ПЕСОК, ТЕКУЩИЙ ВВЕРХ Яла ПокаЯнная.

В дверь неуверенно постучали.
У ведьмы, которую в городе знали как Руну, заныло под ложечкой — не от страха, а от предчувствия чeго-то безвозвратного.
Клиент был необычный. Не испуганная девица, мечтающая о привороте, и не делец, алчущий удачи. Это был старик в потертом, но чистом пальто. Его глаза смотрели не на Руну, а куда-то сквозь нее, в глубину лет.
— Мне сказали, вы можете вернуть... — голос его дрогнул, — запах.
Руна привычно придвинула стул.
— Запахи — это память, — мягко ответила она. — Какой именно вам нужен? Старая библиотека? Запах моря перед штормом?
— Нет, — старик качнул головой. — Мне нужен запах августа 1974 года. Сухая трава, пыль проселочной дороги и... яблоки. Но не те, что в магазине, а маленькие, кислые, которые мы воровали в чужом саду. И еще - аромат земляничного мыла.
Он замолчал.
— Моя Анна уходит, — прошептал старик. — Альцгеймер стер её мир. Она не узнает меня, не помнит наш дом. Но врачи говорят, что ароматы проникают глубже памяти. Я хочу, чтобы она вспомнила не меня... а то, какими мы были счастливыми. В тот день, когда я сделал ей предложение.
…Для Михаила те яблоки из августа 1974 года не были просто фруктами. Это был символ его первого бунта ради любви. Анна была дочерью строгого школьного учителя, и их свидания проходили под бдительным надзором. В тот вечер Миша, желая впечатлить её не цветами, а поступком, перемахнул через забор самого злого соседа в округе.
Он набрал полный подол рубашки этих невзрачных дичков. Когда Миша протянул их Анне, его руки были в царапинах, а сердце колотилось от адреналина и нежности.
В тот вечер, когда Михаил сделал предложение, Анна готовилась к свиданию с особым трепетом.
Земляничное мыло было роскошью, припасенной для исключительного случая. Для Михаила этот сладковатый, чуть химический, но бесконечно родной аромат стал синонимом чистоты её намерений и начала их общей жизни.
…Руна не брала денег за такие заказы. Это была алхимия души. Она бесценна.
Ведьма взяла хрустальный флакон и начала работу. В ступке перетирались не травы, …мгновения.
Щепотка высушенного чабреца — для терпкости того самого поля.
Капля дикого яблочного сока.
Минеральная пыль, собранная с дорожных камней.
И самое сложное — эссенция нежности, которую Руна вытянула из собственного воспоминания о первой любви.
Она шептала над флаконом заклинания. Жидкость внутри сначала помутнела, а потом стала прозрачной.
— Вот, — она протянула флакон старику. — Разотрите каплю на запястье, когда будете рядом с Анной. Больше не нужно.
…Через неделю старик вернулся. Он не вошел, а буквально влетел в квартиру. Его лицо светилось.
— Она посмотрела на меня, — выдохнул он. — Сначала Анюта просто вдыхала воздух, смешно морщив нос, как в юности. А потом... она назвала меня по имени. Всего на пять минут. Она сказала: «Миша, ты опять залез в сад соседа? От тебя пахнет яблоками».
Он замолчал, сглотнув ком.
— Эти пять минут стоили всей моей жизни. Она снова была там. Со мной.
…Старик оставил на столе простую деревянную фигурку — вырезанную вручную птицу — и ушел. А Руна долго стояла у окна. В воздухе витал едва уловимый, аромат августа 1974 года — запах любви, которая сильнее забвения.
Руна смотрела на деревянную птицу, оставленную стариком. В ней было тепло мозолистых рук и бесконечная благодарность. Она поставила фигурку на полку рядом с флаконами.
И вдруг снова стук в дверь - резкий, требовательный.
На пороге стояла женщина. Дорогое пальто, безупречная укладка, но лицо — застывшая маска из усталости и льда.
— Мне сказали, вы решаете проблемы, которые не под силу юристам, — голос женщины был сухим. — Мне нужно, чтобы один человек забыл.
Руна нахмурилась.
— Забвение — опасная штука. Оно оставляет в душе дыры, которые потом затягиваются не той кожей. Что именно нужно стереть?
Женщина присела на край стула, не снимая перчаток.
— Мою дочь. Она влюбилась в человека, который разрушит её жизнь. Он — никто, художник без гроша, но она смотрит на него так, будто он сотворил мир. Она бросает учебу, карьеру, меня... Я хочу, чтобы она забыла его лицо. Его имя. Тот вечер, когда они встретились.
Руна подошла к полке и сняла тяжелую медную чашу.
— Ты просишь меня украсть часть её жизни. А что ты дашь взамен?
— Любую сумму, — отрезала женщина.
— Нет, — Руна покачала головой, и в её глазах вспыхнул холодный огонь. — Магия обмена требует симметрии. Чтобы она забыла свою любовь, ты должна отдать мне свое самое светлое воспоминание. То, которое согревает тебя в самые черные ночи. Ты готова стать пустой внутри, чтобы дочь стала послушной?
Женщина замерла. Её холеные пальцы судорожно сжали сумочку.
— Я... — женщина запнулась. Она попыталась вызвать в памяти образ: первый смех дочери, запах её макушки в колыбели, вкус первого общего праздника.
Если она отдаст это, у неё не останется ничего, кроме этого дорогого пальто и пустой квартиры. Она посмотрела на Руну и вдруг увидела в зеркале за спиной ведьмы не «решательницу проблем», а отражение собственной жестокости.
— Я не могу, — прошептала она. Лед на её лице треснул, и по щеке покатилась одинокая слеза, оставляя темный след на пудре. — Если я это отдам... я перестану быть её матерью.
Руна мягко улыбнулась. Это была та самая искра человечности, которую она искала.
— Вот видишь. Ты любишь её. Просто твоя любовь превратилась в клетку.
Ведьма не стала готовить зелье забвения. Вместо этого она достала из ящика стола конверт, внутри которого лежало зернышко.
— Я не дам тебе яд для её памяти, — сказала Руна. — Возьми это зерно. Положи его в чай. Оно не заставит твою дочь забыть художника. Но оно позволит ей на одну минуту почувствовать твой страх за неё. А тебе — почувствовать её счастье рядом с этим художником.
Женщина осторожно взяла зернышко.
— Иди, — тихо добавила Руна. — И помни: иногда пронзительная боль — это единственный признак того, что мы еще живы.
…Когда дверь закрылась, Руна подошла к деревянной птице, оставленной стариком. Она осторожно коснулась её клюва, и птица вдруг тихо, едва слышно, чирикнула.
…Деревянная птица, которую Михаил оставил Руне, была вырезана им в те долгие часы, когда Анна спала. Каждый взмах ножа был молитвой о том, чтобы она вернулась хотя бы на миг. Птица ожила в руках ведьмы, потому что в неё была вложена живая энергия верности.
В мире стало чуть меньше льда и чуть больше яблочного аромата. Ведьма вздохнула и начала гасить свечи. Её работа на сегодня была закончена, но она знала: завтра в дверь постучат снова.
…Руна уже собиралась запереть дверь, когда замок щелкнул сам собой — мягко, без металлического скрежета.
На этот раз гость не вошел. Он …проявился.
Это был высокий мужчина в плаще, который казался сотканным из тумана. Его лицо менялось каждую секунду: то юноша с дерзким взглядом, то старик, умудренный вечностью. Он не коснулся пола, замерев в воздухе.
-Ты берешь слишком мало за свою работу, Руна, — голос гостя звучал строго. — Ты тратишь эссенцию своей жизни на человеческие пустяки: запахи яблок, слезы матерей...
Руна не вздрогнула. Она спокойно поправила фитиль догорающей свечи.
— Для тебя это пустяки, Время. А для них — это единственное, что имеет смысл в их коротком танце между «здравствуй» и «прощай».
— Я пришел за заказом, — Время склонило голову. — Ты обещала.
Руна вытащила из глубокого кармана фартука маленький сверток, перевязанный грубой бечевкой.
— Твое «Навсегда», — тихо сказала она.
Время протянуло прозрачную руку. Внутри свертка лежало нечто невозможное: застывшее мгновение. Это был крошечный кристалл.
— Зачем это тебе? — спросила ведьма. — Ты ведь бесконечно. У тебя есть всё будущее и всё прошлое.
— У меня есть всё, — ответило Время с печалью, — но у меня нет остановки. Я не могу прочувствовать вкус чая, потому что он уже остыл в моем завтра. Я не могу наглядеться на красоту, потому что она уже истлела в моем вчера. Ты — единственная, кто умеет вырезать кусочек из моего полотна и делать его бессмертным.
Руна подошла вплотную. Она знала, что касаться Времени — значит стареть на годы в секунду. Но она положила ладонь на его туманное плечо.
— Это не просто кристалл, — прошептала она. — Это память о том старике с яблоками и о той матери, которая выбрала боль вместо пустоты. В этом кристалле — их выбор.
Время приняло дар. В тот же миг часы на стене замерли. На долю секунды мир перестал нестись в пропасть.
Гость вдохнул аромат кристалла.
— Теперь я понимаю, — прошелестел он. — Они называют это «сейчас».
Когда Время исчезло, часы в комнате снова пустились вскачь, наверстывая упущенное. Руна почувствовала, как на её виске побелела еще одна прядь волос — плата за сделку с вечностью.
Она подошла к зеркалу, коснулась седины и улыбнулась.
На полке, там, где стояло Время, остался подарок: маленькие песочные часы, в которых песок сыпался... вверх.
— Ну что ж, — пробормотала ведьма, — завтра будет длинный день.
Она задула последнюю свечу…
…Промчалось тридцать лет. Но в квартире Руны, казалось, что время запуталось в паутине и решило вздремнуть.
Руна сидела в глубоком кресле, и её волосы были белыми, как первый снег в горах. Она смотрела на песочные часы, где пыль упрямо текла вверх, вопреки всем законам земли.
…Дверь распахнулась. Вошел молодой человек. В его движениях была странная смесь уверенности и растерянности. Он внимательно оглядел полки, заставленные баночками, сушеными травами. Его взгляд остановился на деревянной птице.
— Мой дед рассказывал мне об этом месте, — тихо произнес он. — Он говорил, что здесь живет женщина, которая хранит август 1974 года.
Руна улыбнулась.
— Твой дед Михаил умел ценить мгновения.
-Дед Михаил прожил остаток своих дней с удивительным спокойствием. Он знал: когда придет его время, он найдет Анну именно там, в августе 1974-го, где всегда пахнет сухой травой и кислыми яблоками, - юноша вздохнул.
…Он подошел ближе и положил на стол помятую фотографию.
— Моя мать... она уходит, — сказал он, и в его голосе Руна услышала эхо того самого старика. — Но она не забывает. Наоборот. Она помнит слишком много. Она помнит каждое мгновение боли, каждую ссору, каждый страх. Это сжигает её. Она сказала мне: «Найди Руну. Попроси её забрать лишнее».
Руна тяжело поднялась. Кости ныли, напоминая о сделке со Временем, но глаза светились прежним, неугасимым огнем.
— Лишнее? — переспросила она. — Ты понимаешь, что боль — это изнанка любви? Если я заберу её страдания, она забудет и то, как сильно тебя любила.
— Она знает, — юноша опустил голову. — Она говорит, что готова остаться чистым листом, лишь бы не чувствовать этой тяжести.
Руна не потянулась к флаконам. Она взяла песочные часы, подаренные Временем.
— Посмотри на этот песок, — сказала она. — Он течет вверх, потому что он сделан из надежд, которые не сбылись, и слов, которые не были сказаны. Я не заберу её память. Я сделаю кое-что другое.
Она перевернула часы. Золотистая пыль начала медленно опадать вниз, становясь обычным серым песком.
— Я укрощу её боль, — прошептала Руна. — Она не забудет события, но они перестанут ранить её сердце. Она будет помнить шторм, но больше не будет тонуть в нём.
Прядь белых волос Руны потемнела на мгновение, а потом рассыпалась прахом. Ведьма отдавала последние капли своей магии, чтобы уравновесить чаши весов.
— Иди к ней, — выдохнула Руна, опускаясь обратно в кресло. — Теперь она сможет просто дышать.
Юноша хотел что-то сказать, поблагодарить, спросить о цене, но Руна закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. Когда дверь за ним закрылась, она протянула руку к деревянной птице.
— Ну вот и всё, — прошептала она пустоте.
…В лавку вошел туман. Время вернулось, но на этот раз оно не меняло лиц. Оно выглядело как старый друг, пришедший проводить в долгий путь.
— Ты потратила последнее, — прошелестел гость.
— Нет, — улыбнулась Руна, не открывая глаз. — Я просто закончила историю.
Песочные часы разбились. Песок не рассыпался по доскам, а взлетел вверх, превращаясь в золотистую пыльцу, которая заполнила всю комнату.
…В ту ночь кому-то приснились яблоки, кому-то - запах земляничного мыла и ощущение, что всё, абсолютно всё в этом мире — не зря.
…На следующее утро дверь была распахнута настежь, но внутри не было ни пылинки, ни запаха трав — только гулкая пустота. На полке лежала лишь записка, оставленная Руной для тех, кто придет искать исцеления, когда её след уже остынет:
«Магия не в том, чтобы забыть боль или вернуть прошлое, а в том, чтобы иметь смелость пронести свою разбитую чашу до самого края, не проклиная жажду»…