками… Ой! Уже? Так рано? Стало быть, зима пришла…
Что ж, ведунье и зимой работа всегда найдется: то лихоманка кого одолеет, то молоко у коровы пропадёт, а то баечник кошмарами замучает. С домашними духами и добром сладить можно, я ж не охотник на нечисть – Первуша, дабы мечом, чуть что, рубить.

«Али гнушаешься мной, Ягодка моя спелая? Имя-то подходящее, да токмо скоро в сушёную ягоду превратишься! Ты же уже перестарок! Семнадцать лет! Но хороша ведьма, хороша. Я спать не могу, все помыслы о тебе. Заколдовала, поди? Гляди, силой заберу!» – говаривал он, заглядывая ко мне ради целебных мазей и отваров, по пути на очередную охоту.

Заберёт он... Всех девок в округе перепортил, лишь до меня не добрался. Тьфу, и вспомнился же не ко времени! Не люб мне, а прилип что репей. К тому же дурной он, лютый, того и гляди, заместо нечисти людей бить начнёт. Ох, лучше бы я и дальше себе в лесной глуши жила…

Моя мама, отправившись одним днём за клюквой, не вернулась с болот, и я, пять лет назад, пригласив с собой домового, перебралась из родной избушки в чащобе, сюда, в пустующий домишко, поближе к людям. Многажды после искала я путь домой, да видать, не судьба. Каждый раз леший, не иначе, тропинку мне обратно заворачивал, кружил, путал. А как повадился ко мне Первуша, я стала искать дом родной ещё пуще, но как и прежде, выходила из лесу туда, откуда входила. Коли входила в чащу с мыслями вернуться обратно: по грибы – ягоды, зверя лесного проведать или в соседнее село дорогу сократить, так за мгновения оказывалась там, куда путь держала. Но стоило лишь подумать о доме материнском… Дороги как не бывало.

К вечеру снег усилился и уже покрывал всё окрест ровным полотном. Виднелись только следы, ведущие к моему крыльцу – то я возвращалась после тяжкого окота овцы нашего старосты Дубыни. Внутри меня встретило тепло. Печку мою складывали по велению князя: никто из тутошних не топит по-белому, обычному люду белая печь не по карману, а лишь чёрная. Умельцы печники аж в граде живут, абы кому такие печи не кладут. А уж селянам и подавно. Я же однажды княгинюшке помогла от тяжёлого бремени разрешиться, и её саму и дитя спасти посчастливилось – с помощью моей, как и любой ведуньи, покровительницы – Матушки Макоши, не иначе. Вот князь на радостях и вопросил, в чём нужду имею. Я смелости набралась, да и обмолвилась, что давно о печи белой мечтаю. А он и не отказал. Сколько слухов ходило из-за той печки, тьфу, стыдобища...

Поставив на лавку корзинку с гостинцами от жены Дубыни, я улыбнулась: овцы, княгини… Все страдают одинаково. Протянув озябшую руку к тёплому боку печки, я замерла. Воздух вдруг стал тяжёлым и горячим, послышался протяжный вой и суматошные хлопающие звуки. Стены и пол задрожали. В ужасе я метнулась в красный угол, упала на колени и обхватила голову руками. Вовремя. Раздался жуткий грохот, будто за́мок обрушился с небес, дом заходил ходуном, часть потолка и печка разлетелись на куски. Меня швырнуло на середину горницы, и от удара об пол вышибло дух.

Пришла в себя от того, что кто-то дёргал меня за волосы.

– Вставай ужо, дурёха, смертушку свою проспишь! Разлеглась, безпелюха, почивает, а животина вот-вот подохнет!

С трудом открыв глаза и так ничего толком не увидев, из-за заполонивших воздух пыли, пепла и дыма, попыталась сесть среди кучи обломков.

– Охти, беда-то какая, где же мне, горемычному, жить таперича? – запричитал всё тот же голосок, и я, даже не глядя, сообразила, кто это – домовой. До сих он со мной почти и не разговаривал, так, молча помогал по дому, а бывало и волосы путал, ежели что не по его делала. Злился, что из отчего дому ушли. А теперь вот, стало быть, вылез из-за печки… Меня как обожгло – печка! Князев подарок! Она же…

Выдохнув, я с трудом встала на трясущиеся ноги. Печи, как и части кровли, не было. На засыпанном пылью и щепками столе съёжился и без того крохотный старичок в длинной рубахе, дёргая за косматые волосы теперь уже себя. Как он давеча радовался, за новую печь заселяясь! Второго такого жилья у него уже не будет. А заместо его жилья… Я протёрла глаза, не в силах постичь, что же такое передо мной.
Среди обломков печки возвышалось нечто большое – чуть ли не вполовину горницы, чёрное, хрипящее и пышущее жаром.

– Спасай животину, чего уставилась? Не видишь – задыхнется чичас! – топнул по столу домовой.

– Кто это, дедушка? – прошептала я.

И тут наверху этой громадины открылся большущий глаз. Жёлтый, перечёркнутый поперёк узким, как меч, зрачком, глаз.

– Змей, кто же ишшо! Что за глупая девка в хозяйки мне досталась? Вызволяй ужо!

– З-з... Змей?!

– Да из Горынычей, дурья твоя башка!

Уже не зная, чему дивиться больше: разбитому дому, голове Горыныча в моей горнице или сердитому домовому, я, щурясь, двинулась вперёд. Шкура у Змея чёрная, исходящая жаром, ввысь стремятся то ли шипы, то ли рога, а вот морда... Где нос, где пасть? Непонятно. Счастье, хоть лучина не погасла, да ещё и месяц светит в пробоину, видно что днём. И тут я поняла, где нос! Змей, падая с высоты, воткнулся мордой в пол! Там, в подполе, у меня сухой песок, в котором я храню репу, и в этот песок его пасть погрузилась полностью, как и правая ноздря, а левая наполовину. И медленно погружалась дальше. Ещё маленько и дышать ему будет нечем! Вот об чём баял домовой! Мгновенно забыв обо всём, подскочила к Горынычу. Его глаз к тому времени закрылся. Надобно поспешать!
Осторожно потрогала морду – а ну как обожжёт? А то и сожжёт? Или рванётся и раздавит что мошку? Но Змей был недвижимый, тёплый и, кажется, спал. Или умирал? Собралась с силами и толкнула его. Ровно толкнула скалу. Можно даже не тщиться – мне никогда не вызволить его!

– Дедушка! Помоги! Поколдуй! Или помощь призови! Может, банника с банной матушкой, или...

– И думать не моги! Трогать нам его возбраняется! Сгорим, аки щепа! Сама думу думай, как Горыныча вызволять! – мрачно произнёс домовой, и исчез в красном углу, за полотном с Матушкой Макошью.

– Горыныч… Так у него же три головы должно быть! А то и поболе… – спохватилась я. – Может, ему хватит воздуху от тех голов, а как отлежится, так сам и вылезет?

Я выскочила наружу и застыла. Неподалёку от крыльца, размером, наверно, в пятнадцать моих избушек, покатым холмом лежало тулово – так далеко от находившейся в моей горнице башки, что мне привиделось, будто они отделены друг от друга. Бессильно раскинутые в стороны широкие крылья. Длинный, усаженный зубцами хвост терялся где-то вдали. Ни одной головы окрест я не заметила. «Мой» Змей – одноголовый? Боязливо подошла к тому месту, откуда должна расти шея, и с размаху споткнулась о какое-то бревно, едва не упав. Несколько мгновений смотрела на «бревно», пока не осознала, что же такое я вижу. Шея! Длинная, толстая у основания и тонкая, едва не исчезающая к концу, где должна крепиться голова, шея! Но вот головы там и не было! Шея оканчивалась ровным опалённым срезом. Растерянно всмотрелась в основание шеи и заметила ещё одну. И ещё. Средняя змеилась у моих ног и утыкалась в разлом избы, значит, та самая, что сейчас у меня в "гостях". Третья виднелась плохо, и я, помедлив, перешагнула через остальные, подходя к ней. Головы и там не наблюдалось, лишь ровный срез. Но без ожога! Рана выглядела свежей, из неё текла жидкость, даже при лунно-снежном освещении не похожая на кровь. Макошь Великая, да ведь Горыныч сей же час либо истечёт кровью, либо задохнётся! Что же делать?! Куда кидаться?

Кинулась в избу, за огнём. Сам Змей, поди, не успел рану опалить – упал, бедный. Не помер бы, покуда я бегаю… Как хорошо, что заговорённая лучина не погасла, сейчас мне быстро огонь не зажечь. Вот маме и кресало бы не понадобилось – она одним взглядом огонь зажигала. Я так не умею, и научусь ли когда? Пока бегала, снег повалил стеной, и я не сразу нашла огромную тушу.
Кровь лилась уже струёй. И теперь, при свете лучины, несмотря на снегопад, я видела, какая она тёмная, густая, с незнакомым запахом. Нежить? Не похоже – Змей был тёплый. Впрочем, уже нет. Шкура его похолодела и снежинки на ней боле не таяли, а покрывали тонким слоем. Дольше тянуть нельзя.

Не колеблясь, я ткнула горящим концом лучины в кровоточащую рану. Вспыхнуло так, как не вспыхивают самые сухие опилки или ветошь. Обрубок ярко заполыхал, но не только он. Огонь ручейком сбежал с раны и понёсся по желобку, проделанному текущей кровью. Вмиг добрался до собравшейся лужи и весело там заплясал.

С руганью опять помчалась в сторону дома, схватила в сенях ведро и прибежала обратно. Огонь за это время нисколько не приугас, но хотя бы не расползался дальше. Ведь с одной стороны лес, с другой село… Зачерпнула ведром снега и вытряхнула в середину лужи. Пламя дрогнуло, зашипело и, разбрызгивая вокруг себя сияющие капли, разгорелось еще сильнее.

– Макошь, помоги! – взмолилась я, и по наитию зачерпнула в том же самом месте, уже не снега, а мокрой, подмёрзшей, но ещё мягкой земли и швырнула её в пламя. Зашипело еще громче, но в том месте, куда упала земля, огонь погас. Торопливо набирая грязи со снегом и забрасывая огненную лужу, дорожку и уже воняющий палёным мясом обрубок шеи, я сумела всё же погасить этот небольшой, но пугающий пожар.

По телу Горыныча прошла долгая судорога и я, стукнув себя кулаком по лбу, опять понеслась к дому. Кровь ему затворила, а с дыханием что там делается? Лишних-то голов нет. А ту, что имеется, мне с места не стронуть. И на помощь никого не позовёшь – добьют, как есть добьют Змеище.
Затаив дыхание, так и рвущееся наружу от суеты, подошла к гостюшке. Ноздря уже почти полностью погрузилась в песок. Дыхание зверя со свистом и песком вырывалось наружу, но это было ненадолго. Еще чуть-чуть и…

В отчаянии я упала на колени перед жуткой мордой, погрузила руки в горячий песок и принялась разгребать его, расшвыривая в разные стороны. Он ссыпался обратно, но постепенно мне удалось немного углубить ямку под ноздрёй. Дальше я продолжила работать с помощью многострадального ведра. Вокруг меня уже лежали холмики из этого окаянного песка – откуда его столько? И валялась репа, почему-то печёная – у меня даже заурчало в животе от запаха. Но
вот ноздря была освобождена. С облегчением было выдохнув, я заметила, что морда продолжает погружаться. Да что же это такое?!

– Сил моих боле нет! Чтоб тебя приподняло и прихлопнуло! Чтоб тебе, гаду ползучему… Э, летучему, три на десять годов бабы своей змеиной не видать! Чтоб…

Башка Горыныча дрогнула. Вновь раскрылся и уставился на меня глазище. Едва шелохнувшись, Змий высвободил одну ноздрю и немного пасть, глухо зарычав. В яму потекло пламя. На всякий случай отбежала к двери, хватит с меня ужо! Между тем, огонь исчез. А песок… Превратился во что-то твёрдое, гладкое, похожее на лёд. Или на стекло, из которого сделаны заморские чаши княгини. Жёлтый глаз закрылся, Горынычева голова вновь поникла, уткнувшись в прочную, не дрогнувшую под её весом, твердь.
Глядя на это, я поняла, что больше не могу. Силы меня оставили в тот же миг и я осела там же, где стояла.

Мстилось мне странное. Чёрная и густая как кровь Змея, река, через которую шёл раскалённый, тонкий, едва видимый мост. Иногда из реки вырывались огненные бутоны, что стремительно раскрываясь, кого-то выхватывали с моста – кого, различить мне не удавалось. А то и чудища невиданные – куда там Горынычу! Схватив зубами жертву, они не отправляли её сразу в глотки, а подбрасывали, ловили, рвали и жрали живьём. Но мне не было страшно. Мне всё это казалось знакомым и… Родным. Я хочу туда! Зачем? Чтоб меня тоже жрали? Нет. Не знаю, почему, но мне туда нужно!
Голос. Неведомо чей, кажется, женский, он притягивает меня, шепчет что-то важное. Ближе, ещё ближе. Ну же…

– Помни, Ягода, лишь одной ногой!

Меня выкинуло из сна так быстро, будто кто-то поддал мне под зад. Пришла в себя, лёжа на полу. Всё тело замёрзло и ныло, а пуще всего болело сзади, ровно туда и впрямь, кто-то приложился мощной дланью. Стараясь не обращать на сонный дурман и боль внимания, с трудом поднялась на окоченевшие ноги и горестно взглянула на дыру в кровле и стене, на обломки печи и на то, что теперь красовалось вместо неё. В доме кружились снежинки, но возле Змеиной головы они таяли. И только тут я поняла, что замёрзла вовсе не так сильно, как должно, при эдакой дырище в избе! От Горыныча шло такое же тепло, что и от печки! Как же это? Ведь тело его захолодало, я помню очень хорошо! Или он просто снова нагрелся? Коли так, то сие очень плохо. Для него, может, и хорошо, и для моей избушки, а вот охотники… Ежели Змея не занесёт снегом, то чёрная гора будет видна отовсюду и тогда…

Я опрометью выскочила на улицу. Чуть в стороне от моей баньки лежал совершенно белый холм. Замело… Выходит, у него горячая лишь голова? Лучше и не придумаешь! Хоть бы такая разница не значила, что Горыныч помирает… Или дело в том, что нонеча у него одна головушка? Ой, как же он жить теперь будет, бедный? Шеи же пустые мешаться станут! Ладно, коли от объятий Неумолимой Мары избавится, то пущай сам и думает. А я, чем надо, подмогну. Но сей же час надобно что-то с домом сотворить и как-то укрыть Змея. Ведь первый же гость незваный спросит – откуда у меня новый холм большущий насыпался? Чай, не копна сена. А уж ежели в избу пройдёт… Ко мне же просители и болящие частенько заглядывают. Что ж делать? На глаза вдруг навернулись слёзы от бессилия, усталости, голода, боли во всем теле, жалости к умирающему зверю, к себе…

К себе? Это еще что такое? Да как я смела так распуститься? Моя собственная длань с силой опустилась на мою же щёку, выбивая дурость из враз поглупевшей головы. А потом ещё. И ещё. Новая боль, жгучая и бодрящая лучше ядрёного сбитня, вспыхнула на лице, вымывая из тела и души слабость и сомнения.

– Ништо, – одобрил невидимый домовой. – Оно на пользу. Давно бы эдак.

Я не обратила на него внимания. Вытащила из корзинки Дубыни полть запечённой курицы, вгрызлась в неё, едва не подавившись холодным мясом, проглотила несколько кусков, почти не жуя, и запила молоком. Обтерев руки о тряпицу и чувствуя прилив сил, зашептала наговор, очерчивая горницу десницей по кругу. Воздух заколыхался и вместо обломков, дыры и Змея проступили очертания целой печки и горницы. Теплее от морока не стало, но сейчас меня заботило иное. С лёгкой грустью окинув взором целую, привычную горницу, направилась во двор. Здесь морок не действовал, дом выглядел, как есть – разломанным, с уходящей вглубь змеиной шеей. Я прикоснулась к ней – тёплая, но чем ближе к тулову, тем холоднее она была. У самых плеч начинался снежный покров. Немного подумав, я накинула морок на избу снаружи – стены и кровля казались цельными, а шеи будто не было. На «холм» наложила отвод – теперь на нём просто не задерживался взор. Занятно, раньше у меня не получалось несколько заклятий одновременно, да ещё таких обширных. А тут… И ведь я даже не сомневалась, что они продержатся столько, сколько мне нужно, а не развеются внезапно! Хм… Такое ощущение, что Горыныч мне придавал силы. Или беспокойство за него?

Три седмицы я жила в полуразрушенном доме – хорошо хоть слегами да сеном смогла закидать разлом. Тепло, конечно, уходило, но не всё. А само тепло давал Горыныч. И чем сильнее остывало его тело, тем сильнее грелась голова. В горнице я боле не ходила в верхней одежде, как поначалу, нужды не было. Иногда моя «печка» тяжело дышала и искрила. Для меня это был знак – нужна вода. Много. Я таскала вёдра десятками, и часами вливала воду за щёку Змею, с помощью крынки с выбитым для этого дном. Каждый раз ожидая, что вот сейчас-то он меня и спалит. Но вскоре искры прекращали вылетать из ноздрей Горыныча, дыхание успокаивалось, и на несколько дён я могла забыть о своём госте. Могла, но не забывала. Занималась своими делами: хлопотала по дому, ходила к больным – людям и скотине, принимала роды, варила отвары, задавала сена лесовикам, и постоянно помнила об нём. И не только из-за страха, что без меня развеется морок. Змей стал ощущаться, как что-то родное, но давно позабытое. Примерно как… Мама? Горыныч вызывал похожие чувства. Почему? Не знаю. Но рядом с ним мне было покойно и легко.

А спустя три седмицы пришел Первуша, о котором уже совсем забылось.

Я только закончила мыть, вернее, сушить пол после поения Змея – всё кругом было залито, хоть вычёрпывай. Не успела подняться с колен, как распахнулась дверь, и в избу ворвался охотник.

– Ай, красна-девица хороша, хоть спереду, хоть сзаду! Душа радуется на тебя глядючи!

Я вскочила, стремительно обернувшись – Первуша, довольно улыбаясь из-под бороды, уложив меч на лавку у двери, скидывал полушубок.

– Ну, поди сюда, горлица, потешь добра молодца! Не надо пирогов, не надо медовухи, надо мне тела белого, стана тонкого…

Он неловко рванул на груди рубаху, словно задыхаясь, и я поняла, что Первуша пьян. И сдерживать себя не будет.

– Что же ты встала, ровно берёзонька во поле, и не спешишь порадовать гостя? Князя радуешь, люди сказывали, да вон, какую печку дорогущую он тебе отгрохал, а мне остаточки добирать? Так давай сюда остаточки, я не гордый! После князя-то не побрезгую! Ну!

Он стоял в одних штанах, тяжело дыша, злой, страшный. Я замерла, не зная, что делать. Нельзя, чтобы он подошёл ближе к «печке» – границу морока преодолеет и увидит... С лавки блеснуло, я невольно взглянула и сразу поняла, что это. Меч-кладенец. Только им можно было снести головы Змею! Вот и сияет, чует близость той крови, что уже пробовал! Лишь бы Первуша не заметил…

– Уходи! – разлепила я сухие губы, сделав шаг в сторону от меча, стало быть, и от двери.

– Нет, милая, не для того я пришёл, чтоб уходить! – охотник подскочил ко мне и схватил за косу. – Давно хотел это сделать! Чисто золото! Прямо как то, что мне князь за добычу мою знатную отвалил! Жаль, остальная ушла! За целого зверя я бы себе град прикупил, а так, токмо село! И тебя в нём! Ты теперь моя!

Он повалил меня на пол, подбив под ноги, и налёг сверху, удерживая мои руки.

– Я живу в лесу! Не твоя! – прохрипела я, плетя тем временем заговор на сон.

– Не колдовать, тварь! - взревел Первуша, хватая меня за горло. – Жила бы и дальше в чаще со своей мамашей–ведьмой! Зачем сюда пришла, разум задурманила? Почему я об тебе думал, даже когда Змею клятому бошки сносил?

– Да потому что родичи они, дурень! А ты, недоколдун поганый, одну кровь чуешь! - раздался голос домового и тут... Пришёл огонь. Горел дом, горел слетевший с меня охотник, горела моя левая нога. Я корчилась, визжала и, уже теряя сознание, увидела раззявленную пасть Горыныча, втягивающую свой же огонь обратно.

Мстилось мне странное. Чёрная и густая река, через которую шёл тонкий мост...
Опять этот сон. Только теперь я стою на том мосту левой ногой. Она всё ещё пылает и болит так, что хочется сигануть в жуткие воды. Как стрела по тетиве скользят мимо тени по тонкому мосту, их поглощают чудища и огненные бутоны. Но вот один бутон расцвёл невиданным цветком совсем рядом и облизал меня своими лепестками. Огонь погас. Боль моментально утихла, а по колено от ноги остались лишь белые кости. Цветок тронул мою щеку и распался сотнями искр. Нитевидный мост задрожал, расширился, уплотнился – словно приглашая пройтись. Не вдумываясь, ступила туда обеими ногами, и поняла: я дома. Мне можно по нему ходить, бегать, прыгать… Переводить через него других. Переводить?

«Проведи к реке, Проводница! Проведи...»

– Кто это?

«Змей Горыныч. Я умираю, Ягода. С одной головой мне не жить. Мне нужно... В Смородину».

– Но как мне тебя провести? – ничуть не удивилась я неведомому голосу внутри себя – ведь это же только сон.

«Потянись...»

Окинув взором чёрные с огненной искрой воды, я закрыла глаза и потянулась всем существом туда, к избушке, где ощущалась чёрная же громада, с такой же огненной искрой, будто Змей и река – суть целое. Коснулась чего-то родного, как... Река под моими ногами. И мягко повлекла за
собой. Что-то мешалось, дёргалось, ровно назойливая собачонка, но затем рванулось следом за нами.
На краю берега медленно проявилась фигура Змея, с висящими как тряпки пустыми шеями. Он благодарно взглянул на меня тусклыми глазами, с трудом шагнул вперёд и мрачные воды Смородины поглотили огромную тушу без единого всплеска. На берегу осталась одна тень. Она металась, силясь подойти, напрасно биясь о невидимую стену. Я же ждала, не обращая внимания на мельтешение. И дождалась. Река взбурлила, вспучилась горбом и выпустила из своих тенёт совершенно целого и невредимого Змея. Он взмыл вверх, торжествующе взревел в три глотки и выпустил три огненных потока в мерцающие лиловым маревом небеса.

«Благодарю, сестра! Не задерживайся, покуда не вырастешь, в Нави! Увидимся в Яви!»

Горыныч исчез. Но тень не исчезла. А я вдруг поняла, что это такое! То душа Первуши! И она хотела пройти через мост... Калинов мост, теперь я это ведала. И ежели душа его не перейдёт, то скитаться и страдать ей вечно. Заслужил ли охотник на нечисть такое? Нынче мне чётко виделось, что убивец он и не только пакостной нечисти. На его счету даже домовые! А Горыныч? Да и не только нечисть! Были и погубленные девки и их заступники. Знахари. Ведающие. Список длинен, и меня едва не добавили туда. Но я – не он. И мне знакомо милосердие. Пусть это лишь сон. Пусть. Но так надо.

Не убирая левой ноги с моста, я протянула руку в сторону беспокойной тени. Та моментально оказалась рядом, не заметив препятствия, что мешало ранее, и мы двинулись вперёд. Я шла, словно по утоптанной тропинке. Казавшийся раскалённым мост приятно грел ступню, огненные бутоны и чудища сопровождали нас, весело выныривая с обеих сторон, обдавая ласковыми брызгами. Впрочем, тень эти брызги видимо, жгли – она корчилась, но не отставала.
Вот и противоположный берег. Сойдя с моста, я обернулась – тень пропала. Откуда-то я знала, что мучиться ей ещё долго, но буде на этой стороне реки – не бесконечно. Присмотреться мешало марево – то же марево сейчас скрывало мою левую ногу, лишь по стуку можно было догадаться, что там не обычная стопа. Но раз это сон, чего переживать? Мне хотелось пойти дальше, но дышать становилось всё тяжелее, а воздух гуще. Несмотря на это, уходить не хотелось.

– Вставай ужо, дурёха, смертушку свою проспишь! Разлеглась тут, безпелюха, а дела сами себя не сделают! Баня с печкой не топлены, снедать не приготовлено! Вставай! Ох и спутляю я тебе волосья, лентяйка, вовек не распутляешь!

Я лежала на лавке в своей родной избушке. Той самой, где когда-то родилась. Где у меня когда-то была мама. Куда я столько времени не могла найти дороги. Где не было богатой белой печи, а лишь простая чёрная, но где было моё счастье.

Осторожно сев, неловко опустила ноги на пол. Ноги как ноги. При взгляде на левую в глазах слегка мутилось, но то я ещё со сна не проморгалась. И почему я ничуть не удивлена тому, что вновь оказалась в отчем доме? Как же тут холодно… И Горыныча нет. Вместо него на полу лежал, покрытый копотью, ненужный мне меч-кладенец. Почему-то прихрамывая, громко стуча по дощатому полу левой ногой, медленно прошлась по знакомой до боли горнице. Я наконец-то дома… Всхлипнула, не понимая своих ощущений. Вдруг пронзительно остро захотелось лишь одного – увидеть маму. Хоть ненадолго...

– Мама… Мамочка… Помоги мне, Матушка Макошь!

В дверном проёме соткалась женская фигура.

– Ну, здравствуй, дочь моя! Что ж ты меня раньше не позвала? Я так долго ждала...

– Матушка... Макошь?

Rasstegaj