Анна. Отрывок

Анна появилась в канун Нового года, как появляется плесень: внезапно и неуместно, а потом оказывается, что уже не вывести и без неё никак. Пашка сказал, что встретил в баре. Шатенка. Лет семнадцать. Может, шестнадцать, а может и нет. Грудь как у порнозвезды до карьеры: не силикон, не фетиш, но торчала так, будто кто-то аккуратно вырезал и вставил. Сидела на кухне, с бокалом вина, смотрела, как снимаю ботинки.. , будто знала, что я и есть тот, кто войдёт в её жизнь. И не спросит, зачем.
Осталась. Не ушла. Не сказала «буду тут», не спросила «можно», не было ни одного жеста, который бы означал: я теперь с вами. Утром не сбросила одеяло. Не оделась. Не закрыла за собой дверь. Осталась.
Сначала казалась бонусом. Умела носить майки без лифчика так, что даже холодильник начинал потеть. Сама, без театральности и лишних слов вставала по утрам, будто кто-то ей сказал: «Ты должна спасать людей от утреннего стояка», а она запомнила. Минет, без просьбы, и напоминаний, как должное.
Мы с Пашкой вели себя как два подростка, которые слишком долго заигрались во взрослых, шумели, соревновались, мерились, сами не понимая зачем, я пыхтел спереди, он сзади, менялись, смеялись, делали вид, что так и надо. А она как из другого фильма. Спокойнее. Чище. Внутренне тяжелее. Не благодарила за кров, не старалась быть удобной. Редко смеялась. Чаще удивлялась. Не нам, себе. Как будто поражалась, что может быть здесь, с нами, такой как сейчас. Как будто не мы, а она старше нас лет на пятнадцать. Видели: не улица, не по найму. Домашняя. Но кем-то выученная. Или вымученная, или уже сломанная, или, наоборот, собранная заново, с другим взглядом, с другим умением не провалиться, когда тебя трогают.
В теле не знание, скорее желание познать неизведанное, надеть на себя новое, понять удобно ли в этом.  Но в реакции ощутимо проступала граница. Да, принимала, но не покорно. И в этом не было безысходности. Не говорила - вела. Приучала нас, двоих, развращённых, быстрых, знающих, как хотим и как можно, к себе. Не к роли, не к сексу, а к телу, которое нельзя взять наскоком. К близости, в которой не шепчут грязное на ухо, не рвут трусы и не хватают за горло, к той, где не смеешь пошлостей, потому что боишься испортить, совершить непоправимое, нарушить ту границу, которая есть, и ты её чувствуешь, хотя она и не обозначена.
С ней становилось невозможно соревноваться, невозможно вульгарничать, шлёпнуть привычно по заднице или ущипнуть за сосок мимоходом.
Потому что это уже не тело, которое тебе дали. Тело, которое позволено. А это не одно и то же.
Не спрашивали, кто она, откуда, почему такая, что было до, с кем жила, кто обидел, кто научил. Не лезли в прошлое, не требовали объяснений, не выясняли, что хочет и кого боится. Мы вообще почти ничего о ней не знали, не потому что не хотели, думали сама расскажет, а если нет, тоже будет правильно.
Жила рядом. Не мешала. Не вписывалась, но и не выпадала.
Иногда как младшая сестра - молчаливая и привычная. Иногда - как старшая жена: всё знает, понимает, не спрашивает и не скандалит.
Не просили уйти. Не занимала место, не обживала пространство. Когда я кого-то приводил, Анна становилась девушкой Пашки или наоборот. А потом все уходили и снова она. Не гость. Не хозяйка. Как корень. Фон. Воздух. Своя, но не наша. Не между нами. Сквозь нас.
Была нежной без «сюси-пуси», проникающей, как вода. Обнял - прилипает, будто хочет в тебе растаять.
Нашу болтовню за жизнь, слушала молча, с интересом, потом с вопросами и, чёрт возьми, порой попадала точнее нас. Будто в ней было древнее знание. Или, наоборот, что-то новое, нам не известное.
Когда Пашка снова улетел в домой, в Испанию, Анна посмотрела на меня и сказала:
— Буду жить с тобой.
Я не возражал. Не мешала. Не требовала. Не ревновала.
Спали врозь. Но часто просыпался с её рукой на члене - спокойно, естественно, как будто это стало частью её новой жизни и моего утра. Потом ждал её руку. Смотрел на неё, любовался. Не нагло, не исподтишка, не как на трофей, как на подарок, которого всё ещё не заслужил.
Знала, что была неотразима. Не из зеркала, не из мужских взглядов, а телом. Моим телом. Оставалась такой же доступной и всё более недосягаемой. Желанной не из-за отказа и не из-за редкости. Любила. Не торопясь, не требуя, не проверяя. Всё уже случилось.
Сидела скрестив ноги. В моей футболке. Ела яблоко. Как пройти мимо войны: можно, но ты уже мёртв. Не смотрела прямо. Манила, не делая ни одного лишнего движения. Всё валилось. Без слов, рывков и просьб. Липла, тянулась, держала. В ритме, в себе, в тесном, пульсирующем пространстве. Дышали одним. Я да, она - отклик. Сильней - без ответа, чтоб не. Пропадали где боль, терялись где желание. Стирались в плоть. В жару без швов и границ. Нет слов. Нет просьб. Дальше. Глубже. Жёстче. До. До. До. Ебу не в благодарность, не в любовь, в пизду. Пока не исчезну, пока не выгорю, пока не отпущу.

Сопротивлялся. Глупо, упрямо, по-мужски, не признаваясь. Уворачивался, отшучивался, приводил с работы сестричек, хлопал дверью, будто жил один, делая вид, что она только соседка.
Молчала. Ни укора, ни вопросов, смотрела и знала что всё это пена, а я как бы не ерепенился и не петлял, уже был её. Целиком.
Это сообщение отредактировал Нену - 12 июн 2026 в 11:15