Загадка товарища "У"

Поэт Владимир Маяковский так написал про убийство советского посла в Варшаве: «Вот с этим виделся только за час, // Смеялся, снимался около. // И падает Войков, кровью сочась, // И кровью газета намокла…».

Поиски любительского снимка, который, если верить Маяковскому, был сделан за час до рокового выстрела, белорусский историк Виталий Скалабан предпринял через Государственный музей В.В.Маяковского в Москве. Нам в Минске нужно было подтверждение участия в событиях утра 7 июня 1927 года, кроме Войкова и Маяковского, еще одного человека — Александра Ульянова. И вот, наконец, найдена карточка (пометка архивного фонда: «Варшава, 1927 г. Репродукция Каца М.Е., Симферополь, 1956 г., фото из семейного альбома Войковых»), где представлен третий — весьма важный герой этого повествования.

С газетой в руке, приобнятый Маяковским, стоит субтильный человек в узких брючках — советник полномочного представительства СССР в Польше А.Ф.Ульянов. Вторая фигура после Войкова в дипломатической миссии. А через несколько часов Ульянов по трагическим обстоятельствам станет первым — исполняющим обязанности советского посла. Но данный персонаж является сквозным во всей этой истории, и поэтому начнем не с него, а с Маяковского.

Поэт остановился в Варшаве по пути в Париж, переночевал в гостинице, а наутро дружески зашел в советское посольство на улице Познанской. Хорошо быть поэтом, официально обласканным правительством СССР! Всюду у него друзья в наших представительствах за рубежом. Оттого и не вылезал Владимир Владимирович из зарубежных поездок: Рига, Варшава, Берлин, Париж, Нью-Йорк, Мексика, Куба, снова Западная Европа… Творческим кредо было «Пою мое Отечество, Республику мою!», а в процессе этих песнопений Маяковский только лишь в Париже побывал четырежды — в 1925, 1927, 1928 и 1929 годах.

Почему-то именно растленный Запад, а не, скажем, революционный Китай, манил поэта. И плевать, что «злой старик» Иван Бунин обозвал Маяковского «литературным орангутангом». Как поэтический полпред молодого социалистического государства он бросал вызов буржуазному строю.

Выражалось это, например, в том, что однажды привез в Москву автомобиль «Рено». Поскольку из личных заявлений Маяковского известно, что ему «и рубля не накопили строчки», то можно предположить, что данное авто явилось подарком французских пролетариев. Или же сотрудники советского полпредства скинулись по червонцу.

Вот и в Варшаве Маяковского радушно встретили советские дипломаты, вместе позавтракали, а затем посольский завхоз Юрий Григорович выскочил во двор, начал готовить автомобиль к приятной прогулке по городу и попутно щелкал «Кодаком»… Никогда уже не узнать, о чем разговаривали Войков и Маяковский утром 7 июня. Но есть размышление на эту тему русского писателя Владимира Солоухина.

В публицистическом повествовании «Последняя ступень» Солоухин ведет диалог про 1918 год — время, когда Войков был комиссаром снабжения Уральского совета и занимался уничтожением царской семьи:

«… Их разбудили в два часа и предложили спуститься в подвал. Войков начал читать постановление Екатеринбургского губкома, а Юровский, не дождавшись конца чтения, вынул наган и начал стрелять. Впоследствии Войков, пьяненький, кричал, что простить не может Юровскому, что тот не дождался конца чтения документа и не дал возможности ему, Войкову, собственной рукой застрелить русского императора.

Их было там четыре царевны, наследник царевич Алексей, четырнадцатилетний мальчик, царица, приближенные. Их стреляли, докалывали штыками. Увезли на грузовике в лес, в заранее приготовленное место, и там, как мясники, расчленяли трупы, жгли их на костре, применяли, кажется, даже и химию. Войков не зря был выбран на это дело. Он кое-что понимал в химии и как специалист мог пригодиться.

Так вот, Владимир Алексеевич, я отвлекусь. Этот Войков, ночной убийца, палач, был потом советским послом в Варшаве. Русские людишки, видимо, знали о причастности его к убийству государя и вскоре там его кокнули. Поделом.

Так кто же написал рыдательные стихи на смерть этого подонка? Ваш любимый поэт Владимир Владимирович Маяковский. «Зажмите горе в зубах тугих, волненье скрутите стойко, сегодня пулей наемной руки убит товарищ Войков».

Вопрос… Мог ли не знать Маяковский о причастности Войкова к убийству? Не мог не знать. Маяковский общался с Бриками, а Ося был следователем ЧК. Значит, он сознательно рыдал по убийце государя, по убийце невинных детей и женщин. Каковы поэтические нравы! Найдем ли мы во всей мировой литературе другой пример, когда поэт (поэт!) воспевал бы убийцу, причем не какого-то там косвенного, нет, прямого, стрелявшего и разрезавшего на куски детей и женщин?».

После эмоционального повествования Солоухина перейдем к строгой биографической справке.

Войков Петр Лазаревич (партийные псевдонимы Петрусь, Интеллигент), политический деятель, дипломат. Родился 1 августа 1888 года в Керчи в семье учителя (Большая советская энциклопедия утверждала, что отец был мастером металлургического завода). Рано приобщился к политической борьбе, в гимназические годы участвовал в нелегальных кружках, распространял революционные листовки, помогал укрывать представителей РСДРП, приезжавших в город.

В 1903 г. вступил в РСДРП, в ее меньшевистскую организацию. За антиправительственную деятельность был исключен из керченской, а затем из ялтинской гимназии. Работая в порту, сдал экстерном экзамены на аттестат зрелости, поступил в Петербургский горный институт, откуда опять-таки был исключен. В 1907 г. уехал в Швейцарию, поскольку угрожал арест за участие в покушении на ялтинского градоначальника Думбадзе.

Учился в Женевском и Парижском университетах, изучал химию. Находясь в эмиграции, Войков знакомится в Женеве с Лениным, и хотя ленинцем он не был (в годы Первой мировой войны оставался меньшевиком-интернационалистом), вместе с большевиками выступал против «социал-шовинистов». После Февральской революции 1917 г. вернулся в Россию, но не «в одном пломбированном вагоне вместе с Лениным», как это порой утверждают, а в последующих транспортах с российскими революционерами, которые пропустило германское правительство. Работал в министерстве труда Временного правительства в Петрограде, затем в Екатеринбурге.

После расстрела июльской демонстрации порывает с меньшевиками и в августе 1917 г. вступает в РСДРП(б). В Екатеринбурге стал председателем Городской думы, комиссаром снабжения Уральской области, членом Военно-революционного комитета. В открытом письме, опубликованном в газете «Уральский рабочий», Войков писал, что стал коммунистом, поскольку «партия большевиков остается единственной, стоящей на классовой пролетарской позиции». Как комиссар снабжения области руководил принудительными реквизициями продовольствия у крестьян, но более всего отмечен в истории своей ролью в организации расстрела Николая II, его жены, детей и лиц, сопровождавших императорскую семью.

Именно Войков (сохранились документы) доставил кислоту, которая была использована для уничтожения следов преступления. С декабря 1918 г. работал в Москве в Наркомате продовольствия, с марта 1919-го заместитель председателя правления Центросоюза. С октября 1920 г. член Коллегии Наркомата внешней торговли, член правления треста «Северолес». Один из руководителей операций советского правительства по продаже на Запад уникальных сокровищ императорской фамилии, Оружейной палаты и Алмазного фонда.

В октябре 1921 г. Войков был назначен на дипломатический пост — возглавил делегацию РСФСР и УССР в смешанной советско-польской комиссии по передаче Польше культурных ценностей, эвакуированных в годы Первой мировой войны в Россию. С октября 1924 г. полномочный представитель (посол) СССР в Польше.

За рамками этого повествования мы оставляем периодически всплывающие в правых российских газетах истории о Петре Войкове как о «Пинхусе Вайнере, члене тайной еврейской организации, который десять лет преспокойно барствовал за границей, женился на своей сокурснице — дочери варшавского банкира Розе Лимонник, затем в России совершил ритуальное убийство царской семьи, снял с руки Николая II перстень с рубином и по пьянке любил похваляться этим трофеем».

Нас прежде всего интересуют взвешенные, объективные свидетельства о работе Войкова в Польше. Но, к общей печали, серьезный исследователь не найдет положительных или хотя бы уважительных суждений, касающихся деятельности Петра Лазаревича в качестве дипломата.

Что ему можно поставить в заслугу применительно к варшавскому периоду? Резкое сокращение в 1925 году советской партизанской (а на самом деле диверсантской) активности в Западной Беларуси?.. Но то было не личное участие дипломата Войкова, а общая смена курса советского руководства. Москва пробно постукивала в двери Лиги наций, и головорезов типа Кирилла Орловского вывели обратно за кордон и усадили за парты комвузов зубрить теорию международных отношений.

Поэтому нам остается воспроизвести высказывания и свидетельства Григория Беседовского — советского дипломата-невозвращенца, бывшего советника посольства в Варшаве. В мемуарах Беседовский подчеркивал, что последняя должность Войкова перед уходом на дипломатическую работу — член коллегии Наркомата внешней торговли. Из Внешторга его изгнали с громким скандалом, со строгим партийным выговором. Наказан был Войков за систематическое разворовывание ценных мехов, которые раздаривал своим бесчисленным приятельницам. Однако же благодаря связям в кремлевских кругах всплыл на дипломатическом поприще в Варшаве.

Как подчеркивают историки, Польша в те годы занимала особое положение в ряду стран, с которыми граничил Советский Союз. Кремлевское руководство внимательно наблюдало за событиями в Германии, в которой нарастало революционное движение. Из Москвы в Берлин и обратно постоянно курсировали эмиссары Коминтерна. Следовали они практически всегда через Варшаву. И тут надо вспомнить, что с обретением независимости поляки провозгласили, что Варшава — это славянский Париж.

Не знаем, как насчет персонального упряжного выезда, а вот собственный моторный катер на Висле у бонвивана Петра Войкова имелся. Здешний дипкорпус, поголовно состоявший в аристократическом яхт-клубе, оценил роскошные речные пикники советского посланника. В Варшаве он окунулся в привычную со времен эмиграции атмосферу удовольствий на европейский манер.

По воспоминаниям Г.Беседовского, воспроизведенным Н.Зеньковичем и другими авторами, «Войков был высокого роста, с подчеркнуто выпрямленной фигурой, с неприятными, вечно мутными от пьянства и наркотиков глазами, с жеманным голосом, а главное, с беспокойно похотливыми взглядами, которые он бросал на всех встречавшихся ему женщин.

Печать театральности лежала на всей его фигуре. Он производил впечатление провинциального светского льва. Говорил всегда искусственным баритоном, с длительными паузами, пышными фразами, непременно оглядывался вокруг, как бы проверяя, произвел ли он должный эффект на слушателей. У сотрудников посольства зрели подозрения относительно нормальности его повышенной чувствительности к дамскому полу. Женщины, с которыми он запирался в своем кабинете, намекали на извращенность его половых чувств. Подозрения усилились, когда советский посланник «вышел на улицу». По ночам он шлялся по глухим улицам предместья Варшавы Прага, а потом занимал скамейки в парке с какими-то дамами».

Так, может быть, Войков являлся отважным советским разведчиком, который так вынужденно действовал под прикрытием дипломатического паспорта?..

Как писал современник, «авантюризм, азарт были его врожденными чертами. Он не мог без чувства опасности. При нем несгораемые шкафы в секретных комнатах посольства были переполнены взрывчаткой, ручными гранатами, оболочками бомб. Одно время он носился с идеей убить маршала Пилсудского, который в результате военного переворота пришел к власти.

Наверное, в Войкове проснулся бывший боевик. Хотя он в нем никогда не засыпал. Полпред не терпел спокойной жизни. Ему нужны были таинственные встречи, секретные совещания, подпольная работа. Размеренная жизнь вызывала у него депрессию, тоску. Он приобрел моторную лодку, гонял на ней по Висле, устраивая во время этих прогулок совещания с членами подпольного ЦК польской компартии и комсомола. На носу лодки развевался советский флаг, отбивавший у полиции желание ее остановить и проверить документы у подозрительных пассажиров.

На этой моторке Войков совершил и вовсе дерзкий поступок. Видному польскому коммунисту Лещинскому удалось бежать из кабинета судебного следователя. Он укрылся в советском посольстве. Ночью Войков сел за руль автомобиля и лично вывез беглеца к пристани, где стояла его моторная лодка. На ней полпред перевез Лещинского в Данциг. Советский флаг освобождал судно от таможенного досмотра польской пограничной стражи».

Подвиг разведчика?.. Действительно, биографической приметой и Войкова, и его ближайшего подчиненного советника посольства А.Ф.Ульянова являлось то, что они оба «лесники» — в недавнем прошлом числились по ведомству Совлесэкспорта. Александр Федорович в 1924-м официально служил директором Южного отделения треста «Лесбел» в Крыму, после — управляющий трестовским отделением в Риге. А Петр Лазаревич в начале двадцатых был членом правления треста «Северолес». (Вот уж лесопромышленники выискались! Этакие пропахшие смолой и древесной щепой кондовые купчины откуда-нибудь из Северодвинска). Но давно известно, что советские лесоэкспортные представительства служили прикрытием закордонной деятельности спецслужб.

Тогда оценим деятельность Войкова именно как разведчика и вновь обратимся к свидетельствам бывшего советника полпредства СССР Беседовского о работе резидентуры в Варшаве. Крупная диверсия — взрыв Варшавской цитадели заставила польскую контрразведку активизировать свою работу. В результате к 1924 году нелегальная резидентура Разведупра была фактически разгромлена. «И тогда Центр направил в Варшаву опытного сотрудника М.Скаковскую, поставив перед ней задачу принять на себя руководство остатками агентурной сети и заново наладить ее деятельность».

Как указывают историки спецслужб, «Мария Вячеславовна Скаковская, дворянка, стала работать в советской военной разведке в 1921 году. В то время Штаб РККА особенно интересовала деятельность Верховного штаба Антанты и генеральных штабов западных стран. Марию Скаковскую направляют в Париж, где довольно быстро она становится помощником резидента. Ее деятельность во Франции была весьма успешной. Так, в 1923–1924 годах в Москву начинают регулярно поступать сведения о планах Верховного штаба Антанты. А в начале 1924 года военные разведчики раздобыли даже стенограмму совместного совещания представителей генеральных штабов Англии и Франции с командованием русской армии в эмиграции. На совещании обсуждался вопрос о новой интервенции с одновременным выступлением контрреволюции внутри страны.

Обосновавшись в Польше, обаятельная и интересная женщина Скаковская привлекала к себе широкое внимание как польских офицеров, так и сотрудников дипломатического корпуса Варшавы. Пал жертвой ее чар и советский посол Войков. Это был мужчина хоть куда (точнее, он считал себя таковым), а работу за границей он воспринимал как сплошную увеселительную поездку.

Войков стремился сделать из советского посольства центр великосветской жизни дипломатического корпуса. Начались рауты, приемы, балы. Из Москвы в громадном количестве выписывалась икра, разные балыки, деликатесы. Завезены были российские настойки рябиновка, спотыкач и т.п. Одновременно Войков пытался играть роль льва в дамской части дипломатического корпуса».

Кроме этого, Войков самонадеянно полагал, что сопровождающий его в Варшаве ореол цареубийцы будет с восхищением оценен здешним бомондом. Ну как же: поляки с их вековой ненавистью к династии Романовых… И даже Мицкевич, главный их поэт, воспевал грядущую погибель русских царей!..

К стенке на Лубянку или под кремлевскую стену?

Но почему-то, кроме отвращения и ужаса, каких-либо чувств к советскому послу не испытывали ни польские аристократки, ни дамская часть дипломатического корпуса. Все грамотные люди за рубежом читали вышедшую в 1925 году в Берлине книгу «Убийство царской семьи». Ее автор следователь Н.А.Соколов, который после взятия Екатеринбурга белыми проводил расследование обстоятельств уничтожения Романовых, воспроизвел записку, написанную рукой будущего дипломата: «Предлагаю выдать еще три кувшина японской серной кислоты предъявителю сего. Областной комиссар Екатеринбурга Войков». Этой кислотой, заготовленной Войковым, убийцы будут выжигать лица узников Ипатьевского дома.

Невостребованный в высшем свете как «роковой герой», Войков бросался на всякую юбку при всяком удобном и неудобном случае. Именно таким неудобным, а точнее безобразно-недопустимым, случаем была попытка Войкова осуществить «реванш» применительно к Марии Скаковской. Советская разведчица, нелегал Разведупра, она приехала в Варшаву после вполне успешной работы в Париже и занялась нормальным своим делом в облике привлекательной женщины, дворянки по происхождению: контакты с офицерами польского Главного штаба.

Как обязан был вести себя в отношении дамы такого рода посол СССР? Наверное, при встречах на дипломатических приемах и прочих светских раутах Войкову, осведомленному в меру необходимости о роли Скаковской, полагалось произносить дежурные комплименты, чокаться бокалом с шампанским и рассеянно переходить к иной группе гостей. Не менее, но и не более.

Однако гиперсексуальность посла — все эти демонстративные букеты роз и ночные «залеты» на автомобиле под окна квартиры Скаковской («Поедем, красотка, кататься!») — в итоге вызвала крупный провал советской разведки в Польше. Как писали историки спецслужб, «Войков был в высшей степени навязчивым поклонником Марии Вячеславовны.

Понимая, что его ухаживания могут привести к крупному провалу, Скаковская не раз посылала в Москву телеграммы, умоляя Центр воздействовать на высокопоставленного дипломата и избавить ее от наглых домогательств Войкова. Но тщетно! Все окончилось так, как и предполагала Скаковская. Из-за ухаживаний советского посла польская контрразведка обратила на нее внимание. В результате в июле 1926 года Скаковскую арестовали и осудили на пять лет каторжных работ. Польская каторга основательно подорвала ее здоровье. Поэтому, возвратившись после освобождения в 1931 году в СССР, она переходит на гражданскую работу».

Действительно, куда уж хуже — путать агентов с любовницами и завалить по причине личной распущенности сеть нелегалов. Но была и совершенно скверная история, о которой доложили в ЦК ВКП(б) и лично Сталину. Дело оказалось связано с пропажей подотчетной валютной наличности, хранившейся в сейфе посла.

И вот тогда-то Войковым занялась Центральная контрольная комиссия — партийная инквизиция, назначаемая съездом ВКП(б). Емельян Ярославский, будучи секретарем легендарной «Це-Ка-Ка», отлично знал про неприязнь Сталина к революционерам-белоручкам, вернувшимся в Россию в 1917 году, и принял к исполнению «заказ» на Войкова. Несомненно, приложил тут руку и другой член ЦКК — «совесть партии» Арон Сольц, который до революции вместе со Сталиным находился в ссылке в Туруханске.

Войков плел в свое оправдание, что, уничтожая отработанные секретные бумаги, он случайно отправил в огонь и несколько тысяч долларов. Это ж как надо залить глаза, чтобы не отличить пачку долларов от шифроблокнота! Однако похмельный полпред доказывал свое и даже называл свидетеля — секретаря посольства, в присутствии которого якобы все происходило. Свидетель, впрочем, заявил, что в сожжении бумаг не участвовал…

В контрразведке, в службе внутренней безопасности посольств знают выстраданное опытом правило. Если сотрудник нашего зарубежного представительства позавчера был замечен в пьянке на чужой территории, вчера погорел на бабах, а сегодня уличен в махинациях с казенными деньгами, то завтра он будет завербован вражеской разведкой. Если уже не завербовали…

Такой сотрудник подлежит немедленной «эвакуации» в метрополию. А там следователь для начала заедет кулаком в зубы. «Рассказывай, нехороший человек, как ты дошел до такой жизни!».

Лишь единицы в СССР знали, что на момент своей гибели Войков фактически уже не являлся членом Всероссийской коммунистической партии большевиков, негласно его освободили и от обязанностей полпреда в Польше. Решение было принято, и оставалось формально довершить ритуал в Москве на партийном собрании сотрудников аппарата Народного комиссариата иностранных дел.

Председательствующий объявит: «Кладите на стол партбилет, гражданин Войков. Вы нам больше не товарищ!» — а за дверью уже поджидают чекисты.

Однако фигура столь крупного масштаба, как чрезвычайный и полномочный посол Союза Советских Социалистических Республик, не могла перед лицом мирового сообщества оказаться в роли пакостного сластолюбца и растратчика. Год был всего только 1927-й, в партии и стране пока нет полного единства, и еще семь лет Сталину ждать семнадцатого съезда ВКП(б) — «съезда победителей». Поэтому советский посол должен выглядеть исключительно положительным героем. Или даже так: героем-мучеником.

Похоже, придумался тогда в московском узком кругу занятный каламбур. Мол, решать проблему Войкова надо, безусловно, посредством «стенки». Но означенный архитектурный объект можно отыскать не только в подвале Лубянки. «Взамен стенки расстрельной — место под Кремлевской стеной». В почетном некрополе героев революции и борцов за советскую власть.

Сейчас мы просмотрим церемониал прощания с Войковым в обратном порядке. Вот на Красной площади 11 июня 1927 года звучит ружейный салют, вот оркестр исполняет «Интернационал». На трибуне Мавзолея скорбно возвышаются Молотов, Калинин, Литвинов. Речь на траурном митинге произносит умница-говорун Бухарин.

А перед этим с вокзала по длинной улице Тверской между шпалерами войск Московского гарнизона следовала похоронная процессия. Гроб Войкова везли на орудийном лафете — словно полководца. Нечто подобное, сравнимое в пышности прощальных церемоний, произойдет в 1934 году, когда застрелят Кирова. Любил товарищ Сталин красиво хоронить своих соратников…

А перед тем спозаранку 11 июня на Белорусском вокзале для встречи траурного поезда собрались аккредитованные в Москве зарубежные дипломаты. Протокол соблюдали… Стоял среди дипломатов под осуждающими взорами москвичей и польский посланник Станислав Патек.

Господина посланника еще 7 июня вызвали в Наркоминдел, где товарищ Литвинов вручил ему ноту протеста и провел беседу о случившемся. В ноте говорилось, что советская сторона рассматривает убийство Войкова как «результат непринятия Польским правительством всех необходимых мер против преступной деятельности на территории Польши русских контрреволюционных террористических организаций».

А 8 июня газета «Правда» вышла с заголовком: «В Варшаве убит полпред СССР тов. Войков. Убийца-белогвардеец задержан». И раз объявлено, кто убийца, то назавтра в ответ на варшавский выстрел в советских тюрьмах без суда, только лишь по приговору коллегии ОГПУ расстреляют двадцать заложников из числа дворян. Так в эпоху древних варваров хоронили вождей — с жертвоприношением пленников.

А сегодня 11 июня, в день похорон Войкова, еще раз вызовут господина Патека в Наркоминдел — для вручения второй (!) ноты. Литвинов подчеркнет: «Преступление 7 июня само по себе представляет угрозу для мирных отношений между обоими государствами, отношений, над упрочением и развитием которых систематически работало Союзное Правительство и, в частности, покойный его представитель в Варшаве П.Л.Войков». Короче говоря, весь в «гувне» пан Патек.

Вот и поезд показался — специальный траурный «потёнг». Гроб сопровождает официальный представитель польского МИДа пан Завиша. Тоже миссия незавидная — всю дорогу от Столбцов до Москвы выдерживать на узловых станциях натиск местных советско-партийных начальников, которые из любопытства лезут в вагон.

А в Минске, где поезд сделал короткую остановку, был даже выставлен на перроне железнодорожного вокзала почетный караул. Перед тем, 10 июня, в Варшаве состоялась официальная церемония прощания с телом Войкова, на которой польскую сторону представлял вице-премьер правительства Казимеж Бартель. Также участвовали представители президента, МИД, дипломатического корпуса. С отданием особых почестей промаршировал караул от трех родов войск Польши.

И здесь впору задуматься над несуразным обстоятельством. Убийство произошло утром 7 июня, а тело отправили на родину только 10 июня. Зачем понадобилась его трехсуточная «выдержка»? Ведь если по-людски, то как надлежит поступать, да и обычно поступают, в случае гибели на чужбине дорогого (вне зависимости от ранга) человека?.. Стиснуть зубы, гроб на плечи и бегом к пароходному или самолетному трапу, к первому попутному вагону. Ни минуты лишней не оставаться в скверном месте! А уж дома и попрощаемся, и помянем…

Но, оказывается, целых два дня гроб был выставлен в советском посольстве на улице Познанской — «чтобы польские трудящиеся успели попрощаться с П.Л.Войковым».

Крепко сомневаюсь я в наличии у польских трудящихся огромных симпатий к официальному представителю Советской России. Было, напротив, совсем другое: общая неприязнь и страх перед угрозой с востока. Если вспомнить август 1920 года, то именно рядовые граждане возрожденной Польши сотворили знаменитое в истории «Чудо на Висле»: массово записывались в добровольческие полки и отбили красную конницу от стен Варшавы.

Конечно, шли в посольство любопытствующие обыватели вперемешку с полицейскими агентами, валили репортеры, прибывали по должности государственные чиновники и представители зарубежных дипмиссий, отмечались у гроба записные коминтерновцы. Но не двадцать же тысяч скорбящих трудящихся, как рапортовал в Москву советник посольства Александр Федорович Ульянов — наш минский уроженец, который в одночасье стал исполняющим обязанности посла и теперь важно принимал официальные соболезнования.

Значит, так надо было: раздуть и растянуть до бесстыдства варшавское шоу с трупом Войкова. Хотя, дальше некуда утонула в унижениях-обвинениях и самоунижениях-оправданиях польская сторона!

Выстрелы на перроне Главного вокзала Варшавы прозвучали в 9 часов 55 минут, а уже через час в госпиталь Младенца Иисуса (ближайший к месту теракта), куда был доставлен умирающий Войков, прибыли министр иностранных дел Польши Август Залеский и начальник протокольного отдела польского МИД Пшездзецкий.

Тем же днем Юзеф Пилсудский созвал чрезвычайное заседание кабинета, чтобы обсудить ситуацию, грозившую перерасти в критическую.

Официальные телеграммы с соболезнованиями были направлены председателю ЦИК СССР М.И.Калинину и заместителю наркома иностранных дел М.М. Литвинову (формальный нарком Г.В.Чичерин был не у дел). В Москве посланник Патек и советник Железиньский также выразили соболезнования советским властям.

Извлекли на свет служебную мидовскую записку трехлетней давности, касающуюся обеспечения личной безопасности официального советского представителя. Оказывается, еще в ноябре 1924 года польский МИД через дипломата Юзефа Лукасевича передавал Войкову конфиденциальную информацию о готовящемся покушении на него со стороны русских эмигрантов-монархистов. Говорилось тогда, что польская сторона «принимает все меры предосторожности и охраны», но просит и советскую сторону «соблюдать необходимую предосторожность, в частности, сообщать Мининделу о поездках Войкова по городу».

И вот теперь после теракта Бориса Коверды польское правительство выдвинуло оправдание: советский полпред отказался от предложенной ему личной охраны, а советская дипмиссия в Варшаве «никогда не уведомляла польских властей ни об отъездах Войкова, ни о проезде через Варшаву других советских дипломатов».

«Белогвардеец» и «эмигрант» Борис Коверда

Устойчивым словосочетанием проходило в советской периодике, в исторических справочниках и энциклопедиях определение-ярлык: «белогвардеец Коверда». Иногда проскакивало «эмигрант Коверда». Сразу скажем, что он такой же белогвардеец, как автор этих строк — самурай. Звание белогвардейца еще заслужить надо было… А «эмигрант» — вообще бессмыслица.

Родился Борис Софронович Коверда 21 августа 1907 года в Виленской губернии. Имелось указание, что был он крещен в православную веру в деревне Индура близ Гродно. По тому, как не слишком часто, однако же регулярно встречается фамилия Коверда в памятных книжках Виленской, Минской, Гродненской губерний, предположить можно, что основа этого рода — мелкая шляхта, которую по указу российского сената 1831 года перевели в сословие однодворцев. Коверда — определенно белорус, причем белорус западной виленской формации.

Ну называть царя и его семью невиновными...
Упс, приношу свои извинения за поломку темы.
Размещено через приложение ЯПлакалъ

Но «конечно же», после 7 июня 1927 года белоэмигрантская среда наполнилась легендами о Борисе Коверде как об истинно русском человеке, дворянине. Очень хотелось вот так: белый русский витязь в элегантно-черном смокинге поразил белой рукой с черным пистолетом черного злодея Войкова.

Экзальтированные дамы в русских колониях писали стихи (Марианна Колосова):

Русскомц рыцарю

С Дальнего Востока — в Варшаву,

Солнцу — привет из тьмы!

Герою, воспетому славой, —

В стенах варшавской тюрьмы.

Золотыми буквами — Имя

На пергаменте славных дел.

И двуглавый орел над ними

В высоту голубую взлетел!

Зашептались зеленые дали…

Зазвенела Русская ширь….

Ты — литой из блестящей стали

Из старых былин богатырь!

Популярен был в эмигрантской среде вот этот акроребус, «доказывающий» предопределенность пересечения судеб Войкова и Коверды.

А мне по душе простая житейская зарисовка об этом хлопце. Оставил ее Марьян Петюкевич (1904–1983), ученый-этнограф, общественный и культурный деятель Западной Беларуси. Рассказывая о своих однокашниках по Виленской белорусской гимназии, Петюкевич посвятил Борису Коверде два абзаца в мемуарной книге «В поисках заколдованных кладов»:

«… С Всеволодом Сураго дружил наш одноклассник, сын заведующей белорусским гимназическим приютом [пансионом] Борис Коверда. Борис был способный, начитанный, интеллигентный, однако замкнутый, понурый парень. С Всеволодом (Севкой) Сураго хотя и дружил, и на одной парте сидели, однако беспрерывно один одного пихали кулаками под ребра и по-разному обзывали (даже на уроках). Борис иначе не называл Севку, как «Дрочила».

По тому, что часто приносил в своей сумке Борис в класс и читал, даже спрятав книгу под партой на уроках, сегодня можно судить, что он был затянут в сети русских черносотенцев. Окончив семь классов Виленской белорусской гимназии, Борис Коверда, как и его сестра Ирка, завершали среднее образование в виленских русских гимназиях: Борис — имени Пушкина, а Ирка — Поспеловой. Борис, будучи учеником, или уже выпускником, поехал в Варшаву и застрелил русского полпреда Войкова».

Дадим поначалу слово самому Борису Коверде (выдержки из его мемуаров, сделанных после освобождения из тюрьмы и никогда не публиковавшихся в СССР):

«В предшествовавшие [покушению] годы я, будучи учеником сначала белорусской, а затем русской гимназии в Вильне, одновременно служил в издаваемой доктором Арсением Васильевичем Павлюкевичем еженедельной газете «Белорусское Слово», антикоммунистического направления.

Я заведовал конторой, одновременно выполняя обязанности корректора, выпускающего и переводчика на белорусский язык. До перехода в русскую гимназию до VI класса я учился в белорусской гимназии и хорошо знаю белорусский язык. Поэтому на мне лежала также обязанность «выправки» идущего в газету материала. Павлюкевич был решительным антикоммунистом, и меня с ним связывали не только служебные, но и дружеские отношения.

В это же время у меня возникли связи и знакомства с представителями русских антибольшевистских кругов в Вильне. В частности, у меня наладились дружеские отношения с проживавшим в то время в Вильне есаулом Михаилом Ильичом Яковлевым, бывшим в годы гражданской войны командиром так называемого «Волчанского отряда», сначала действовавшего на юге России, а в 1920 г. — на польском фронте. Яковлев также издавал в Вильне русскую еженедельную газету «Новая Россия».


В середине 1920-х годов русская Белая эмиграция еще рассчитывала на возможность возобновления вооруженной борьбы с коммунистической властью в России. В активной и непримиримой по отношению к большевизму части эмиграции возникли разнообразные проекты и планы продолжения борьбы, и существовало убеждение в целесообразности ведения антибольшевистской террористической деятельности. Вопрос продолжения борьбы любыми средствами часто поднимался и в моих беседах с Павлюкевичем и Яковлевым. Оба хорошо знали один о другом. Но они до того не сотрудничали и ограничивались шапочным знакомством.

Возможно, что происходившие между мной и названными лицами разговоры не имели бы для меня лично последствий, если бы не то, что на должность советского посла в Варшаве был назначен Войков, известный большевик, проехавший в свое время через Германию в запломбированном вагоне, вместе с Лениным, и роль которого в убийстве Царской Семьи, последующем уничтожении тел убитых была известна из книги Соколова и других источников.

Об этом писалось и в польских газетах, в связи с назначением Войкова в Варшаву. Тем не менее польское правительство согласилось принять Войкова в качестве советского посла, или, как тогда говорилось, полпреда, в Варшаву.

Мысль о возможности покушения на Войкова поднималась в моих беседах с Павлюкевичем и Яковлевым все чаще и чаще, и в конце концов, к началу 1927 г. я выразил желание совершить это покушение. Павлюкевич согласился предоставить необходимые средства, а Яковлев должен был оказать содействие в организации покушения.

Первоначально возникла мысль осведомить о подготовке покушения проживавшего в то время в Варшаве писателя М.П.Арцыбашева, автора статей, печатавшихся в издаваемой Д.В.Философовым газете «За Свободу» и затем вошедших в сборник под названием «Записки Писателя». Позже такое намерение показалось мне не имевшим смысла, так как его осуществление могло иметь нежелательные последствия и усложнить дело. Но в первой половине 1927 г. Арцыбашев умер, и поэтому намерение в какой-то степени посвятить его или вовлечь в подготовку покушения не было осуществлено.

Павлюкевич располагал ограниченными средствами. Поэтому на многое с его стороны нельзя было рассчитывать. О надлежащей подготовке покушения, т. е. организации слежки за Войковым, его выездами, передвижениями и т. п.(как то делалось в дореволюционную эпоху при подготовке покушений на царских министров и многих других, ставших мишенью для революционеров, сановников, когда в некоторых случаях в подготовке и осуществлении покушений участвовали большие группы лиц), из-за недостатка средств не могло быть и речи, и фактически никакой предварительной подготовки к покушению на Войкова не могло быть. Правда, вначале предполагалось привлечь к участию в покушении и других лиц. Выбор пал на двух моих хороших знакомых, известных мне своими национальными убеждениями. Но по разным причинам ничего из этого не получилось».

Многого в своем рассказе Борис Коверда не касался или по незнанию, или умышленно.

Проживая на склоне лет в США, Борис Коверда составил в 1984 году автобиографическую записку «Покушение на пол­преда Войкова 7 июля 1927 года» («Русская мысль», «Часовой»). К сожалению, в этом лаконичном тексте, называемом автором «свидетельским показанием», ряд ключевых персонажей и фактов обозначены лишь пунктирными штрихами. Иногда эти штрихи переходят в сугубые многоточия, что, впрочем, незаметно для читателя, впервые заинтересовавшегося данной темой. Попробуем заполнить некоторые пробелы.

Юный Борис и темные личности

Первым своим вдохновителем Коверда называет Арсения Павлюкевича — издателя виленской еженедельной газеты антикоммунистического направления «Беларускае Слова». (Именно такое было название, а не — «Белорусское Слово», как его пишут российские авторы. Не переводится же, например, собственное название «Газета варшавска поранна» в «Утреннюю варшавскую газету»…).

«Темная личность, — так коротко охарактеризовал мне Павлюкевича специалист в области белорусских персоналий Виталий Скалабан. — Пожалуй, историк Нина Стужинская, которая изучала материалы белорусского антисоветского движения двадцатых годов в архивах КГБ, владеет наиболее полными характеристиками».

Читаю у Стужинской и других авторов.

Арсений Васильевич Павлюкевич. Родился в 1889 году в семье слуцкого священника, окончил медицинский факультет Московского университета. Присоединился к белорусскому движению в 1920 году (поздновато!), некоторое время в ноябре того же года возглавлял Слуцкий белорусский национальный комитет. Участник Белорусского съезда Слутчины 14–15 ноября 1920 г. (в концентрированном виде идея такая: «Не нужно нам, белорусам, великих политиков Витте и Столыпиных, мы страна маленькая, сами управимся, а если нужно платить налоги, то уж лучше своей власти, своей армии»), был на этом съезде соперником в борьбе за должность председателя Белорусской рады Слутчины с будущим государственным секретарем правительства БНР Владимиром Прокулевичем. В итоге избран заместителем.

С началом Слуцкого восстания (Слуцкi збройны чын) — врач повстанческой бригады, организатор и начальник госпиталя. В сентябре 1921 г. участвовал в работе Первой Всебелорусской конференции в Праге. В апреле 1922 г. был арестован польскими властями в Несвиже. В двадцатые годы жил в Вильно, некоторое время возглавлял там Белорусскую временную раду. В целом набор биографических фактов весьма пестрый: поддерживал, например, контакты с белорусской нелегальной организацией «Зеленый дуб» и одновременно работал врачом польского военного госпиталя в Вильно. В право-национальной газете «Беларускае Слова» (вышло 74 номера в 1926–1928 гг.) был политическим оппонентом Белорусской крестьянско-рабочей Громады, поддерживал «полонофильское» направление.

Нина Стужинская утверждает, что А.В.Павлюкевич являлся двойным агентом спецслужб: одновременно работал на ГПУ и дефензиву. Похоже, что больше работал на ГПУ, ибо в 1928 году был обвинен в связях с советской разведкой и осужден польским судом к 12 годам каторги. Хотя, возможно, укрытие за стенами тюрьмы было избрано как способ избежать чекистской расправы…

Отечественные биографы вместо даты смерти Арсения (Арсена) Павлюкевича — работодателя и идейного вдохновителя Бориса Коверды — ставят знак вопроса. А вот сам Коверда в мемуарной записке утверждал, что с началом Второй мировой войны Павлюкевич участвовал в движении Сопротивления в Варшаве, был арестован немцами и расстрелян.

Далее у него повествуется еще про одну «темную» личность:

«В это же время [в 1925–1927 гг.] у меня возникли связи и знакомства с представителями русских антибольшевистских кругов в Вильне. В частности, у меня наладились дружеские отношения с проживавшим в то время в Вильне есаулом Михаилом Ильичом Яковлевым, бывшим в годы гражданской войны командиром так называемого «Волчанского отряда», сначала действовавшего на юге России, а в 1920 г. — на польском фронте. Яковлев также издавал в Вильне русскую еженедельную газету «Новая Россия».

Ну-у, если уж связался парень с эмигрантами-волчанцами, так это — как клеймо. Название «Волчанский отряд» происходило от города Волчанск на Харьковщине, а не от чего-то ужасно-образного по типу «волчья сотня», но само прозвание «волчанцы» намертво впечаталось в историю Гражданской войны. Еврейские деятели до сих пор предъявляют волчанскому отряду счет за погромные деяния на Юге России.

«В середине 20-х годов, — продолжал Коверда, — русская Белая эмиграция еще рассчитывала на возможность возобновления вооруженной борьбы с коммунистической властью в России. В активной и непримиримой по отношению к большевизму части эмиграции возникли разнообразные проекты и планы продолжения борьбы, и существовало убеждение в целесообразности ведения антибольшевистской террористической деятельности. Вопрос продолжения борьбы любыми средствами часто поднимался и в моих беседах с Павлюкевичем и Яковлевым. Оба хорошо знали один о другом. Но они до того не сотрудничали и ограничивались шапочным знакомством.

Возможно что происходившие между мной и названными лицами разговоры не имели бы для меня лично последствий, если бы не то, что на должность советского посла в Варшаве был назначен Войков, известный большевик, проехавший в свое через Германию в запломбированном вагоне, вместе с Лениным, и роль которого в убийстве Царской Семьи, последующем уничтожении тел убитых была известна из книги Соколова и других источников. Об этом писалось и в польских газетах в связи с назначением Войкова в Варшаву. Тем не менее, польское правительство согласилось принять Войкова в качестве советского посла, или, как тогда говорилось, полпреда, в Варшаву.

Мысль о возможности покушения на Войкова поднималась в моих беседах с Павлюкевичем и Яковлевым все чаще и чаще, и в конце концов, к началу 1927 г. я выразил желание совершить это покушение. Павлюкевич согласился предоставить необходимые средства, а Яковлев должен был оказать содействие в организации покушения».

Общее суждение Коверды о «шапочности» знакомства правого белорусского национала Павлюкевича и белогвардейца Яковлева следует рассматривать в свете того обстоятельства, что тогдашний Вильно был городом тесным и при некоторой внешней провинциальности — заряженным конфликтами.

Центр «присвоенной» Польшей в 1920 году Средней Литвы и также политический и общественно-культурный центр Западной Беларуси: тут пересекались интересы польской, белорусской, русской, еврейской, литовской общин, действовали десятки разнообразных по направленности и степени легальности организаций.

В тесном Вильно комбинировали политические и силовые разведки смежных государств, несомненно также комбинировали и взаимодействовали члены внешне казалось бы далеких группировок. В этом городе, условно говоря, все, кто носил котелки и шляпы, знали друг друга, могли пересекаться по нескольку раз на день. И кто знает, о чем способны были договориться (сторговать «человечка»?) где-нибудь в пивной на Большой Погулянке редактор Павлюкевич и есаул Яковлев…

И вот начало практической фазы операции в изложении Коверды:

«Предварительной разведкой должен был заняться уезжавший на службу в Варшаву бывший чин Волчанского отряда Константин Шипчинский. Ему было поручено узнать, по мере возможности, об образе жизни Войкова, его передвижениях и т.п. Основной задачей было установить, где Войкова можно встретить и приблизиться к нему. В начале мая Шипчинский выехал в Варшаву, получив на расходы, данные Павлюкевичем 200 злотых».

А пока бывший волчанец Шипчинский ведет разведку в Варшаве, происходит очень важное изменение в личном статусе Коверды: он перестает числиться учащимся средней школы. Нигде впоследствии не упоминал ни сам Борис, ни авторы славословий в его честь не писали о том, что 21 мая он был официально исключен из Виленской русской гимназии имени Пушкина — по причине невнесения платы за учебу. А, подчеркнем, уже 22 мая убыл на боевую операцию…

Сомнительно, что только лишь отсутствие презренного металла стало мотивом отчисления способного гимназиста накануне выпуска. Документов Виленской русской гимназии я не видел, хотя, например, знаю, что в 1870-е годы здесь учился будущий российский премьер Петр Столыпин. Но известна мне общая практика классической средней школы на примере Минской мужской правительственной гимназии, чей архивный фонд изучил вплоть до 1919 года.

Педсоветы давали возможность доучиться в долг, изыскивали пособия и даже стипендии из благотворительных сумм, некоторых учеников «по бедности» вообще освобождали от платы, но столь жестокую меру, как исключение, к благовоспитанным трудолюбивым юношам не применяли.

Похоже, кто-то загонял нашего героя в угол. Или это был формальный акт отчисления, который свидетельствует о том, что Коверду готовили (так, простите за сравнение, пациенту перед ответственной хирургической операцией делают очистительную клизму).

Для справки. После выхода на свободу Коверда отправился в Югославию, где размещался в эмиграции Первый русский кадетский корпус, и в июне 1938 года сдал экзамены на аттестат зрелости. Проблем не возникло, несмотря на то, что это учебное заведение, как и гимназия в Вильно, считалось частным.

В 1927 году путь от Вильно до Варшавы поезд преодолевал, примерно за десять часов. Борис Коверда выехал 22 мая, имея наличности 200 злотых от Павлюкевича и «немного своих денег». Но, конечно, главным предметом было оружие: «Яковлев передал мне пистолет и патроны к нему».

Такого рода сцена неплохо смотрелась бы в современном авантюрном телесериале. Старый борец с комиссарами есаул Яковлев (вариант мрачно-сумасшедшего, испохабившегося в эмиграции генерала Черноты из фильма «Бег» по Булгакову), который живет в тревожном ожидании, не распознают ли его, не пристукнут ли виленские сионисты, порылся в своем обшарпанном фибровом чемодане и из-под вороха ветхих подштанников извлек старый маузер — трофей еще с Германской.

Этот маузер прижимает к груди фанатичный юноша Борис: «После покушения я буду говорить, что купил пистолет у служащего типографии в Вильне Юдницкого, бывшего членом польской организации допризывной подготовки».

Про маузер со спиленным номером, вполне вписывающийся в данную схему организации покушения, доложили двое варшавских полицейских, которые 7 июня скрутили Коверду на перроне, обезоружили и произвели первичный обыск. Их имена Мариан Ясинский и Константин Домбровский, оба выступали свидетелями на процессе 15 июня:

«В ходе допроса выяснилось, что Коверда владел маузером полтора года. Он купил его у работника по имени Болек из типографии Яна Баевского в Вильно, в которой сам Коверда работал корректором до перехода в газету «Беларусское Слово».

А теперь протокольно точные сведения полиции о наличии у террориста оружия и боеприпасов в момент задержания: Пистолет системы «Маузер» с отстрелянной обоймой и 4 отдельных патрона к нему, а также пистолет «Браунинг» № 80481 с неизрасходованной обоймой (Убийство Войкова и дело Бориса Коверды. — Париж, 1927).

Оп-па! Откуда взялся этот браунинг? В повествовании самого Коверды о нем ничего не говорится.

Два пистолета — это качественно иной уровень подготовки теракта. Один старый фронтовой ствол — аксессуар «убийцы по случаю», второй резервный пистолет — это уже принадлежность подготовленного киллера. «Осечки быть не должно».

Заметим, что браунинг — оружие людей в смокингах. Про него так просто не скажешь, что «дал есаул Яковлев» или «продал Болек из типографии».

Наличие второго пистолета серьезно меняло схему, значительно усложняло историю организации покушения. Однако в документально-приключенческой литературе был сделан фокус только лишь на выстрелах из маузера — очевидно потому, что массовый читатель удовлетворялся всякими «болеками-лёлеками», а непроясненные подробности оказались излишними.

Впоследствии этот браунинг, о котором четко доложили суду вокзальные полицейские, странным образом исчезнет из тиражированной истории убийства Войкова.

В Варшаве Борис Коверда остановился на одни сутки в отеле «Астория» на Хмельской улице. На следующий день он встретился в условленном месте с Шипчинским, и тот устроил его на дешевую квартиру по улице Бугай, 26. О последующем террорист повествовал так:

«Оказалось, что Шипчинский ничего не разузнал и не установил. Его дальнейшее «участие» в подготовке покушения выразилось лишь в том, что он провел меня к зданию советского посольства на Познанской улице. Притом, по желанию Шипчинского, «по конспиративным соображениям» мы шли к посольству не рядом, а в 40–50 шагах один от другого. Конечно, я был разочарован, увидев, что ничего не сделано, и, признаюсь, у меня возникло сомнение в возможности встречи Войкова, так как имевшихся денег могло хватить лишь на 10–12 дней пребывания в Варшаве, и, кроме того, мне вообще нельзя было продолжительно отсутствовать, так как моя семья не имела понятия, где я нахожусь, да и ждали меня некоторые дела. Не рассчитывая больше на помощь Шипчинского, я решил самостоятельно «произвести разведку» и искать возможности встретить Войкова. Я не видел для этого иной возможности, как самому побывать в посольстве или консульстве.

На третий день пребывания в Варшаве я пришел в консульство и «начал хлопоты» о предоставлении мне въездной визы в СССР. Это был благовидный предлог для посещения консульства. В здании посольства были два входа — один в посольские помещения, другой в консульскую канцелярию, куда я и направился. В небольшом вестибюле, перед входом в приемную, находилась изолированная кабинка с окошечком, вроде билетной кассы. Сидящий в ней чиновник опрашивал посетителей и затем, нажимая кнопку, открывал дверь приемной или входную, автоматически затем закрывающиеся. Без всяких затруднений чиновник пропустил меня в приемную.

Это было узкое продолговатое помещение со столом посредине во всю его длину. За столом на стульях довольно тесно сидело около двух десятков посетителей, заполнявших бумаги, ожидавших вызова или просматривавших лежащие на столе советские газеты. У открытой двери, ведущей во внутренние помещения, находился столик. Стоявший за ним чиновник давал справки, выдавал бланки, вызывал посетителей и т.п. Я сказал ему о желании выехать в СССР, получил от него соответствующие бланки и анкеты и, найдя место за столом, уселся для их заполнения. Просидел так около часа, наблюдая за обстановкой. Затем поднялся и, подойдя к чиновнику, сказал, что окончательно заполню анкеты дома и принесу их в следующий раз. Всего, подыскивая благовидный предлог, я побывал в консульстве четыре раза.

Из разговоров с чиновником выяснилось, что шансов на получение визы в СССР «для получения там образования» или «устройства на работу» — нет. Мне вернули мои заполненные анкеты, и дальнейшая возможность посещения консульства оборвалась, так как могли возникнуть подозрения.

Конечно, ничего интересующего меня я не узнал. Тем не менее посещения консульства сыграли важную роль в дальнейшем ходе дела. Во время одного из таких посещений, когда я, как обычно, сидел за столом и делал вид, что вожусь с моими анкетами, в ведущей из внутренних помещений двери вдруг появился Войков, взглянул на сидящих в приемной, положил руку на плечо дающего справки чиновника и увел его внутрь.

С наружностью Войкова я был знаком по фотографиям в газетах и журналах. Самым важным для меня был снимок в журнале «Святовид», где Войков в числе других членов дипломатического корпуса в Варшаве был на приеме у Пилсудского. Появление Войкова на один момент в дверях консульской приемной было для меня полной неожиданностью, и поэтому не могло быть и речи о том, чтобы я успел подняться, выйти из-за стола и приблизиться к нему.

Но Войков, если можно так выразиться, представился мне, и в дальнейшем, когда я увидел его на варшавском вокзале, у меня не было сомнений, что это именно он. А там, забегая вперед, отмечу, что не все сложилось так, как я ожидал и предполагал».

Позвольте не верить в такую версию организации покушения: скромный юноша Борис две недели бесконтрольно скитается по незнакомой Варшаве, квартирует у бедной торговки Суры Фенигштейн в качестве «углового жильца», питается сухими баранками, а на последние двадцать грошей покупает газету с пересказом слуха о возможном отъезде советского посла.

У Коверды имелось задание не на ознакомительное прогулку, а на боевую операцию. Когда выдают заряженный пистолет, то требуют докладов, контрольных отметок на явках и т.п. Не верю я в то, что все это время в Варшаве никто Коверду не контролировал, никто его не вел. Так не бывает. Где связь с центром, где условные телеграммы Павлюкевичу, Яковлеву или кому-то еще («Тетя болеет зпт нуждается уходе», «Тетя выезжает санаторий тчк дата уточняется»)? Есаул-есаул, что ж ты бросил юного Бориса на улицах чужого города?.. А, может, вовсе не бросил его Яковлев, а передал кому-то?

Но уже не спросишь ни о чем бывшего командира Волчанского отряда. По воспоминаниям Коверды, есаул М.И.Яковлев принимал участие в обороне Варшавы от немцев в 1939 году в качестве начальника штаба в кавалерийском подразделении генерала С.Н.Булак-Балаховича, был арестован летом 1940 г. и отправлен в концентрационный лагерь Освенцим. Там он погиб в апреле 1941-го.

«Жаль, что не в Троцкого»

А вот, как описывал свое пребывание в Варшаве Борис Коверда:

«Мне стало ясно, что если Войков выезжает в Москву (о возможном отъезде советского посла из Варшавы писали все варшавские газеты), то это единственный и последний шанс на возможность встречи с ним. Сразу же я отправился на вокзал, чтобы узнать, когда и какие поезда уходят в московском направлении. Поезд уходил в Москву в 9.55 утра. Начиная с 4 июня я стал приходить на вокзал за час до отхода московского поезда. Сначала я болтался около выходов на перрон, а затем, заблаговременно запасшись перронным билетом, минут за двадцать до отхода поезда сам выходил на перрон и прохаживался вдоль московского поезда.

Так прошло три дня. К 7 июня мои деньги иссякли. Кроме того, у меня возникло сомнение: либо я не заметил и пропустил Войкова, либо он садился в поезд не в Варшаве, а на какой-нибудь другой станции. Я решил последний раз пойти на вокзал 7 июня и затем возвращаться домой в Вильну. В этот день почти сразу по моем приходе на вокзал случилось нечто, сбившее меня с толку.

Минут за 50 до отхода московского поезда я увидел Войкова, но не направлявшегося на перрон к поезду, а идущего с перрона в вокзальное помещение в обществе какого-то другого лица. На Войкове был котелок, и он был в зеленом весеннем пальто. Случившееся не соответствовало моим ожиданиям, и я растерялся. Я пытался убедить себя, что за Войкова принял какого-то приехавшего пассажира. После краткого момента колебания я прошел в вокзальное помещение, куда направились потерянные мною из виду Войков и его спутник. Я волновался, спешил и не зашел в вокзальный ресторан, где они в это время были. Не найдя Войкова, я поспешил обратно, вышел на перрон и стал прохаживаться вдоль поезда, как и в предыдущие три дня. Я старался держаться ближе к выходу, чтобы встретить Войкова до того, как он успеет войти в вагон. И незадолго до отхода поезда я снова увидел Войкова вместе с другим, уже виденным мною лицом. Они, разговаривая, медленно шли вдоль поезда…»

Случилось так, что ранним утром 7 июня Войков получил из Берлина телеграмму от едущего из Лондона бывшего поверенного в делах СССР Аркадия Розенгольца. Тот был выдворен из Великобритании после обвинения в шпионских делах и разгрома советского торгового представительства «Аркос» (в 1938 году на показательном московском процессе Розенгольца заставят признаться в том, что с 1926 года он работал на британскую разведку). Друзья встретились на перроне и, пока у Розенгольца было время для пересадки в московский поезд, отправились пить кофе.

Если бы аналогичный сюжет строился в нормальном современном детективе, то события могли бы выглядеть так. Заказчик убийства Войкова — некто из аппарата советского посольства (допустим, советник Александр Ульянов) — набрал номер мобильного телефона Бориса Коверды и сделал целеуказание: «Объект убыл на вокзал. Ищи его там. Запасной пистолет дадут из «Паккарда», который просигналит тебе на привокзальной площади».

Но поскольку мобильных телефонов в ту пору не существовало, то остается верить Борису, что все у него получилось благодаря случаю:

«…Таким образом, моя встреча с Войковым на варшавском вокзале, хотя я ее и искал, была совершенной случайностью. Был тут какой-то фатум. Ведь даже если бы Розенгольц проезжал через Варшаву днем позже, то покушения не было бы.

Я пошел навстречу Войкову, вынул из кармана пистолет и начал стрелять. Войков резко бросился назад, а я пробежал несколько шагов за ним, стреляя ему вслед, пока не выпустил все находившиеся в пистолете шесть пуль. Как позже было установлено, в Войкова попали две пули. Войков же, пробежав несколько шагов, прислонился к вагону и начал отстреливаться. Розенгольц прыгнул с перрона на путь между двумя вагонами и остался у меня позади. Отмечу еще, что у меня было предположение, что уезжавшего в Москву Войкова может провожать кто-то из польского министерства иностранных дел, и я, увидев Розенгольца вместе с Войковым, подумал, что это именно и есть представитель министерства.

На перроне во время покушения было мало публики, и ко мне и Войкову быстро подбежали полицейские. Меня схватили, а Войков опустился на перрон. Один из арестовывавших меня полицейских спросил, в кого я стреляю. Я ответил, что в советского посла. Полицейский тут же сказал: «Жаль, что не в Троцкого».

Из показаний полицейского Ясинского, дежурившего на вокзале: «Я слышал, как подсудимый сказал: «За Россию!». Второй полицейский Домбровский подтвердил, что на вопрос, зачем он стрелял, Коверда ответил: «Я отомстил за Россию, за миллионы людей».

Совсем не похоже было на то, что Коверда действовал в состоянии аффекта. Иначе бы не воспроизвел в своих воспоминаниях такие детали:

«Меня привели в вокзальный полицейский участок. Сюда же принесли и положили на пол раненого Войкова. С него сорвали рубашку. Очень скоро его увезли. Сразу же в помещении появился Розенгольц, бросивший на стол визитную карточку. В участке началась суматоха. Стали появляться разные лица. Одно из них стало кричать на меня, спрашивая, зачем я это сделал. Я ответил, что действовал в интересах моего Отечества. Спрашивавший заявил, что это «медвежья услуга». Позже я узнал, что это был Суханек-Сухецкий, начальник отдела безопасности в министерстве внутренних дел…».

Хроника событий указывает, что в 10 часов 40 минут — менее чем через час после выстрелов — советский полпред умер в ближайшей к вокзалу больнице Младенца Иисуса. Так окончил свои дни этот официальный представитель Советской России — страны, которую он, крымский уроженец Петр Войков, фактически не знал, за пределами которой провел половину взрослой жизни и которую едва ли любил.

(А за что, собственно, мог бы любить и чем считал себя обязанным?.. Ошибкой стало то, что в 1917 году вслед за Лениным покинул благодатную Швейцарию и ринулся в Россию на ловлю счастья и чинов. Сначала казалось, что ухватил судьбу за хвост, даже поучаствовал в историческом событии — уничтожении семьи Романовых. А потом вдруг выяснилось, что залез в банку с пауками.

Как результат: место у Кремлевской стены, где похоронен Войков, в русских праворадикальных кругах прозвано «скотомогильником». Малопонятна страна Россия: на кладбищах там рыдают и витийствуют, поют и пьют, клянутся и похабничают. В Архангельском соборе Московского Кремля покоятся останки великих князей московских и первых государей, а за стеной по соседству — могилы цареубийц…).

Выстрелы Бориса Коверды в экстренных выпусках газет сравнили с выстрелом Гаврилы Принципа четырнадцатого года. Польские власти поначалу усердно «плющили» террориста:

«Очень скоро явился следователь и стал составлять протокол первого допроса. Допрос продолжался более часа. Затем меня посадили в такси между двумя полицейскими и в сопровождении второго такси с полицейскими отвезли в тюрьму Павяк и там отвели в камеру.

Часа через два меня провели в кабинет, в котором находились три лица. Одно из них заявило: «Я судебный следователь Скоржинский, а это прокуроры Рудницкий и Святковский. Войков умер от нанесенных ему ран, и сейчас нам надлежит выяснить все обстоятельства дела». Мне начали задавать вопросы. Одним из первых был — откуда я знал, что Войков приедет на вокзал… На допросе Скоржинский протоколов не писал, а лишь делал заметки на листах. Допрос продолжался около двух часов, после чего меня отправили обратно в камеру.

Часа через два–три Скоржинский снова меня вызвал и уже записывал мои показания на машинке в протокол, давая подписывать каждый лист… Я придерживался схемы, ранее установленной и обдуманной, т. е. сообщников у меня нет, никто о моем намерении совершить покушение не знал, что основной причиной, побудившей меня стрелять в Войкова, было намерение отомстить за причиненные России коммунистическим режимом бедствия, а Войков был активным деятелем этого режима.

13 июня меня отвезли в суд и привели в кабинет председателя окружного суда Гуминского, вручившего мне обвинительный акт и сообщившего, что дело будет рассматриваться в чрезвычайном ускоренном порядке. Как известно, по окончании следствия судебными властями был поставлен на разрешение вопрос о том, в каком порядке будет происходить судебное рассмотрение дела — чрезвычайном или обычном.

В то время в Польше вошел в силу декрет о возможности чрезвычайного судопроизводства по отношению к виновным в совершении некоторых видов преступлений, в том числе и направленных против государственных служащих. Войков, поскольку он был аккредитован при польском правительстве, был формально приравнен к государственным служащим. Судебные власти располагали в этом отношении свободой выбора и обычно руководствовались указаниями правительства.

Было решено предать меня чрезвычайному суду. Думаю, что так было сделано по распоряжению центральных властей, опасавшихся, что рассмотрение дела в обычном порядке окружным судом затянет и расширит его, а это было нежелательно по ряду соображений. Польское правительство стремилось в кратчайший срок покончить с этим в высшей степени неприятным для него делом, могущем осложнить польско-советские отношения, в то время как Польша стремилась к тому, чтобы они были добрососедскими.

Определенно думаю, что советскому правительству не были желательны расширение дела и новые возможные осложнения, так как после разгрома «Аркоса» и других одновременно произошедших событий, например, в Китае, возникла обстановка, благоприятствовавшая «новым авантюрам», которые были Москве крайне нежелательны. Кроме того, у Москвы несомненно было опасение, что может произойти повторение «дела Конради», застрелившего в Швейцарии за несколько лет до того советского деятеля и дипломата Воровского. Судебное разбирательство этого дела продолжалось несколько дней и фактически явилось рассмотрением дела не столько Конради, сколько коммунистических злодеяний в России.

Думаю поэтому, что ускорение в рассмотрении моего дела произошло в результате негласного соглашения польского и советского правительств. И Москве, и Варшаве расширение дела не было выгодно. Оба правительства желали скорейшего исчерпания этого инцидента. Поэтому процесс оказался скомканным, продолжался всего один день и многие вопросы были обойдены».

Вот тут — в своем резюмирующем суждении о форсированности процесса — Борис Коверда оказался абсолютно прав.

Сергей Крапивин