Почему колонна молчала: рациональность под огнём

Устав предписывал развернуться в линию перед решающим боем. В реальности колонна часто доходила до врага, так и не развернувшись. За этим стояла не глупость, а трезвый расчёт командира под огнём.



Устав 1791 года был ясен: перед решающим столкновением колонна разворачивается в линию, и пехота встречает противника огнём. Так рассуждали грамотные французские командиры, так это выглядело на плацу. Но в реальных боях снова и снова возникало другое — колонна доходит до неприятеля, а линию так и не строит. Из этого и вырос миф о «слепом таране». Армия, покорившая половину Европы, свой устав знала. Значит, дело было не в незнании, а в чём-то другом. Вот это «другое» и стоит распутать.

Минута, которую отсчитывают залпами

Развернуться или нет — это решает один человек в одну минуту, а не армия вообще. Чтобы превратить колонну в линию, надо остановить движение, повернуть роты, выровнять шеренги, восстановить интервалы и лишь затем снова двинуться вперёд широким фронтом. У хорошо обученного батальона всё это занимало порядка одной-двух минут. У наспех собранного получалось заметно дольше, а иногда не получалось вовсе.

Проблема в том, что эти минуты отсчитываются не по часам, а по залпам противника. На дистанции, где мушкетный огонь реально поражал цель (около сотни метров, а картечь доставала и втрое дальше), каждая секунда неподвижности имеет цену. Командир, поднявший руку для команды на развёртывание, оплачивает её людьми. И тут на него наваливается сразу всё: страх за строй, счёт минутам, нервы новобранцев.

Скелет строя, который выбивают

Устав описывал почти геометрию: роты поворачиваются, смыкаются, выравниваются, и перед нами ровная стена мушкетов. На учебном плацу, при опытных солдатах и толковых унтерах, это работало. Но реальная наполеоновская армия после первых кампаний всё меньше походила на образцовый полк. Огромные потери, непрерывные наборы, вечная нехватка времени — батальоны формировались из свежих рекрутов и почти сразу уходили в бой или на марш.

Особенно болезненной была убыль опытных унтер-офицеров и капралов. Это скелет, на котором держится строй: они удерживают равнение, подхватывают команды офицеров и передают их вниз, не дают шеренгам расползтись. Когда этот слой выбит или недоучен, любое сложное перестроение превращается в лотерею. Роты налезают друг на друга, интервалы ломаются, и вместо линии получается толпа.

Развёртывание под огнём — как раз одно из самых трудных перестроений: оно требует спокойствия и слаженности там, где по людям бьют ядра. Для обстрелянной части это рутина, а для рекрутского батальона испытание, в котором строй легко поплывёт. Отсюда первый расчёт командира: колонну люди держат почти инстинктивно, а линию под огнём ещё надо суметь построить.

Цена остановки и цена страха

Пока батальон стоит в развёртывании, он превращается в идеальную мишень. Плотная масса почти не движется, а по ней методично работают картечь и мушкетные залпы. Потери растут, наступательный порыв гаснет, и чем дольше длится перестроение, тем хуже становится положение. Отсюда рождается вполне трезвая мысль: лучше быстро дойти в колонне до штыка, чем стоять под огнём, пока перестраиваешься. Если противник близко, решительный бросок последних метров может стоить дешевле, чем аккуратная линия. Так и выходит, что неподвижная колонна обходится дороже быстрой.

К давлению огня добавляется давление страха, и оно недооценивается сильнее всего. Колонна и линия ощущаются солдатом по-разному. Колонна даёт чувство массы: впереди спины товарищей, сзади и по бокам свои, человек движется как часть большого плотного тела. Линия — совсем иное. Она растянута и тонка. Плотности нет. За спиной почти пусто. И ты вдруг понимаешь, что стоишь на виду у всех.

Попробуем встать в этот строй. Вы рекрут в одном из передних рядов колонны. Впереди гребень, а за ним, вы знаете, вражеская линия и батарея. По колонне уже бьют ядра, где-то рядом разом валится несколько человек, воздух свистит от картечи. И в этот момент звучит команда — не «вперёд», а «стой, развернуться в линию». Надо остановиться под огнём, шагать вбок, ловить локтем соседа, слышать сквозь грохот унтера, пока смерть выхватывает людей из строя. Для необстрелянного солдата это почти невыносимо. Куда понятнее просто идти вперёд вместе со всеми.

Вот вам и ещё одна причина держаться колонны. При развёртывании нервной части под огнём резко возрастает риск паники: испуг одного мгновенно передаётся соседям, и линия сыплется. В плотной колонне тот же испуганный солдат зажат массой и продолжает двигаться почти автоматически. Сохранение колонны здесь оказывается способом удержать хрупкий боевой дух неопытных войск, а не признаком тактической слепоты.

Огонь и удар: другая логика

До сих пор речь шла о том, почему развёртывание было опасным или трудным. Но есть довод иной природы, и он объясняет, почему его порой и не считали нужным. На это обращает внимание, в частности, историк Пэдди Гриффит (Paddy Griffith): французская практика всё отчётливее разделяла функции между элементами боевого порядка. Здесь отказ от линии перестаёт быть уступкой обстоятельствам и превращается в осознанный ход.

Если сильно упростить, разделение труда выглядело так:

Стрелки (tirailleurs) в рассыпном строю завязывают перестрелку, выбивают офицеров и артиллеристов, прощупывают позицию.
Артиллерия бьёт по неприятельской линии, стремясь расстроить и проредить её ряды, поколебать боевой дух солдат.
Колонна вступает последней и наносит решающий удар по уже расшатанному противнику.


В такой системе колонна становится инструментом удара, и держать её в затяжной перестрелке незачем. Развернуть её в линию ради огневого боя — значит истощить, лишить импульса, подставить под ответный огонь. Для перестрелки есть свои специалисты: цепи и батареи. Колонна должна как можно дольше сохранять ударную природу и обрушиваться на противника штыком или коротким залпом в упор перед самым броском.

Соблазнительно провести параллель с нынешним делением на огневые и ударные средства, только заводить эту параллель слишком далеко не стоит. Совпадает общий принцип: одни части созданы поражать огнём, другие — наносить удар и закреплять успех. Стрелки и артиллерия у французов были огневым слоем, а колонна ударным. Понятая так, медлительность колонны с развёртыванием — уже не промах, а часть замысла. По крайней мере, на бумаге.

Где расчёт оправдывался, а где рушился

Отказ от линии, стало быть, был рискованным, но осмысленным выбором. Как всякий выбор на войне, он давал разные исходы.

Всё складывалось, когда стрелки и артиллерия успевали подавить противника, атакующие имели моральный или численный перевес, а местность позволяла колонне быстро пройти последний опасный участок. Уже поколебленный неприятель часто не выдерживал вида плотной массы штыков и отступал ещё до рукопашной.
А рассыпалось там, где подготовки не было, поддержка отсутствовала, а напротив стоял противник, который хорошо стреляет и держится жёстко.


Вот в этом последнем случае и складывалось то, из чего позже вырос миф. Плотная колонна выходит на дистанцию огня против стойкой линии, и оказывается, что почти все её мушкеты молчат, тогда как противник методично расстреливает голову и фланги построения. Ударный инструмент, лишённый подготовки и поддержки, превращается в неподвижную мишень.

Отсюда прямая дорога на Пиренейский полуостров. Именно в Испании французам особенно часто противостоял враг, который отлично стреляет и стоит насмерть, — британская пехота с её плотным дисциплинированным огнём из двухшереножной линии, нередко укрытой за гребнем высоты. Там недостатки ударной логики проявились наглядно. И там же провалы французских колонн, а их было достаточно, британская историография со временем возвела едва ли не в универсальное правило. Насколько привычная схема «толстая колонна против тонкой линии» отвечает тому, что происходило в этих боях, разберём в следующей статье серии.

Автор
Макар Истомин

Источник