Баня

Ковш ледяной воды, выплеснутый на раскалённые камни, взрыв – и спустя семь секунд парилка напоминает преисподнюю. Ещё три минуты, и выскакиваем наружу, прыгаем с порога в лесное октябрьское озеро… Снова в парилку и опять в озеро. В парилку – и в озеро! И, наконец, в прохладном предбаннике брусничный самогон и солёные грузди, как лапти, прямо из стоящей рядом бочки… Как они (грузди) хрустели на зубах! Там и другая еда была – картошка и ещё что-то, но еду не помню. Помню адский пар, ледяное озеро, дубовые веники, брусничный самогон и грузди, грузди…

А в бане – такие натуры!

Прийти бы с мольбертом туда!

Строки крымской поэтессы запомнились на всю жизнь. Сразу же всплыли картинки из детства. До пяти лет мама брала меня с собой в женскую баню. Брала до тех пор, пока одна дородная тётенька не протрубила, как буксир в затянутом туманом порту:

– А сколько лет вашему мальчику? Пя-а-ать? Мамочка, вы что, не видите, какими глазами ваш ребёнок на женщин пялится? У вас муж имеется? Вот и пусть ходит с отцом.

Спустя много лет я понял: «осознание великолепия неосознанного» – вот как это называется! А если просто, по-бытовому, то – ну моются тётеньки с мылом и мочалками. Я даже не помню, были ли там красивые девушки. Наверное, нет, а то бы запомнил.

С тех пор я стал ходить в баню с отцом, правда, такое случалось редко, поскольку папа постоянно уезжал в командировку. Но уж если ходили – это было шикарно! Запомнились мускулистые мужские тела, почти все в шрамах от фронтовых ранений. Парку поддавали знатно – я выскакивал из парилки, как ошпаренный, одним из первых. Потом в раздевалке пили холодное пиво, а я – лимонад «Саяны». Мужики вспоминали войну, рассказывали такие истории, каких не было в ту пору ни в книжках, ни в кино.

Запомнил Филиппыча, который был капитаном и командиром роты, а потом его разжаловали и сослали в штрафной батальон, где Филиппыч подменил погибшего командира и выбил немцев из окопов. Был ранен – вот он, этот самый багровый шрам от осколка под лопаткой. После госпиталя Филиппыча восстановили в должности и звании, но через год повторно разжаловали, а к концу войны восстановили снова… На память – этот самый шрам на бедре. Ныне Филиппыч – начальник ремонтно-строительного управления. А прозвище у него на работе и в городке знатное – Ротный! Богатыри – не мы…

И кого только не было в той белорусской баньке!.. Были окруженцы сорок первого, и свидетели ржевской драмы, и «сталинградцы», и участники операции «Багратион». Сорокалетний папа оказался среди них самым молодым.

Незабываемые двухтысячные. Таллинские бани в Петербурге. Те самые, ещё до губительной и безвкусной реставрации. У входа лозунг, гласящий: «В бане генералов нет». Так оно и было.

С первого посещения бросалось в глаза: все завсегдатаи друг друга знают. И вовсе неважно, слесарь ты или профессор медицины. Более того, слесарь по винтикам перебрал профессору «Жигули», а профессор отремонтировал слесаря, перебрал ему органы пищеварительного тракта.

А для того, чтобы тебя здесь зауважали, надо было поначалу выдержать 140-градусную парилку с вениками, а потом занырнуть в ледяную купель, при этом стать красным, как варёный ростовский рак, ну а потом проставиться тому, кто тебя отхлестал, холодным пивком, а то и водочкой. И рассказать при этом такую историю, чтобы сгрудились вокруг распаренные дядьки в простынях и берёзовых листиках, прилипших ко лбам и залысинам. И чтоб непонятно было, кто из них слесарь, а кто профессор, кто рядовой запаса, а кто генерал! Но чтоб все они в финале дружно присвистнули типа: «Ну ни хрена себе!» И если ты это сможешь, то станешь здесь своим среди своих.

А ещё помню, как в парилку зашёл молодой чёрный с баклажанным отливом африканец и робко замер на пороге.

– Эй, сынок! – грозно окликнул его кто-то с верхней полки. – Чего застыл, как монумент Лумумбе? А ну, поди сюда!
И баклажанного отпарили так, что тот выпрыгнул наружу, выпучив ослепительные белки глаз, шлёпнулся в купель, словно чугунный слиток из мартена, и купель зашипела, как тысяча очковых змей! А потом африканец проставился всему братству двумя ящиками пива и на вопрос «каково?» воскликнул: «Йес!» Потом оделся и торопливо свалил, и больше его в Таллинских банях не видели.

И снова двухтысячные. Любимый южный город, в который занесла меня тоска среди зимы. Пройдясь по Большой Морской, неожиданно не встретил ни одной родной души, а в первом часу ночи оказался в знакомой сауне с романтическим названием «Алиби».

Признав во мне давнего завсегдатая, администраторша посетовала, мол, бассейн с подсветкой не работает, на что я ответил, что в ночном бассейне с романтической подсветкой одинокий голый мужик выглядит отвратительно, и отвратительнее будут смотреться только два голых мужика.

Зато здесь можно было поднырнуть под стеклянный колпак в настоящую январскую ночную бухту и, остывая после парилки, смотреть, как пульсируют на другом берегу огоньки спящей Северной стороны Севастополя…

Я глядел на огоньки, стоя по горло в холодной воде, и спрашивал себя: на хрена я припёрся в любимый город зимой?

Одеваясь, подумал: вот они, настоящие сто лет одиночества!

И опять двухтысячные. Петербург. После горных лыж в Коробицыне мы с другом Саней заехали в знакомую баню, заказали ящик чешского пива и маленькую сауну с купальней на двоих.

– Придётся подождать, – ответила администратор. – Апартаменты люкс освободятся через час.

Покорно сидим. Ждём. Появляются две красивые девчонки и тоже просят люкс. Администратор отвечает, что апартаменты заказали «вот эти мужчинки», причём на три часа, а на часах – без четверти полночь.

Некоторое время девчонки растерянно шушукались в уголке вестибюля, потом подошли к нам и предложили объединиться.

– Видите ли, девоньки, – ответил им Саня. – Лично я не люблю париться в бане в трусах.

– Так и мы не любим! – расхохотались «девоньки». – И если дело только в этом, то нет проблем.

– Это аморально! – делано возмутилась администратор, и Саня дал ей зелёную бумажку с портретом бородатого скуластого американского президента Гранта. А девушки в алаверды продлили сеанс ещё на три часа.

А в этой сельской баньке я сам напросился ночевать. В доме было тесно и душно, а тут – диванчик в предбаннике, холодильник с лесными яствами и та-а-акой запах берёзовых и дубовых листьев!

– Как изволите, – развёл руками хозяин. – Только предупреждаю, у нас там обитает банный призрак. Ну это домовой вроде…

И я сидел, погасив свет, на диванчике, медленно пил рябиновую настойку и глядел в окно. А потом лежал и тоже смотрел в окно, и было всё, как в стихах прекрасного поэта Игоря Шкляревского:

Лежу в какой-то тёмной бане.
Один, как будто без судьбы.
И только по оконной раме
стучат сушёные грибы.
Звенит, звенит холодный воздух
от стука лёгкого грибов.
И снег летит из облаков
в пустые гнёзда на берёзах…

И ожерелье из белых грибов о стекло действительно постукивало, и чувство было такое, что вот-вот из печки появится банник – злой маленький голый старичок с заплесневелой бородой. Баня, по преданиям восточных славян, нечистое место, а уж после полуночи так и вовсе для чертей предназначена…

И лежал я, и вспоминал под стук-постук сушёных боровиков о стекло свои банные радости и приключения. А ведь предбанник увешан пахучими берёзовыми и дубовыми вениками – лучшее средство от нечисти.

Может, потому банник ко мне и не заявился.

– Баня без девок, как и пиво без водки, – деньги на ветер, – шутит другой мой товарищ.

В нашей холостяцкой компании были свои родненькие банные подружки. Шампанское било фонтанами, уровень эндорфина зашкаливал. После каждой банной пятницы хотелось творить, жить, любить!

– А вот мы традиционно моемся с жёнами – компанией четыре на четыре, – рассказал товарищ курсантской юности. – Как моемся? В халатах. В парилку по очереди – сначала мужики, потом женщины. В бассейн – по очереди. И разговоры все правильные…

Рассказал об этом в нашем мужском банном сообществе.

– И на хрена такие традиции? – удивились друзья. – Ни поговорить по душам, ни обсудить мужские проблемы и радости, ни выпить, ни красивыми телами полюбоваться, ни в грудки чмокнуть, ни веничком по попам похлопать! На хрена такая баня? И почему обязательно секс? Эндорфины! Ди Каприо как-то раз заказал сразу десять девиц и предложил им голыми сыграть в футбол прямо в его гостиничных апартаментах. А сам изображал арбитра, свистел в свисток и при этом пил вино. Напоследок актёр пробил пенальти в дорогую плазменную панель, вызвал администратора и возместил ущерб.

А ещё есть в банной жизни нечто истинно народное. В банях мылись всем миром без стыда, в бане лечились, зачинали детей и даже рожали… А что? Самое чистое место на подворье, и с тёплой водой. А чего стоят народные банные частушки типа:

Не ходите, девки, в баню,
Там сейчас купают Ваню,
Окунают в купорос,
Чтоб у Вани … подрос!

Помню, мой афганский друг, миллионер Валера, будучи в Питере проездом, заказал «баню с девками». На выбор предложили восемь девушек, и все симпатяжки.

– Берём всех! – заявил боевой товарищ.

– А вы справитесь? – иронично спросила одна из девчонок.

– Для начала просто расслабьтесь, будьте самими собой: общайтесь, смейтесь, купайтесь, парьтесь, пейте шампанское, – ответил Валера. – Устройте себе праздник. И нам тоже. Мы вообще-то эстеты.

В детстве взбираюсь на плечи старшему другу Мишке – и вот передо мной освещённое изнутри электрическим светом заветное окно женской бани, замазанное толстым слоем белой масляной краски. Ребристой монеткой протираю глазок в манящий запретный мир. В клубах пара вижу мраморные скамейки с цинковыми тазиками, душевые кабинки и… Боже!

Прошло полвека, но годы, события, эмоции до сих пор не заслонили собой это чудо. Осиянная светом, белее неона и свежих хирургических простыней, огненноволосая, сказочно выпуклая… Побывав восемь лет спустя в Летнем саду, я увидел знаменитые античные статуи и сразу вспомнил её. Рыжая девушка из общественной бани маленького белорусского городка была лучше греческих богинь.

– Ну что там? – спрашивал меня внизу Мишка Пастухов. – Бабы есть?

– Есть, – отвечаю.

– Сколько? – звучит дебильный вопрос кореша.

Боже! Какое теперь это имеет значение? Она одна! Одна во всей вселенной! Да, на заднем плане моются какие-то взрослые тётки, сидящие на скамейке, со спины они кажутся оплывающими грушами конференс… Да пусть бы даже сборную СССР по гимнастике привели сюда мыться – она одна, и этим всё сказано!

Так и отвечаю Мишке:

– Одна.

– Всего-то? – разочарованно гундосит корефан. – А какая она?

– Рыжая.

– Молодая?

– Угу.

– Титьки красивые?

– Угу.

Не знаю, как рассказать этому дебилоиду про два маленьких яблочка белый налив с розовыми сосками, проступающими под струйками воды из мыльной пены… Когда она моет груди ладошкой, яблочки никак не хотят мяться, скользят, вырываются из руки, торжествующе заполняют завоёванное под солнцем пространство.

– А п… у неё есть?

Точно, дебил этот Мишка Пастухов!

– Ну чего замолчал?

– Есть, – отвечаю, с трудом проглатывая перекрывший горло комок.

– А какая она?

Ну как об этом рассказать человеку, не способному это понять?

Баня – не просто набор удовольствий. Или воспоминаний. Баня – это код. Генетический, если угодно. Ротный Филиппыч в шрамах былых ранений, рыжая девушка под душем, слесарь с профессором в жаркой парилке, банный призрак с заплесневелой бородой, вылезающий из печки, брусничный самогон, стук сушёных грибов о холодное стекло, знобящее лесное озеро… И грузди. Опять эти грузди! Не деться от них никуда, хрустят и хрустят в памяти.

В бане молодеют и телом, и душой. Однажды мы пригласили в «баню с девками» 80-летнего профессора, и тот радостно кричал, прыгая в бассейн: «Я – старик-тавегил! Поднимаю из могил!»

– Представь, у меня суставы не скрипят! – кричал профессор на следующее утро. – И в клинику бежал, как аспирант.

А в бане такие натуры!

Прийти бы с мольбертом туда!

– А представь такую картину, – витийствует в парилке старый друг. – Представь, в мужской бане вдруг открывается дверь, и на пороге – красивая обнажённая девушка! Мгновенный тестостероновый взрыв! Вулканический восторг. Все бросаются к красотке, наперебой предлагают шампуни, кремы, реликтовые веники, массажик, куда посадить, чем угостить!.. А теперь представь – в женской бане на пороге появляется голый мужичок… На него шипят, визжат, орут, тазиками кидаются, могут и кипятком ошпарить!.. Вот и вся разница.

Как там у поэта Петра Давыдова:
Помнишь баню у трамвайного парка?
Мы к окошку подбегали ночами,
а внутри, где было тесно и жарко,
мылись женщины, сверкая плечами.

Да, мы подглядывали. Но вот нигде не слышал и не читал, чтобы девочки подглядывали за моющимися мужиками.

А ещё представил, как в женской бане открывается дверь, и на пороге явление – художник с мольбертом!.. Как думаете, поймут ли его бабоньки, будь он хоть самим Айвазовским? Вылетел бы вмиг наружу адмирал Айвазян на гребне девятого вала коллективной женской истерии.

Обнажённая женщина в мужском пространстве – это пир, праздник и дар богов! Голый мужчина в женском пространстве – это угроза, и даже Айвазовский с мольбертом в женской бане – не художник, а маньяк.

А вы говорите – искусство.

виа