ЯП против ЛитБесов

Доброго денечка, уважаемые яповцы! Это не первоапрельская шутка. ) Предлагаю присоединиться к эпичной битве авторов япа против авторов Лит Беседки. Читайте рассказы, выбирайте самые понравившиеся и голосуйте за них.

Проголосовать можно лишь единомоментно сразу за три пункта. Из приложения голосовалка не работает, переходите в браузер.

III. Комментирование конкурсных рассказов

3.1. Во время проведения баттл-конкурса комментирование рассказов носит желательный, но не обязательный характер.
3.2. Комментировать конкурсные рассказы могут любые зарегистрированные пользователи сайта, включая авторов-участников баттл-конкурса, но не выдавая своего авторства.
3.3. Будьте вежливы и конструктивны! Не допускайте оскорблений и обсуждения личности автора.

IV. Голосование

4.1. Если пользователь зарегистрирован на двух сайтах – https://www.yaplakal.com/ и https://litbes.com/ – голосовать можно только на одном из них!
4.2. Голосование проходит по принципу самосуда пользователей сайта и проводится в один этап.
4.3. Голосующему необходимо отдать свои голоса в системе автоматического голосования за три рассказа из двадцати, которые ему понравились больше всех. Проголосовать можно до трёх рассказов: за один, за два или за три, соответственно.
4.4. Создание любых систем (сообществ, механизмов, пр.) для фальсификации результатов голосования ведёт к немедленной дисквалификации работы.
4.5. Если рассказы набрали одинаковое количество баллов, решение о победителе(ях) принимают организаторы конкурса.
4.6. Деанонимизация автора ведет к немедленному снятию рассказа с конкурса. Буьте осторожны!

V. Сроки проведения

5.2. Выкладка ленты и внеконкурса 1 апреля.
5.3. Голосование продлится с 1 по 21:00мск 23 апреля.
5.4. Итоги 26 апреля.

VI. Оргкомитет всегда прав!

VII. Призы
Организаторы конкурса оставляют за собой право пополнять призовой фонд баттл-конкурса из своих средств, а также путём привлечения спонсоров, меценатов, сторонних организаций и прочих добрых самаритян.
С распростертыми объятиями ждем спонсоров, готовых отблагодарить победителей конкурса денежными призами. Личные номинации тоже приветствуются.

1 Вместо сердца
2 Двадцать Седьмая
3 Настенька
4 Три таланта лжи
5 Попробуй снова
6 Лжизм
7 Кафедра
8 Мертвецы и голуби
9 Dety Free
10 В сорок лет жизнь только начинается
11 А ты помнишь?
12 Дело о цветах
13 Регламент лжи для мёртвых
14 Великий Урр
15 Элегия с блинами
16 Спасенная богами
17 Сережки с рубинами
18 Вне зоны доступа
19 Кто убил Тома Харди?
20 Мелиранка
21 Знай. Здесь Алисы не живут
22 История одного расследования
23 В тени закона
24 Второе свидание
25 Первое свидание с клёвой девчонкой, земной, но немного ненастоящей
26 Кирки и лопаты
27 И стал дом
28 Про любовь
29 Пастушок
30 Самое первое свидание
31 Разменная монета Гекаты
32 Этот корыстный, фальшивый мир
33 Чёртова погода
34 Что-то будет написано на табличке?

Внеконкурсные рассказы:

1 Ложь, ложь, ложь
2 Дом с заборчиком
3 Практикант
4 Историческая реконструкция как она есть
5 На улице Герцена
6 Первое свидание
7 Кредит доверия
8 Опиум для народа
9 Самцы пердят громко

Это сообщение отредактировал Акация - 1.04.2026 - 09:02

1. Вместо сердца

Минута тридцать семь. Предел. Тележа с ненавистью посмотрел на свои всесезонные шины: исцарапанные боковины, небольшая, но приметная грыжа на левом переднем после вчерашней разгрузки товарняка, с убитым постоянными тренировками протектором. Ничего, заживет.
— Всё самоистезаешься?
Казик подкатил к ездовой дорожке, потягивая что-то через трубочку. Наверняка, опять присадку.
— Не стараешься — быстро не катаешься.
— А мне мама говорит беречь сердце — его на весь срок эксплуатации одно выдают!
— Именно поэтому ты эту гадость пьешь.
— Сам ты гадость! Это, — Казик гордо продемонстрировал канистрочку с цветастой надписью и изображением лыбящегося во все фары карьерного самосвала, — богатый серой и фосфором питательный масляный коктейль, вот!
— И как перелил — там же сетка? Смотри, мать узнает.
— Не узнает, — отмахнулся будущий самосвал, брякнув уже нарощенным на базу детским кузовом. — А отец не выдаст. Сам такой же был, говорит. «И ничего — вон прорабом стал».


Тележа вспомнил отца Казика — грузного, неряшливого самосвала с ржавыми крыльями и подтекающим баком, от которого вечно пахло перегретым трансмиссионным маслом. Нет, таким он быть не хочет — вечно, до самой Свалки возить землю из одной ямы в другую.
— Пошли шайбу погоняем — там свои километры доездишь. Меня за тобой и отправили.
— Ты естественно сам вызвался: «Я быстро», а пока в крысу присадку засосал.
— Читаешь меня как руководство открытое, — зачихал самосвальчик и бодро покатил в сторону Коробки.
— Мог бы и поделиться.
— Сам сказал, что это вредно и гадость.
— Сказал.


Тележа бы, на самом деле, не отказался от пары глотков — смазать внутрянку чем получше, чем рапсовый суррогат, который получала мать по социалке раз в полгода. Но раз сказал — значит сказал. Отец говорил: «Слово твое весомо, пока ты сам знаешь его вес. А если оно для тебя ничего не значит, так и от других не жди другого». От отца остались только его нравоучения, на которые тот был горазд. И неприметный спрессованный всё более ржавый с каждым годом кубик с датами на Свалке.


В коробке уже тусовались пацаны. Бульдо, сегодня в красно-белой ливрее с «колом» на борту, подпирал ворота, ерзая массивным задом и подергивая детским ковшом. Ему готовился пробивать такой же, как и Тележа, «базовый» Колёсик в истертых великоватых, но настоящих шиповках.


Судя по тому, как напрягся и подался вперед черно-оранжевый Бусик, шайба была его.
— Дарова, колесные.
— Казик, тебя только за Ржой посылать. Телек, а ты че опять шины жег?
— А тебя ездит, где я был? Играть давайте, — буркнул Тележа. — Я и Жора капитаны. Остальные стройся. Бусик, да не копти, ничего твоей шайбе не сделается. Колёсик, пробей ты уже, че как каток тормозишь. Басик, как всегда потрясно выглядишь — тебе очень идет розовый.
Миниатюрная сестра Бусика в розовом корпусе минивенчика застенчиво поморгала фарами.


Капитаны набрали команды, и игра началась.
***
— Может все-таки к Ламбе Формуловичу пойдешь, а? Я замолвлю словечко, да он и так к тебе присматривался.


Жориковские продули и сейчас растрясали бардачки на канистру газировки.
— Там платят?
— Ну, — Бульдо замялся. — Взрослым платят. Ну если скауты заинтересуются…
— Скажи мне: а я взрослый?
— Ну так… Не очень. Но будешь же.
— Я до тех пор на воське сдетонирую.
— Не передумал значит?
— Нет.
— А школа?
— А в ней платят?


Бульдо вздохнул. Ему было жалко друга, у которого завтра кончится детство.
***
Уже темнело. Нижние этажи огромного наземного паркинга светились приветливым теплым светом. Звучала музыка, веселые чихания двигателей всех литражей. Чем выше, тем меньше было этого уюта. А ближе к вершине, даже стены пропали и оставались только открытые социальные места. Ему было почти на самый верх. А это значило бесконечные пандусы, по которым почти в полной темноте катались подозрительные личности, которые могли шины проколоть просто чтобы поржать, а может что и похуже. Может и не ехать? Закатиться под временный навес во дворе и до утра…


Тележа решительно покатился вперед и начал долгий подъем наверх — лифт социальным не полагался.


Мать спала, периодически вздрагивая во сне и испуская газы. Даже не сняла корпус уборщицы — так и заснула. На грязном полу валялась пустая канистра — судя по запаху — суррогатный шестьдесят шестой, которым барыжили бензовозы с юга «на разлив».


«Я родилась, когда, ик, еще писятку всем лили, сопляк», — говорила мать на укоры сына, что когда-нибудь сердце сдетонирует с этого палева. Хотя сама прекрасно знала, что в ее свидетельстве о сборке она относилась к поколению «восьмидесятников».


Да чего уж, Тележа сам восмидесятку кушал. Изжога с него была ужасающая, но зарплаты уборщицы хватало только на такой, а детский бесплатный «девяносто пятый» им перестали давать, когда Тележе стукнуло шесть. С тех пор только по праздникам мать торжественно приносила чистенькую новенькую пол литру с девяносто пятым. Которой хватало только чуть раскрасить выцветающие воспоминания из бесконечного далекого прошлого, когда еще отец был и всё у них было.


Тележа аккуратно снял ржавый разболтанный корпус с остатками синей краски на облупившихся бортах. Мать заерзала и, не просыпаясь, засопела ровно на холостых. Поднявшийся холодный мокрый ветер унес застоявшийся вонючий выхлоп и запах старого, давно требующего замены, масла.
«Ничего, мам, завтра устроюсь на работу. И вот тогда заживем. Летунам много платят».


Он немного прибрался в их закутке, перекусил остатками позавчерашнего бензина, проверил, что батина перегоревшая лампочка из «стопа» в бардачке и он ее не забудет утром, лег спать. Снился ему бескрайний, залитыми пронзительно желтыми лучами Аэродром, где Ростислав, огромный транспортный самолет призывно махал ему крылом, а в распахнутом отсеке шасси было как раз одно свободное местечко.
А может и не сон это был, а ближайшее будущее.
***
— Телегий Заправщич?
— Я, — Тележа робел, хотя такое состояние было ему не свойственно.
— Давай за мной, — деловитый погрузчик в голубой ливрее «Воздушников» не дожидаясь и не оборачиваясь покатил вперед. — Не передумал? Назад пути не будет.
— А нету у меня этого назада.
— Понимаю.


Погрузчик больше ничего не говорил, пока они через шумные и многомашинные помещения, где стояли разнообразные самолеты, всех размеров и расцветок, не доехали до ангара, в котором стоял винтовой «шестидесятник», по-старчески ворчащий на суетящихся ремонтников.
— Дядь Поршень, вы же оставляли заявку на шасиста?
— Уж месяц как, — чуть довернулся к говорящим самолет, распугивая персонал. — Неужто счастье мне привалило?
— Вот.


Тележа был разочарован. Почему-то, по рассказам отца, ему казалось, что летают только молодые — как минимум, турбо-реактивные. Вот те, мимо которых они ехали почти десять минут. А этот старик… Он же поршневой! С двумя устаревшими еще лет пятьдесят назад сердцами. А как же огромный восьми сердечный богатырь Ростислав…


— Эй ты, как там тебя, едь сюды, устраивайся, знакомься с ребятами, да через двадцать минут взлетаем.
— Телегий я…


Но старому Поршню было плевать — он вернулся к ругани с ремонтниками, которые пытались ему расклинить один из элеронов.


— Ну, бывай. Оплата за рейс туда-обратно. Выходных нет. Отдыхаем, когда погода нелетная. Можешь в это время помогать ремонтникам — тоже оплачивается. Заправка — восьмидесятым бесплатно, что повкуснее — за доплату. Сам решишь, нужно ли оно тебе, но я бы настоятельно советовал. Вулканизация бесплатно, но там очередь — нужно заранее занимать. Отдыхать на общей стоянке — ребята покажут. Если будут вопросы — найди меня. Я в пятом ангаре обычно.


Еще раз осмотревшись, запомнив номер ангара, Тележа подкатился к открытым сейчас отсекам шасистов. Место было в левом.


— Молодой, эй, сюда иди, — грубо позвал его оттуда «базовый». Шасистами и могли работать только «базовые» — те, кому родители в детстве не выбрали «судьбу», приварив первые части корпусов и те, которые так и не удосужились нарастить что-то себе сами. Судя по сиплому голосу и несвязной речи, говоривший уже давно смирился со своей долей и плотно сидел на присадках. — Задником будешь, понял?


— Сиплый, побойся Первой Искры, он же первый раз! Новичков передниками ставят всегда.
— Заглохни, Пастух.
— Да я что, я ничего…
— Слушай сюда, пацан. Ты сам сюда влез и, пока не поздно, я хочу, чтобы ты понял, что это всё — мазут вонючий. Тупик! Вот как слетаем, сразу и вали — не жди оплаты. Получишь оплаты — потом контракт уже вступит в силу. А сбежишь — так ничего не предъявят. А чтобы лучше прочувствовал, будешь задником. Хромой, двигайся.


Кривобокий Хромой молча освободил крайнее место в отсеке и помог пристегнуться Тележе. С другой стороны, все три места были заняты.
— Готовы? — прогудел сверху голос Поршня.
— Готовы, — за всех ответил Сиплый, занявший переднее место рулевого.


Самолет, кряхтя, аккуратно втянул опоры и опустился на охнувших шасистов, и тут же, по команде Сиплого, они потащили тушу назад, на свет, на выход из ангара.
— Веселее, мать вашу так, — Лысый, я все вижу, выхлопной коллектор тебе в бак. Молодой, не расслабляйся — видишь чуть в бок уводит. Сейчас шеф заведется — веселее будет.
— К пятому на погрузку, — прогудел Поршень, запуская оба сердца на маршевый режим.
Стало легче, самолет уже ехал сам.


Тележа думал, что будет тяжелее, но вроде справлялся. Поймал ритм, когда нужно ускоряться, когда замедляться — Сиплый был явно опытный и руководил командой резкими четкими фразами.


И только стоило расслабиться и поверить, что все не так и плохо, аппарель Поршня открылась и в него стали затаскивать тюки и коробки на поддонах. С каждым новым становилось тяжелее. Шасисты только поскрипывали, но молчали. Им-то было не привыкать.


— Держись, малец, — прохрипел Пастух, — знаю, что тяжело. Но скоро все закончится. Тебе за это и платят.
— Угу, — прокряхтел Тележа.


Самолет наконец загрузили, и он вальяжно, валко, важно гудя винтами покатился по рулежке к взлетке. Видно по сторонам ничего не было — мешали створки отсека. Только мелькали белые полосы разметки с номерами и буквами, но отец рассказывал, как взлетают самолеты. Сейчас они еще покатаются, потом остановятся и будет самое волнительное…


И они действительно катились, стояли, подкатывались. От перегрузки и с непривычки колеса у Тележи разъезжались в стороны. Оси, казалось, вот-вот лопнут, а сердце — взорвется. Но каждый раз он находил силы и толкал тяжелую тушу Поршня вперед на новые десять метров.


Внезапно, среди гула двигателей он услышал истеричные взвизги мотора на перегазовке и визг шин. А через секунду прямо к ним под створки с трудом протиснулся спортивный мотоцикл.


Тележа, от удивления, пропустил такт, дернувшись корпусом — двухколесные были редкостью и относились к элите их мира.
— Есть у кого что-нибудь? Хоть что? — заорала девушка.
Все молчали.
— Любая маленькая вещь. Вопрос жизни и смерти! Срочно! Ну мужикиииии!
Да какая девушка — девчонка. Да и не влез бы взрослый байк к ним. И столько у нее в голосе было мольбы…
— Ну… У меня… — Тележа достал лампочку отца. — Ламп…
— Давай. Лампа была выдрана у него из бардачка, а взамен был заброшен какой-то предмет. — Тебя как зовут?
— Тележа.
— А меня — Мотя.
Он ощутил касание поля на капоте, и Мотя умчалась.
На удивление, никаких комментариев не последовало. Похоже, мужикам было все равно.


Тележа же пытался разобраться в своих эмоциях: ему было жалко лампочку, которую он хранил много лет, но, в то же время, он чувствовал, что только что с ним случилось что-то очень важное, что может изменить всю его жизнь. И ощущение, что в плавном скучном течении жизни что-то произойдет будоражило подкапотное пространство. А еще поцелуй. Нет, он уже касался полями с девчонками. Но как-то не так, по-другому. А тут. А тут как мечталось. А тут — сладко до истомы, до спущенных шин, до вырванного с мясом ниппеля. Самолет тем временем добрался до взлетки.


Двигатели натужно взвыли, хотя самолет оставался на месте.
— Вот сейчас — держись, братишка, — услышал он шепот Хромого. Тележа стряхнул с себя наваждение — и правда не время сейчас совсем.
Сиплый же скомандовал: «Держим»!
Самолет с каждой секундой заваливался назад, перенося вес на Тележу. Справа хрипел другой шасист.
Неудержимо тащило вперед, но пока было нельзя.
«Всё, сейчас сдохну».
И тут же мысль: «И не узнаешь, что у тебя сейчас в бардачке». И следующая: «И её не увидишь больше».
И он, превозмогая, распрямился, и крепче вцепился в асфальт своим неглубоким еще юношеским протектором.


Самолет наконец дал отмашку и Сиплый крикнул: «Отпускай!»
Еще сильнее завалившись на уже теряющего сознания парня, стал быстро разгоняться и вскоре взлетел. На Тележу вдруг и еже моментно накатилось одуряющее чувство невесомости, когда сердце рвалось одновременно во все стороны. А под ним стремительно проносились какие-то дороги, лесополосы, поля, речушки. Он бы смотрел и смотрел, да только створки отсека с ужасающим скрипом поползли вверх, отрезая их от внешнего мира.


— Молодцы. — донесся издалека голос Сиплового. — Юнга, ты там живой?
— Да, — еле-еле просипел Тележа.
— Эй, хорош сипеть, это я Сиплый. Подсидеть вздумал?
Шасисты грянули со смеху, разряжая обстановку.
— Молодец, хвалю. Но я бы тебе все же советовал бежать. Тебе сегодня очень повезло — шли с неполной загрузкой. Вот и думай, над тем, что я сказал.
— Спасибо, я подумаю. Честно.
— А теперь всем спать два часа.
***
Удивительно, но похоже никто не заметил, что та внезапная гостья что-то кинула ему, а не только забрала. Очень хотелось посмотреть. Но было темно, а включение фар неминуемо разбудит окружающих. Придется терпеть.


Сон не шел. Ныли перенапрягшиеся оси, сердце просто требовало нормальной смазки, а в баке голодно урчало — зря утром до полного не залил.


Просто слушать храп соседей было безумно скучно, а в голову, как назло, лезли только плохие воспоминания и всякое несбывшееся, когда он что-то не сделал, не сказал, и прочая неприятная гадость… Это были долгие два часа. Из развлечения получилось найти только расслабившуюся гайку на одном из креплений, которая дребезжала и норовила отлететь. И Тележа принялся ее пытаться закрутить полем. Поле у него было откровенно слабое — он никогда не пытался его целенаправленно развивать — это всяким художникам, ученым и ворам оно нужно. А он всегда себя в спорте видел — а в шинбол полем играть нельзя.


Но то, как мотоцикл закинула ему с метра предмет ровно в узкий бардачок его впечатлило. Так он и пытался затянуть обратно гайку весь полет, впрочем, без особого успеха, повернув ее всего на один оборот. Ну хоть не слетит.


Посадка прошла еще тяжелее чем взлет — Поршень плюхнулся на задников, и эти секунды, пока самолет ехал по взлетке фактически на двух шасистах, запомнятся на всю жизнь. Но, как и все остальное, это прошло. И, закатив уже разгруженный транспортник в ангар передохнуть, все поехали обедать.


После перенесенного, даже бодяжный восьмидесятый лился в бак как по синтетике. Да и того же масла плеснули хоть и минерального, но приличного качества и вдосталь: «Ну, с первым полетом, летун». Это Поршень подкинул с барского плеча.


И вот долгожданное свободное время — немного, но личное. Ангар, где их оставили, ничем не отличался от предыдущего. Разве что ремонтники были других моделей, колеса с непривычным рисунком, музыка другая и запахи. В полу распахнутые ворота лилось то же солнце и был виден кусочек того же неба.
Тележа нашел укромный закуток среди стеллажей с запчастями, куда как раз падал солнечный луч, разгоняя общий полумрак.


В бардачке лежал блестящий металлический цилиндрик. Явно полый внутри — слишком он был легкий для цельнолитого. Но найти хоть единую трещинку, чтобы открыть его, не удавалось. И что с ним делать? Тележа еще покрутил его так и эдак и спрятал обратно.


Хотел уже возвращаться, но вкатившаяся в ангар троица заставила подсознательно прижаться к полу. Гости в черных обтекаемых корпусах с наглухо тонированными стеклами на повышенных поговорили с Сиплым, который сперва хорохорился, но после полученного удара шокером, как-то притих и начал озираться в поисках кого-то. Учитывая, что остальная пятерка была рядом с ним, не нужно было долго думать, кого он высматривал.


Может сейчас рвануть на полной, не зря же тренировался, уйти резким виражом — он маленький, не отягощенный громоздким корпусом. Среди тесных служебных помещений его не догонят. Ну а дальше что? Он останется один в незнакомом городе без денег, без документов. Его единственная надежда вернуться домой — самолет и вот эти шестеро во главе с запуганным Сиплым. А значит, нельзя уезжать — это глупый поступок. Но и отдавать цилиндрик тоже нельзя — ведь его у него нет и быть не может. Хотя, стоп. Это тоже глупо. Есть — они же точно знают, что Мотя ему что-то передала — наверняка уже его лампочку у нее отобрали.


Тележа порылся в ящиках и нашел крайне похожую на цилиндрик втулку. Она и заняла место в бардачке, а цилиндр он, тяжело вздохнув, спрятал в резонатор, пропихнув в выхлопную трубу. Было не очень приятно, но там будут искать в последнюю очередь. Если вообще будут.


— Вот он! Вот! Эй, как тебя, юнга, едь сюда!
Сиплый суетился, гости же застыли неподвижно.
— Что случилось? Я задремал.
— Вот! Он задремал. Никуда не уезжал, не скрывался и не собирался. Пожалуйста, спрашивайте что угодно.
— Чьто передал твоя мото? — безжалостно коверкая слова выдал один из абсолютно одинаковых бандитов. Ну а кто это еще мог быть?
— Что-то закинула в бардачок — я еще не смотрел. В самолете было темно, а п…
Его грубо подтянули к себе, резко открыли отсек, выдирая из пазов и вытащили втулку. Тщательно осмотрели со всех сторон, потом резко выбросили, как что-то ненужное, развернулись и уехали.
— Ууух, — выдохнули все, пока Тележа, морщась от болит, пытался приладить на место выдранную крышку.
— Че правда не смотрел? — подозрительно прошептал Сиплый.
— Конечно! Когда?
— Ну, парень… Чтобы ты не сделал, не делай так больше. Пойду-ка потороплю Поршня, может получится пораньше вылететь.


Бригадир старательно не хотел знать подробностей — Тележа был этому искренне рад. Интересно, Мотя жива? Как вернутся — обязательно её поищет. Хотя как найти её он пока не представлял. Чем не цель, которая, как известно, должна быть почти недостижимой.


«А она красивая». Весь обратный полет он думал о ней, о том какая она не такая. И постоянно пытался вспомнить уже выветрившийся поцелуй, самостоятельно придумывая себе детали этой неожиданной встречи.
***
В аэропорту их ждали. Как только Поршень, кряхтя, выдвинул опоры и освободил шасистов, к ним тут же подъехали трое. Только на этот раз эти были из Бюро.
— Телегий Заправщич, — он не спрашивал, а утверждал, — за мной.
Два других безопасника взяли его в коробочку.
— А оплата за рейс?
Но его уже сжали с боков, приподнимая над полом и быстро повезли. Через ангары, через полосы, под крыльями дремлющих самолетов. Пока они не оказались в большом сером здании. После вечернего мягкого розового света заходящего солнца, белый голубоватый холодный свет ламп внутри казенного здания казался мертвенным и неживым.
Особенно жутко было внутри серо-стального куба, куда его притащили, оставив наедине с серым седаном устаревшего лет двадцать назад рубленого дизайна без намека на аэродинамику.
— Что кинула вам в бардачок мотоциклетта?
Какой неожиданный вопрос.
— Я не успел рассмотреть. Сначала был взлет, где я чуть не умер. Потом темнота. Потом эти черные.
Квадратный не прерывал.
— Я мельком успел увидеть какой-то металлический цилиндр. Он их явно не устроил — их главный выкинул его как мусор.
— Размер цилиндра?
— Ох… Сантиметров три. Тяжелый на вид. Когда упал — громко звякнул.
— Точно не он, — себе под нос буркнул Квадратный. — Что-то еще?
— Ну Черный понимал по-нашему и лишь делал вид, что плохо знает язык. Слишком внимательно слушал объяснения Сиплового. Это наш Передний. И сразу понял, когда я сказал про бардачок.
— Понятно. Свободен. Город не покидать. Бывшего твоего работодателя мы известили, как и твою мать.
Бывшего работодателя. Ну что ж… Вагоны разгружать тоже работа.
— Простите, можно вопрос?
— Да?
— А Мотя. Она жива?
— Зачем она тебе?
— Ну… Понравилась. И мне кажется, она попала в беду. Ну и может… Я как-то бы мог ей помочь. Она показалась веселой девчонкой…
Квадратный смерил меня тяжелым взглядом. Потом сказал к кому-то обращаясь:
«Вот ему её и отдадим, раз она ему интересна. Да. Тебе не всё равно? Да. Однозначно лучше — там ей хана. Справится. Решили».
— За мной.
Они ехали по гулким длинным пустым коридорам. Вскоре, цвет стен с серого изменился на бежевый. Появились растения в кадках и окна, в которых солнце падало за далекие холмы. Очевидно, они переехали в другое здание.
Около одной из неприметных дверей с порядковым номером они остановились.
— Готов взять на себя ответственность?
— Эм…


В комнате на кушетке лежала базовая. Вернее, только половина. Два колеса на длинных самодельных штангах, повернутый вверх искромсанный корпус со следами грубой сварки. Тележа слышал про такое — закисные бароны воровали базовых малышей и переделывали их в двухколесников, чтобы те развозили закись. Он думал, что это страшилки для непослушных детей, но все оказалось правдой.


Были и две свежие пулевые дыры с потеками масла вокруг и опаленными пятнами, заделанными уже более аккуратно.
— Если готов — забирай.
— А если не готов? — Тележе вдруг стало страшно при виде искалеченной девочки, судя по размерам блока с сердцем, едва ли не моложе его.
— В детский гараж.
— Это… вы её?
— Нет. Она сбежала от хозяев, украв кое-что важное. За это её убили. Но девочка оказалась живучей. Решишься — забирай. Документы на нее сделали. Не решишься — просто уезжай. Направо до конца коридора и вниз.


Тележа аккуратно приблизился.
— Мотя?
Она вздрогнула и попыталась вжаться в кушетку.
— Это я, Тележа.
— Лампочку отобрали. Я не смогу её тебе вернуть.
Сухой безжизненный голос без капли эмоции.
— Да и шатун с ней. Ты как?
Она ничего не ответила.
Тележа оглянулся за поддержкой, но в палате они остались одни.
— Понимаешь. Они говорят, что хотят тебя в детский гараж. Я там был. Год. Пока мама... Короче, там плохо. Очень плохо. У меня есть крыша над головой. Это не много. Но мы справимся. Вместе справимся.
— Я чудовище.
— Я работать буду — корпус тебе купим на разборе, а тетя Комба под тебя его перекроит. А потом и настоящий купим. Снова будешь мотоциклеттой.
Она заплакала. А он стоял рядом — просто, чтобы она чувствовала, что не одна.


— Поехали, — сказал он спустя двадцать минут, когда к ним заглянула санитарка и многозначительно покашляла, — а то закроют двери и придется всю ночь тут торчать. А еще хуже — передумают. А там такой красивый закат. И в школу утром рано вставать.
Она заворочалась. С большим трудом сползла с кушетки и непременно упала бы, если бы Тележа ее не подхватил, подставив корпус.
— Ты сильный, — она хихикнула через слезы.
— Дык! Задник, как никак.
Хмурый охранник на пропускном пункте закинул в бардачок Тележе какие-то документы, даже не потребовав ничего подписывать.
***
К паркингу они добрались уже глубоко за полночь. Мотя совсем вымоталась, из нее опять начало сочится масло. Наверх по всем пандусам ее пришлось тащить на себе.


Дома было всё как обычно. Мать спала в обнимку с канистрой с непонятным содержимым и испускала газы. Тележа ласково погладил её по корпусу. Все же забрала его из детского гаража. И он это никогда не забудет. Теперь он хоть немного, да вернет долг перед судьбой.


Мотя спала, где он ее положил, вздрагивая во сне и постанывая. Он придвинулся ближе, пытаясь укрыть обоих своим куцым брезентовым чехлом. Она прижалась к нему и успокоилась. Только тогда Тележа позволил себе провалиться в черноту.


Снилось ему, как они вдвоем летят по скоростному шоссе: он в спортивном обтекаемом Вайпере в красно-белой ливрее и сверхсовременных адаптивных шиповках, а она — в изящном стремительном розовом корпусе гоночной Хаябусы. Они смеются, обгоняя друг друга и уворачиваясь от встречных тихоходов, сердито ругающихся на обнаглевшую молодежь. Им было здорово и ничего не могло помешать их счастью.
А может и не сон это был, а ближайшее будущее.
***
Да что же там мешается в выхлопной трубе!

2. Двадцать Седьмая

- Седьмая? – спросил капитан. Его голос до того совершенно стерильный, чуть заметно дрогнул.

- Двадцать… - сказал я рассеяно. Мы были в саду, и меня увлекло его нелепое устройство - будто пьяный садовник бросал семена куда попало: розы оказались в тени от сливы, пионы - среди папоротника, вишня шла в обнимку с крыжовником, то тут то там мелькали флоксы. Сочная, аляпистая панорама, она так и притягивала взгляд своим нарочитым диссонансом, своей легкомысленной небрежностью, за которой, по-видимому, скрывался основательный расчет. Или основательная дурость.

- Двадцать? – переспросил капитан. Он был маленьким, слегка сутулым человечком с унылым лицом и потухшим взглядом. Ему совершенно не шло быть капитаном. Да и человеком тоже. Он чем-то напоминал суслика.

- Семь, - уточнил я. – Двадцать семь.

- Н-но, - разволновался капитан, - п-позвольте, в м-м-материалах – семь.

Я не стал отвечать. Терпеть не могу глупость.

- Значит, двадцать семь, - после паузы утвердил капитан. Что-то было не так с этим капитаном, но я никак не мог понять что. В его лице, в беспокойно бегающих глазках, мелькали отблески сдержанного… чего? Ненависти, гнева, страха? Меня не покидало ощущение, будто он играет чужую роль, как будто у него совсем другое амплуа.

- Двадцать семь, - подтвердил я, исподволь наблюдая за его мимикой. Не слишком-то он удивлен. Догадывался? Или… знал?

- Зачем?

- Зачем? – я сделал вид, что не понимаю.

- Зачем ему это? Зачем он это делает? К-какой м-м-мразью… - он задавил кашлем глухое рыдание, опустил голову, скрывая влажный горький блеск. Личное. Мне захотелось поиграть с ним. Разбросать вокруг останки смыслов и понаблюдать, как он, словно безмозглый пес, кинется их подбирать.

- У мамы тоже был сад... – сказал я и, поневоле, мыслью заплутал среди минувших лет. - Не знаю, смогу ли описать… А, впрочем, оглянитесь вокруг – вот что-то такое же, с некоторыми быть может исключениями: мама совсем не смыслила в дизайне. Подумайте, какое удивительное совпадение: спустя столько лет оказаться во владениях человека, чьи художественные вкусы так точно совпадают с собственными! Вот только слива, кажется, была не здесь… - воспоминания давались нелегко, будто приходилось поднимать их со дна глубочайшего колодца, вращая тяжелый ворот ностальгии, хотя раньше я никогда не жаловался на память. Прошлое было размытым и неясным, и я пытался разобрать детали, тщетно напрягая разум, как тщетно щурится слепец, силясь различить далекие символы. – А может у нас и вовсе не было слив – время, знаете ли, через чур вольно обращается с прошлым… Но суть не в этом. Когда мама умерла (О, не стоит сожалений, это было очень давно!), из разговоров я узнал, что мой – теперь уже мой! – сад будет принадлежать другим, что уже завтра меня здесь не будет. Представляете мое состояние? - Я потер рукой лоб, помассировал виски, чтобы успокоить накатившую мигрень. – Все, чем жила, что любила та, единственная, родная мне душа, уйдет каким-то… не знаю… маглам? Мое маленькое сердце едва не взорвалось. Но я быстро сообразил, что нужно сделать: переломал, вырвал каждый цветок, порубил каждый кустарник, вытоптал все к черту! Когда чужаки пришли, они увидели лишь останки былой красоты – нечто уродливое, безобразное, а я… я закрывал глаза и видел все по-прежнему, в его последнем блеске. Понимаете к чему я?

Капитан отрицательно помотал головой и промокнул потный лоб платочком, смял, скомкал, с третьего раза, кое-как попал в карман. У него заметно дрожали руки. Чем-то я задел его. Любопытно.

- Я долго размышлял, зачем… - продолжил я. - Зачем ему это все. Так вот он ответ, - я посмотрел капитану прямо в глаза, - вот она его мотивация.

- Его мотивация? – прошептал капитан, повысил голос, сорвавшись:

- Псих! Психопат! Маньяк! Ублюдок! Вот его мотивация!

Я поморщился: не люблю громких слов. Ими разбрасываются только дураки. А капитан не был похож на дурака. Так в чем же суть? Может быть, дело не в нем, а в ней? Или в них обоих? Что их связывает? Попробовать вывести его из равновесия, раскрыть его гнев? Я сказал, преувеличенно смакуя каждое слово:

- Он коллекционер. Они все слегка повернутые. Но вы же не будете обвинять человека на том основании, что он любит собирать бабочек? О, не стоит злиться, я вижу разницу. Попробуйте понять… Он интеллектуал. Интроверт. У него все сосредоточено здесь, - я постучал по лбу указательным пальцем. – Весь мир – выстроен вокруг себя, внутри себя. Это… одиноко. Сад пуст, если в нем нет жизни. Если в нем нет цветов. А они – его цветы. Его прекрасные розы, гиацинты, орхидеи, альстромерии. Взгляните, - я стал показывать ему фотографии на телефоне, а сам наблюдал. Капитан превратился в потный клубок натянутых нервов. Тонкая жилка билась на мертвенном лице. - Первая – посмотрите какая красавица - бриллиант! Вот еще, еще, смотрите! А вот Двадцать Седьмая… удивительно… Взгляните, они чем-то схожи с Первой. Она и Двадцать Седьмая. Такие разные и вместе с тем… Да, что-то несомненно есть. Любопытно… - голова болела все сильнее. Я понял, что теряю мысль. Что я хотел сказать?

Двадцать Седьмая. Это все она… Тьма затаилась глубоко в ее глазницах – обвиняющая, жадная, живая. Она все еще улыбалась, эта Двадцать Седьмая, если можно назвать улыбкой жуткий, багряный оскал, обращенный к небесам – хула за растерзанную душу. Ее лицо было чудовищно изуродовано, изрезано, исчиркано кровавыми тонами. Земля вокруг напиталась кровью. Сладкий приторный, густой цветочный запах, запах крови смешивались, дурманили, кружили голову, призрачными видениями мешали разуму. Кто же убил тебя, девочка? Тот ли, о ком я думаю? Тот ли, чью жизнь я собираю, как мозаику из брошенных слов и невнятных видений?

- Любопытно? – прохрипел капитан. Он нервно растирал себе горло, а потом стиснул так, что едва не удавил сам себя. Лицо его налилось дурной кровью.

- Любопытно?.. Д-да, любопытно… Очень… Они ведь больше не достанутся никому – вот для чего их уродовать. Это не садизм – это вот это детское – чтобы не досталось больше никому. Он взял, он спрятал их среди своих мыслей – и это лучше любого, самого надежного сейфа. Чтобы ни случилось, они будут с ним до последнего – лучшие их образы. Последние. Ни у кого больше не будет таких в коллекции. Вот для чего он это делает. Вот ваш ответ, зачем.

Капитан резко отвернулся. И без того небольшой, он – как надувная игрушка из которой выпустили воздух - весь сгорбился, съежился, форма повисла неопрятным мешком. Что же за роль он играет? Почему так сильно откликается? Не потому ли, что громче всех «Держи вора!» кричит сам вор? От этой мысли мне стало не по себе. Мы ведь совсем одни в этот саду, я и капитан. Двадцать Седьмая не в счет. Не похож он, правда, на убийцу. Но с другой стороны, много ли убийц, похожих на убийц?

- Как он их находит? – глухо спросил капитан. Он так ко мне и не повернулся. Боится, что я что-то прочитаю на его лице? Боится взглянуть мне в глаза? Боже, как же болит голова! Как он их находит? Дурацкий вопрос. Все же очевидно:

- Соцсети, - так он их ищет. Выбирает лучший экземпляр. Очередной цветок в свой изощренный сад. – Они ведь ничего не скрывают. Кто, где, когда, с кем. Родинки на половых органах. Можно узнать практически все. Выбирай. Как на витрине.

Капитан повернулся. Он немного успокоился и его лицо вновь стало похоже на мордочку усталого суслика.

- Значит, соцсети? – он глянул на меня как-то по-особенному, исподлобья. Мне не понравился его взгляд – недобрый, тяжелый. У сусликов такого не бывает.

Я кивнул утвердительно.

- Допустим, - сказал капитан, - но дальше? Он должен был… - снова заминка, снова голос рухнул будто в пропасть, - …должен был знать, что она здесь одна. Как?

Вообще-то, это он, капитан, обязан был все выяснить. Чем они вообще тут занимались все это время?

Я осмотрелся. Несомненно, убийца знал, что Двадцать Седьмая одна, что она именно здесь. Это частный сад, сюда нельзя просто так, спонтанно забрести и спонтанно накинуться на одинокую девушку. Нет, он должен был наблюдать. Но откуда? Сад был обнесен сплошным забором в полтора человеческих роста, за моей спиной высилась двухэтажная усадьба, принадлежащая убитой, все кругом утопало в зелени. В усадьбе – никого. Она жила одна. Так как? Я осмотрелся еще раз. Что-то блеснуло в просвет сквозь кроны. Не так далеко. Кажется, окно.

Новая вспышка боли, будто сквозь мозг пропустили электрический разряд. Да что со мной? Наверное, это все чертова жара. Терпеть не могу жару! А сегодня, как назло - в небо было больно смотреть – голубое, высокое, оно налилось огненным сиянием, слепило глаза. Солнце раскалилось почти до бела - безумный жестокий шар, призванный однажды прикончить человечество.

- А там кто? – я показал туда, где видел блеск.

Капитан сощурился, приложил руку ко лбу козырьком:

- Воронцовы. Только они уж год как переехали, - он выжидающе посмотрел на меня, потом спросил:

- Желаете взглянуть?

Я желал.

Я пропустил его вперед. Может у меня разыгралась паранойя, но я не хотел поворачиваться к нему спиной.

Мы вышли на дорогу. Ни души. Ни движения. Свербящая тишина. Все застыло. И только знойное марево, дрожало, трепетало, над обгорелым трупом старого асфальта. Нагретый воздух искажал, скрывал очертания. Дом вырисовывался постепенно, шаг за шагом, как будто в компьютерной игре – сначала проступила крыша, затем фасад, крыльцо, окна, налитые солнцем. Хотя, домом-то это не назовешь - хибара, вся какая-то несуразная, с узким основанием и непропорционально высокой крышей, обшитая покоробленным дешевым сайдингом; на фасаде - выгоревший баннер с надписью «ПРОДАМ» и номером телефона, ржавая таблица «Ленина, 23». Заброшенное неуютное строение. Дом-невидимка, до которого никому нет дела. Идеальное место.

Шаткая калитка едва не развалилась, когда капитан попытался ее открыть, поддалась чуть-чуть. Мы осторожно протиснулись в образовавшуюся щель. Придомовой двор зарос сорной травой и кленом, плитка, ведущая к крыльцу, расползлась, в швах торчала жесткая бурая поросль.

- Вот так, без суда? – слова ободрали пересохшую глотку, рассеялись хриплым карканьем.

- Открыто, - в ответ хрипнул капитан. Он потянул за ручку и входная дверь бесшумно распахнулась. Странно. Я провел пальцем по верхней петле. Масло. Ее совсем недавно хорошо промазали. Наш таинственный Коллекционер был здесь. Осмотрелся, вскрыл замок, побрызгал петли из баллончика со смазкой. А вот откуда капитан знал, что открыто?

Капитан жестом предложил мне войти первым. Я, тоже жестом, послал его к черту. Он задержался на моем лице долгим взглядом, отвернулся и шагнул за порог. Я проследовал за ним, уповая на то, что он не перешибет мне по голове чем-нибудь твердым. Что-то у меня совсем нервишки расшалились. Или это от жары?

Внутри было прохладно. Пахло пылью и мышами. Солнце, протиснувшееся следом, показало нам следы в пыли – целая дорожка, протоптанная от порога в мансарду и обратно. Очевидно, он бывал здесь, и не раз. У стены рядом с дверью стояла канистра – новая, чистая, ни пылинки. Ее принесли сюда совсем недавно. Я наклонился, принюхался: бензин. Зачем ему бензин? Едва ли подзаправиться… Он хотел сжечь дом. Так почему не сжег? Или…

Я кивнул капитану на канистру и приложил палец к губам. В мансарду вела крутая лестница, идти по которой можно было только цепляясь за перила. Капитан осторожно поднялся до половины пролета, вытянул шею, заглянул за край, осмотрелся, махнул мне рукой, все, мол, нормально.

Наверху была одна маленькая комнатка, где доживали свое сервант со старой посудой, драное кресло, и шаткий стол, изрезанный ножом. Никого. Но вот канистра… Он планировал вернуться. Так почему не вернулся?

На кресло был накинут свежий плед, стол начисто вытерт. Пол тоже вымыли. А он педант.

Я присел в кресло, на самый краешек, огляделся: зуб даю, что он именно так и сидел, в этом самом кресле, за этим самым столом и смотрел в это самое окно. Я заглянул в сервант. Один из стаканов выглядел так, будто его недавно как следует отмыли. Я взял его платочком, чтобы не стереть отпечатки: так и есть – пахнет вином. Он сидел здесь, пил вино и наслаждался видом. Наслаждался своей будущей добычей. Смаковал ее. Оценивал. Делал заметки. Кто, когда, зачем.

Я как наяву увидел ее – загорелую, юную, в легком домашнем платьишке. Вот она сидит в беседке, в уютной тени – милая Тургеневская барышня – со старомодной книжкой, что-то вроде, что-то вроде… Это непременно должно быть что-то серьезное, не какой-то дамский романчик, из тех что забываются сразу до прочтения… «Преступление и наказание» - вот оно! Кажется, я сказал это вслух, потому что капитан встрепенулся:

- Она никак не могла ее дочитать, - он мягко улыбнулся, впервые за все время, - постоянно бралась, потому что Достоевский, и всякий раз отступала, потому что Достоевский…

Я перестал его слушать. Меня вела интуиция. Я как наяву увидел, как она - Двадцать Седьмая – опустила прелестную головку с туго скрученными косами, склонилась, задремала над книгой. Полуденный зной – этот безжалостный соучастник - избавился от свидетелей. Вот оно – то самое время!

Я шел будто в бреду. Мы вышли из дома, пересекли дорогу. Ему нужно было попасть внутрь. Но как? Вот оно!

Куча строительного мусора – ломали тротуар – возле самого забора. Забраться на нее, чуть подпрыгнуть, ухватиться, подтянуться и вот я уже в саду. Откуда здесь слива? Вроде ее здесь не было… Убрать ветки от лица, успокоить дыхание, приблизиться. Вот она – такая прелестная во сне, чудное невинное создание, еще совсем дитя… Тяжкая тень, павшая на ангельский лик… Широко раскрытые глаза – страх, удивление, неверие, растерянность, обида – все в них, в этих зеркалах души… Тонкие пальчики, с бежевыми ноготками, вцепившиеся в одежду, в бессильной попытке, отвести, разъять безжалостный захват… Судорожная дрожь гибнущего сердца… Тик… Т… Этим часам уже не суждено возобновить свой ход.

Нож… Почему у меня в руке нож? И кровь… Откуда столько крови? Мириады алых капель, зависших в воздухе, будто шел кровавый дождь, и кто-то нажал на паузу. Остовы деревьев, с которых облетела листва – нелепые угловатые, ненастоящие… Я стоял на коленях и руки мои были по локоть в крови. Что это? Откуда? Свободной рукой я нащупал что-то на земле, поднял машинально: «Преступление и наказание» в алых разводах. Но это невозможно… Все это невозможно!

- Это же все ложь… Это… - я неверяще, безумно огляделся вокруг. Что это за место? Почему я здесь? Я… я… Я встал было, но тут невыносимая боль заставила меня снова опуститься на колени, обхватить голову руками. Цветочный аромат обернулся невыносимым, тошнотворным смрадом. Солнца не стало. Мир захватила грозная грозовая мгла. Деревья сыпали листвой, с цветов облетали лепестки, но падали не вниз – вверх, на самое дно небес. Это было какое-то безумное светопреставление. Невозможно! Немыслимо! Я закричал:

- Это все ложь, ложь, ложь! – и на землю обрушился кровавый дождь. Среди бушующих струй я разглядел зловещую тень. Капитан. Он надвигался на меня, неумолимый, чудовищно-огромный – сам дьявол во плоти. Ноги перестали меня слушаться, я завалился на спину и стал отползать, упираясь, оскальзываясь, на локтях… по локоть в крови.

- Этого не может быть, это все ложь, все ложь! – шептал я под нос. Перед глазами все мельтешило, сверкало, смешивалось в одну непроглядную муть. Я закричал и кричал, пока не потерял голос. Удар! Будто весь мир собрался с духом и ухнул в чертов колокол. Сокрушительная мощь разметала меня на части, на атомы, на драные кварки! Я распался на мириады крошечных воспоминаний, символов, осколков прошлого. Ярким пятнышком промелькнуло искаженное лицо Двадцать Седьмой. Ее губы – еще недавно такие прекрасные – кривились отравленной ненавистью. Они все промелькнули передо мной – с Первой по Двадцать Седьмую – бесконечно прекрасные, бесконечно любимые, лучшие из лучших, мои. А потом стало темно. Как будто выключили свет, и вместе с этим светом исчезло все вокруг. Я не ощущал тело – голая трепещущая мысль. Существую?

Послышались голоса – с другого края Вселенной.

- Это он? – незнакомый, грубый, требовательный мужской голос.

- Он, - прозвучало в ответ. Капитан. Его голос. Но откуда?

- Он показал мне всех, - продолжал капитан. – Все двадцать семь.

Оу, какая оплошность! Но откуда? Я никогда их не фотографировал… Стоп! Фотографии на телефоне! Но как это возможно? Или?..

- Двадцать семь?

- Да. Жертв куда больше, чем мы думали.

Двадцать семь… Откуда?

- Сможете их описать?

- Безусловно.

- Что-то еще?

- Адрес. Ленина двадцать три. Мансарда. Он был там. В серванте бокал. Он собирался сжечь дом, думаю, там будут отпечатки. В прихожей – канистра. Тоже его. Никто его не впускал – перескочил через забор, там, где куча ломаного асфальта. Где нож – не знаю, не успел, все распалось, когда он начал осознавать себя.

Бокал! Я ведь все тщательно подчистил, но чертов бокал… Я должен был сжечь все к дьяволу!

Двадцать седьмая, это все из-за нее. Она была так прекрасна, что я не смог удержаться. Боже, я даже сейчас схожу с ума! Я чувствую ее рядом. Чувствую ее легкое дыхание. Касание волос. Нежные руки. Все они здесь, со мной, вечно юные, бессмертные, мои музы. Они живы, пока жив я.

- Ты слышишь меня, ублюдок? Я знаю, что слышишь.

Кажется, это мне.

- Двадцать седьмая, - тихо продолжил он, - была моей дочерью… Кому я это говорю? Тебе, ублюдку, не понять, как можно любить кого-то…

Какая грязная ложь! Я люблю свои цветы. Своих бессмертных богинь.

- А ты даже не знаешь, как ее зовут. Двадцать Седьмая – вот она для тебя кто. Даже не человек. Поганое растение в твоем поганом мирке!

Очередная ложь. Мой мир идеален. По крайней мере, в нем нет ни одного чертового капитана и уйма прекрасных женщин. Рай на земле.

Но все же, как он это сделал? Как залез в мой мозг?

- Немезида, - тихий шепот лжекапитана ввинтился мне прямо в мозг, – моя личная разработка. ИИ, способный напрямую работать с сознанием… Ты уже понял да?

ИИ… Чертовы ублюдки хакнули мой мозг. Взломали мое я… Вот почему чертов сад был так похож на мой сад, на сад из детства. Это и был мой сад! Моя память о нем. Вот почему все казалось мне таким знакомым – это все изначально было в моей голове! И капитан наверняка не капитан. Вот почему мне казалось, будто он играет чужую роль.

- Немезида… Она отправила нас в твой разум, в твою грязную кладовку… Она не может читать мысли, но она может подавлять воспоминания. Она может дать тебе цель… Она может заставить тебя найти самого себя… И ты нашел. Так ведь Коллекционер? Пусть эта мысль будет с тобой до самой смерти, что единственный кто виноват в том, что тебя все-таки посадили – ты сам.

Тварь! Меня одурачили! Развели! Надули!

- Но это еще не все, что она умеет.

О чем это он?

- Мне дали три дня. Мы проведем их вместе. Ты и я. Я… Возмездие. За преступлением должно быть наказание. Всегда. Я хочу, чтобы ты понял, каково это… Ты должен познать зло с другой стороны. Понять. Я просто хочу, чтобы ты понял.

Что он несет?

- Немезида: протокол «Возмездие», - и следом:

- Да будет свет!

И стал свет.

Я снова в саду. В том самом саду. Полдень. Солнце – раскаленная головешка, сжигающая небо. Безмолвие – грозное, жуткое, так и давит на мозг. Зачем я здесь? Что происходит? Что-то было у меня в руке. Я посмотрел: книга. Достоевский. Название частично стерто. Осталось только: «Наказание».

Очень смешно.

Но что с моими руками? Тонкие, какие-то женские… Страшная догадка поразила меня.

- Это ложь, - я отбросил книгу, попятился, - это все ложь, ложь, ложь!

Тяжкая тень упала на лицо. Чернильно-черная тень возмездия.

Правда.

3. Настенька

Пролог

Гадалка сидела у окна в маленькой комнате, где даже днем горела желтая лампа, а занавески были такими плотными, будто скрывали не улицу, а саму жизнь.

Я была молодой наивной первокурсницей, потакавшей во всем сестренке, а Настя по-детски глупенькой школьницей – любительницей детективов, отчаянно хотевшей разоблачить какого-нибудь шарлатана, к коим она относила и гадалок. «Я её щелкну, – говорила она, – как детскую загадку».

– Ну давай, – подталкивала Настя, прыская в кулачок. – Спроси у нее, будет ли у тебя принц.

Гадалка была маленькая, сухая, с жесткими седыми волосами, затянутыми в узел. На Настю она бросила быстрый взгляд и словно отмахнулась, а мне в глаза посмотрела так, что улыбаться мне сразу же расхотелось.
– Руку.
Я с опаской протянула ладонь.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как где-то у соседей хлопнула дверь.
– Ты скоро бросишь учебу и устроишься на работу…
Настя снова прыснула:
– Она-то? Отличница? Да, конечно! Скажите, лучше сколько у меня будет кошек!
Я пшикнула на неё.

Старуха провела пальцем по линиям на коже и вдруг поморщилась, словно наткнулась на что-то острое.
– Ох, девочка… Ты бросишь учебу, потому что умрут твои родители, – тихо сказала гадалка.
Я попыталась вырвать руку, но она крепко ее держала:
– Хватит, прекратите!
– У тебя будет любимый муж, ты будешь кататься, как сыр в масле, но не успеешь ты отдать детей в школу, как погибнешь из-за любимого тобой человека в тот же день, когда ты появилась на свет…

Настя буквально выдернула меня из цепких рук ведьмы и потянула к выходу.
– … И сестренка твоя будет тебя хоронить… – Последние слова гадалка практически кричала нам в спину, пока мы выбегали из ее квартиры.

Мы выскочили на улицу, в солнечную пыль, в шум маршруток, в запах горячего асфальта и жареной шаурмы из соседнего киоска.
– Вот жуть! – нервно расхохоталась Настя.
– Ой да брось, подумаешь, – я попыталась спрятать дрожь в голосе, – она просто обиделась на двух дурочек.
Мы запрыгнули в подошедший автобус и поехали домой.
Через неделю мы думать забыли про гадалку и её пророчество.
А через несколько месяцев погибли родители.

Глава 1. Бремя знаний

Самое страшное было то, что после похорон родителей мир не рухнул. Соседи также шумели за стеной, автобусы ходили, солнце вставало как ни в чем не бывало. И от этого хотелось выть…

Новость о том, что я забрала документы и устроилась на работу, Настя восприняла с криками.
– Ты забыла? – кричала она, – так я тебе напомню! Я каждое слово помню из того, что эта ведьма сказала! Ты бросишь учебу, выйдешь замуж за богатого, родишь детей и потом умрешь из-за любимого, в день своего рождения, пока дети будут еще маленькие!
– Это совпадение, – успокаивала я её, – дурацкое, жуткое, совпадение…

С тех пор Настя, как будто разучилась оставаться одна хоть на минуту. Совсем как в детстве, когда ей было три-четыре года. Я зайду в ванную, Настя садилась у двери. Я иду в магазин, Настя за мной. Если я задерживалась на работе, Настя писала по десять сообщений подряд: «Ты где?», «Почему не отвечаешь?», «Ты скоро?», «Маша, мне страшно!». Затем она увлеклась мистическими детективами, чтобы «распутать этот клубок».

– Маша, – сказала Настя однажды ночью, когда мы засыпали в одной кровати, как в детстве, и притворялись, будто из-за холода, а не из-за страха. – Ты должна сделать кое-что.
– Что?
– Ты только послушай. Я все продумала. Это почти как в детективах, знаешь, только в них нужно найти кто убил, а мы заранее знаем кто тебя убьет, просто надо не допустить.
– И что я должна сделать? – наконец спросила я.
– Расстанься с Петей.
Я закрыла глаза.

Петя мне нравился. Очень. Красивый, легкий, уверенный, из хорошей семьи, с дорогой красивой машиной, в стильной одежде и идеальной прической. Он смотрел так, будто знал, чего хочет от жизни, и в этом его знании было что-то успокаивающее.

– Не говори глупостей, Настенька, смерть родителей это просто совпадение. А то, что я учебу бросила и работать пошла это следствие. Нам же нужно на что-то жить.

Конечно же я продолжила встречаться с Петей. И конечно же, ничем хорошим это не кончилось.

***

Я вернулась домой раньше обычного. В квартире было непривычно тихо. Я уже хотела позвать Настю, как услышала голоса из своей спальни – приглушенные, быстрые.

Я распахнула дверь.
Петя стоял ко мне спиной. Настя – у окна, растрепанная, с горящим лицом. На секунду они оба замерли, как дети, которых застали за воровством.
– Маша, – сказала Настя, и голос у нее сорвался, – я не хотела… он…

Петя спокойно произнес:
– Маша, это не то, чем кажется...
Я смотрела на лицо Насти, ее дрожащие губы, красные глаза и слезы.
– Вон, – сказала я.
Петя сделал шаг ко мне.
– Маша, давай спокойно…
Настя вдруг закричала:
– Мне только четырнадцать! Я на тебя заявлю, расскажу полиции, что ты заставлял меня делать всякие гадости, как трогал меня там! Убирайся вон!

Мне поплохело. Что он заставлял её делать? Как долго это продолжается? Как я могла этого не заметить! Господи, какая же я дура!
– Маша, это всё ложь, не будь дурой! – Петя начал заводиться.
– Пошел вон! – Заорала я. – Убирайся!
Петя, молча вышел. Больше я его не видела.

В тот вечер я впервые пила с сестренкой вино. Мы сидели на кухне и рыдали. Настенька уговорила меня не звонить в полицию. Мол ушел и бог с ним.
– Маша, может все и к лучшему? Видишь какой гад он оказался. Может действительно ты бы погибла из-за него?
– И что мне делать? – устало спросила я. – В монастырь уйти?
– Выйди за Максима.

Я от неожиданности чуть не поперхнулась.
– Ты с ума сошла?

Максим был моим другом детства. Невысокий, добродушный, круглолицый, с руками, которые всегда не знали, куда себя деть. Из небогатой семьи, без особых перспектив. Он любил меня давно и безнадежно, настолько очевидно, что это даже трогало – но только издалека.
Я никогда не смотрела на него как на мужчину.

– Именно потому и надо, – горячо зашептала Настя. – Я все продумала! Смотри. Ты его не любишь. Он бедный. Значит, это точно не тот, которого напророчили. А детей можно не заводить. И все. И ничего больше не случится!

Я приобняла Настю, от нее все еще пахло детскостью.
– Ты все еще думаешь, что судьбу можно обмануть, если правильно расставить мебель в комнате? – Настя года два назад увлекалась фен-шуем. Вынесла нам с родителями все мозги. – А если я его сделаю несчастным? – тихо добавила я.

Настя стиснула меня так словно удерживала на краю пропасти.
– Да ты его просто осчастливишь, ему такая как ты ни за что не светит! Настя, мне так страшно, я не хочу тебя хоронить…
Последние слова Настя произнесла шепотом, но именно они все решили.

***

Предложение Максим мне делал с тоненьким золотым колечком с камешком из фианита на местном озере. На крошечной свадьбе были только самые близкие. Максим улыбался во все тридцать два зуба, с немного удивленным выражением лица, как будто до сих пор не верил своему счастью. Настя впервые со смерти родителей веселилась и смеялась, время от времени вздыхая от облегчения, словно родитель, выдавший непутевую дочь замуж.
Я же на всех фотографиях старательно улыбалась.

Глава 2. Гонки с Судьбой

Максим оказался именно таким, каким был всегда: добрым, надежным, терпеливым. Радовался каждому ужину так, будто это был банкет, и смотрел на меня с тихим изумлением человека, который до конца не верит в свое счастье. Благодаря новоиспечённому мужу, который вместо университета, после школы закончил какие-то курсы и работал программистом в частной конторе, я смогла восстановиться в университете.

И я старалась быть честной хотя бы в мелочах: готовила, слушала, улыбалась, спрашивала, как прошел день, делала вид, что понимаю про все эти новые технологии, блокчейны, глубокое обучение и нейронные сети. Не потому, что любила. Потому, что стыдилась быть плохой женой.

И естественно, я поставила спираль, не сказав ему ни слова. Все ради Насти, которая словно расцвела и души не чаяла в Максиме.

***

Когда тест показал две полоски, Настю вырвало, прямо за семейным ужином.
– Правда? – выдохнул Максим. – Это правда, Маш?
Мы «не могли забеременеть» больше трех лет. Больше трех лет Настиного счастья.
Максим присел передо мной на корточки, взял меня за руки. До сих пор помню его взгляд.
Его лицо сияло так ярко, что я едва не возненавидела себя.
– У нас будет ребенок?
Я кивнула и расплакалась.

Настя, едва Максим убежал за цветами, спросила:
– Когда?
– Три недели задержки.
– Ты должна сделать аборт.
– Нет.
– Маша, ты сошла с ума?
– Нет.
– Ты понимаешь, что…
– Я не буду делать аборт, – повторила я твердо.

Настя смотрела на меня не мигая, кажется, целую вечность. Целую жуткую вечность. Затем вздохнула, махнула рукой, отгоняя какие-то мысли и с нажимом произнесла:
– Тогда после родов. Сразу. Сделаешь операцию. Перевязка труб. Ведьма говорила «детей», во множественном числе, я хорошо помню. Значит второго быть не должно! Маша, обещай мне!

Я закрыла лицо руками.
– Маша, обещай мне!
– Да. Обещаю. – всхлипнула я.
– Поклянись!
– Клянусь.
Настя обняла меня и долго стояла так, поглаживая меня по голове.

***

Когда на УЗИ сообщили, что у нас будет двойня Максим от счастья обнимал врача, медсестру, меня, весь мир сразу. Я же попросила его пока ничего не говорить Насте.
– Почему?
– Просто… пусть будет сюрпризом, пожалуйста.
Если честно, я испугалась, что Настя уговорит меня сделать аборт.

Недели пролетали незаметно, моя сестренка радовалась, что скоро станет тетей. И то и дело приносила домой какие-то небольшие подарки для будущей «племянницы». Она хоть и была студенткой, но после учебы подрабатывала, и «уж безделушки своей любимой племяннице покупать может себе позволить», дословно.

Когда Настя узнала правду она кричала так, что у соседей, наверное, дрожали чашки в сервантах.
– Двойня? ДВОЙНЯ?! Вы вообще оба что ли с ума сошли?!
– Насть, успокойся, – просила я, придерживая живот.
– Успокоиться?! Ты обещала! Ты клялась! Ты понимаешь, что теперь все еще хуже?!

Она повернулась к Максиму:
– А ты чего лыбишься, идиот? Ты хоть понимаешь, что происходит?!
Максим, ничего не понимал, конечно, только удивленно моргал.
– Настя, что с тобой, это же хорошо…
– Да заткнись ты! Из-за тебя все это!

И видимо, чтобы не выглядеть совсем дурой в глазах Максим вдруг выпалила:
– На что ты их содержать будешь! Ты живешь в нашей квартире!

Она расплакалась, подхватила свою сумочку и убежала.
Настя не разговаривала со мной и Максимом до родов.

***

Двойняшки родились здоровыми, шумными и совершенно непохожими друг на друга.
Племянниц Настя полюбила всем сердцем, до конца, без лимитов, условий и ограничений, так как только она умела. В дом снова вернулись радость и веселье.

Я так и не сделала перевязку труб. Сначала – потому что после тяжелых родов не было сил. Потом – потому что Настя перестала поднимать эту тему.
– Когда ты умрешь, я не останусь одна. Наверное, я смирилась, как и ты. – как-то заявила она.

С тех пор Настя требовала только одного, мои дни рождения мы проводим без Максима.
Максим попробовал возражать, но после сумасшедшей Настиной истерики согласился.

***

Годы пошли, как идут годы у людей с маленькими детьми: быстро, шумно, с недосыпом, кашами, простудами, садиками, невнятными стихами и бесконечно счастливыми мгновениями.

Максим днем пропадал на работе, а по ночам сидел за своим проектом. Какая-то программа, сервис, приложение. Я не слишком вникала, мне казалось, что это одна из тех мужских идей, которые обычно умирают на стадии заметок в телефоне. Главное не рыбалка или не мотоцикл посмеивались мы с Настей. Посмеивались, пока одна из его идей, что-то связанное с логистикой и анализом данных, неожиданно не принесла большие деньги. Максим купил дом за городом, светлый, двухэтажный, с террасой и гаражом.

В тот день мой муж светился, как в день нашей свадьбы. Только наивного удивления уже не было.
– Ну? – спрашивал он. – Ну как вам?
Девочки визжали и носились по пустым комнатам, выбирая себе спальню. Я пыталась улыбаться и одновременно не смотреть на Настю. А она стояла, обхватив себя руками, и лицо у нее было такое, словно мне огласили смертный приговор.

– Настя, ты чего? – обратил на нее внимание Максим – Ты не думай, тут и для тебя спальня есть.
– Оставь её. Она так радуется, – я обняла мужа и поцеловала его так крепко, как только смогла.

***

Через несколько дней после переезда, войдя вечером в детскую комнату, я увидела, как Настя стояла около одной из кроваток с подушкой в руках.
– Что ты делаешь? – Мое сердце, кажется, пропустило пару ударов.
Настя посмотрела на меня отрешенными глазами, убрала подушку на стул и сказала:
– Вечно сбрасывает, не любит она подушки…
– Настя, пойдем вниз… – сказала я, невольно вставая между сестренкой и кроватками.
– Маша, не вздумай его полюбить, – тихо произнесла Настя и вышла из детской.

***

С этого дня Настино отношение к Максиму сильно изменилось. Она уже после двойни охладела к нему, но держалась мирно, все-таки он отец её «самых сладких принцесс». Но после свалившегося «богатства» стала цепляться к каждому его слову. Напоминала мне, как он храпит, как глупо шутит, как потеет, как слишком часто работает, как мало двигается, как нелепо выглядит в дорогой куртке. Если Максим приносил цветы – Настя говорила, что это показуха. Если дарил детям игрушки – что он пытается их подкупить. Если готовил завтрак – что чувствует вину и что-то скрывает. Все в нем её бесило: «Прям весь из себя правильный, удобный, куда бы деться!».

Поначалу я терпела, потом раздражалась, потом взбесилась. Я начала защищать Максима к месту и не к месту. Говорила какой он хороший, заботливый и вообще лучший муж на свете. Могла спорить с Настей часами, пока не поняла, что мне это не составляет труда. Максим действительно был лучшим мужем и отцом.

В какой-то момент это поняла и Настя:
– Ты действительно так думаешь, Мария. Ты его любишь…
– Да ну, брось…
Настя заплакала:
– Господи, Мария, «не успеешь ты отдать детей в школу …», детям скоро шесть лет исполняется, Максим сказал, что в этом году вы хотите отдать их в школу… Ты умрешь в этот свой день рождения!

И тут же, словно какой-то тумблер переключил её в другой режим, Настя резко успокоилась, вытерла слезы рукавом и произнесла:
– По крайней мере. Я больше не останусь одна. У меня есть мои принцессы.
И тут снова щелкнул тумблер. Настя зарыдала с новой силой и добавила:
– Их не отдадут мне, у них ведь останется оте-е-е-е-ец.
А потом снова улыбнулась:
– Хотя нет, его же посадят! Да-да, он убьет тебя и его посадят! Мне нужно поскорее найти нормальную работу. И замуж выйти. Тогда я смогу их удочерить. Все хорошо, Маш, я справлюсь… Я их воспитаю. Может в этом и есть весь смысл.

И она успокоилась, полностью посвятив себя девочкам.

Глава 3. Последний шанс

Настя продержалась ровно до шестого дня рождения девочек.

В тот злосчастный вечер дети уснули на втором этаже, уставшие после празднования дня рождения. Внизу, в гостиной, еще пахло тортом, мандаринами и растаявшим снегом от зимних сапог.

Как только последние гости ушли, Настя попросила поговорить.
Я, уставшая, но довольная, села в кресло. Максим стоял у окна с бокалом вина.
Настя была бледна, как бумага.

– Маша, мне нужно кое-что тебе рассказать, – произнесла она и посмотрела не на меня, а на Максима. – Максим меня изнасиловал.

Мне показалось, что я ослышалась.
– Что?
– Максим меня изнасиловал, – повторила Настя, уже тверже. – И не один раз.
Максим медленно поставил бокал на подоконник.
– Настя, ты чего несешь?
– Правду. И если ты сейчас же не уедешь, далеко, навсегда, я напишу заявление. Тебя посадят.

– Настя, – сказала я почти шепотом, голос у меня дрожал, – прекрати…
– Настя, да что с тобой не так? – Это уже Максим. Он побелел. Вены на его лбу вздулись, в глазах стояла давно сдерживаемая злость.

– Когда? – спросила я. – Где это было?
– Тебе подробности нужны? – почти выкрикнула Настя.
– Да! Потому что этого не было! – прорычал Максим. Он еле сдерживался. Я впервые его таким видела.

– В первый раз это случилось, когда ты еще была беременна. Он сказал, что лучше уж с сестрой изменит, чем с кем-то на стороне.

Я посмотрела на Максима и снова на Настю. Настя дрожала. Максима трясло. И в этой смеси страха и возмущения невозможно было сразу понять, кто лжет.

– Я не боюсь твоего заявления, – наконец сказал Максим, не отводя глаз от меня. – Потому что. Ничего. Такого. Не делал.
Он именно так он и произнес. Раздельно.
– Конечно, – усмехнулась Настя. – Все вы так говорите. Петя тоже так говорил!
– Маша, ты же веришь мне?
– Потом, потом, Максим, пожалуйста, мне нужно подумать.

Я хотела, чтобы кто-то из них тут же признался, что это ошибка, истерика, дурная шутка или… правда. Мне хотелось ясности. Но ясности не было. Только смутные хаотичные мысли. А вдруг? А если правда? А если снова ложь? Мне легче было поверить в то, что это правда, потому что если это ложь, то значит и про Петю была ложь. Значит вся моя жизнь сплошная ложь…

Я вскочила. Мне нужно было подумать. Успокоиться.
– Я пойду к детям, – сказала я глухо.
– Маша… – начала Настя.
– Я сказала не сейчас! – кажется, впервые за очень долгое время я повысила на нее голос.

Я ушла наверх, в детскую, где две мои дочери спали, раскинув руки, как маленькие морские звезды. Максим ушел из дома, даже не хлопнув дверью.

***

День моего рождения давно перестал приносить мне радость. А этот еще и должен был стать для меня последним.

Мы с Настей накануне исполнили ежегодный ритуал, заперли все двери и окна, отключили все электрические приборы кроме телевизора и холодильника, набрали еды и напитков и готовились сутки смотреть мультики и играть в настолки. Раньше дети проводили этот день с отцом. В этот раз они останутся с нами.

К обеду позвонил Максим.
– Давай встретимся через час на озере. Помнишь, где я делал тебе предложение. Хочу поговорить, – голос его слегка дрожал.
– Хорошо, – ответила я, отметив, что впервые, он не поздравил меня с днем рождения.
– Детей не привози, только сама, и Настю тоже, пожалуйста, не привози.
– Хорошо, – повторила я.

Настя пыталась меня отговорить, истерила, кричала, что Максим меня убьет. Что он зол на меня. Что я совсем не думаю о ней. И прочее. И прочее. И прочее.
Я молча оделась, поцеловала дочек и вызвала такси.

Глава 4. От Судьбы не убежать

Озеро встретило меня ярким солнцем и свежим ветерком. Лед был прозрачный, почти стеклянный, и под ним темнела вода – с виду неподвижная. Вдали, прямо посреди озера, торчала небольшая скала, будто кто-то воткнул в гладкую поверхность серый зуб. Любимое романтическое место всех местных парочек.

Максим приехал первым. Он стоял, засунув руки в карманы, и увидев меня, только кивнул.
– Пройдемся? – спросил он.
– По льду?
– Тут крепко. До скалы совсем недалеко. Красиво.

Мы ступили на лед и пошли к скале.
На встречу нам прошли две веселые парочки. Девчонки что-то весело щебетали, парни явно пытались им понравиться.

– Держитесь подальше от проруби! – после приветствия сказал один из парней. – На ней тонкая корка, можно провалиться, течение сильное, сразу унесет.
– Спасибо, – отозвался Максим.

Мы двинулись дальше.
Сначала молчали. Потом я поняла, что больше не могу носить это в себе.
Может быть, из-за льда под ногами. Может быть, потому что устала от лжи.
Я начала рассказывать. Сначала сухо, обрывками. Потом все подробнее, не пытаясь объяснить мотивы моих поступков, не рассказать свою версию, а рассказать правду. Какой бы горькой она не была.
Когда я закончила, мы как раз остановились возле темного круга проруби, затянутого тонкой пленкой льда.
– В день, когда ты родилась значит…
– Да, Настя уверена, что я умру сегодня, в свой день рождения. Она, мне кажется, уже даже начала к похоронам готовиться.
Максим спросил:
– А последнее?
– Что последнее? – Я не поняла, о чем он.
– Последнее из условий. Любишь ли ты меня?

Я подняла на него мокрое лицо, посмотрела на его добрые глаза и поняла, что больше не хочу быть трусливой.
– Люблю, – сказала я. – Люблю.

Слово далось тяжело, но после него стало легче.
– Я полюбила тебя не сразу. Я боялась тебя любить. Но все равно полюбила. Наверное, слишком поздно. Полюбила за то, какой ты добрый. За то, как терпел все выкидоны Насти. За детей. За то, что ты сделал для нас. За то, что никогда не был похож на того человека, которого я себе девчонкой выдумывала и оказался в тысячу раз лучше. Прости меня. За все прости. Я тебе жизнь испортила. Лгала, боялась, делала из тебя участника какого-то проклятия… Прости. Я устала от лжи… И… я больше не боюсь тебя любить…

Максим долго смотрел на меня. Потом резко шагнул ближе...
Вот оно… Расстроенный, униженный, разбитый… любимый мной человек, день рождения и прорубь. Я закрыла глаза и резко выдохнула. Я слышала, что без запаса воздуха утонешь быстрее.

– Я тоже тебя люблю, Маша, – тихо сказал он.

Я, сделав усилие открыла глаза… и увидела, что Максим стоит на колене, в нелепой позе, как ровно десять лет тому назад, и в его вытянутой ладони блестело колечко. С бриллиантом.

– И как обещал делаю тебе предложение, еще раз, с настоящим обручальным колечком.

Я разрыдалась и кинулась к нему, он не успел вскочить, и мы повалились на лед. Долго смеялись. Он утирал мне слезы и говорил какие-то глупости, пока мы не стали подмерзать. Уставшие и замершие мы поехали домой.

***

Уже в машине, я заметила, что у меня несколько пропущенных звонка от Насти, телефон был на беззвучном. Я набрала Настю и радостно стала рассказывать ей, что Максим сделал мне повторное предложение. И теперь у меня есть еще одно колечко с бриллиантом. Что все хорошо и что пророчество не сбудется.
Рассказывала взахлеб, постоянно смеясь и глядя на довольного Максима.
– Все будет хорошо, Настенька. Пророчество не сбудется.
– Все будет хорошо, Машенька, – сказала она всхлипывая. – Пророчество не сбудется. Я остановлю его.
Где-то в груди у меня заныло. Дыхание перехватило.
– Что ты собираешься сделать, Настя? – произнесла я так, что Максим вздрогнул.
– Поставь на громкость, – потребовал он.

Я вывела звук на громкоговоритель, и мы услышали холодный, спокойный голос Насти:
– Я поняла, как спасти тебя. Поступлю как давно должна была поступить хорошая сестра. Пророчество тебе больше не будет грозить, Маша. Я знаю ты меня простишь, ты поймешь, я знаю. Я люблю тебя, Маша…
– Настя, что ты собираешься сделать? – тихо прошептала я, только сейчас обратив внимание, что мы неслись на бешеной скорости к дому.
– Исключу одно из условий. – сказала Настя и бросила трубку.

Я вспомнила, как она стояла с подушкой в спальне моих маленьких девочек, и завизжала, обхватив голову руками.
– Что? Что такое?! – пытался перекричать меня Максим, – Что она сделает?

Я обхватила свой рот ладонями, чтобы не произнести, чтобы удержать слова, рвущиеся из меня. Ведь пока я не произнесу, это останется всего лишь догадкой, ужасной, кошмарной догадкой. А если я скажу, слова прозвучат как пророчество.

– Звони ей, звони ей! – Максим лавировал между машинами.
– Нет, надо позвонить в скорую, полицию, – я начала набирать номер и в этот момент мир завертелся. Послышался грохот. Все полетело кругом и мне стало очень больно.

Это длилось всего несколько секунд. Машина, еще пару раз кувыркнувшись, замерла. Ремни давили на грудь и ноги. По лицу текла кровь. Почему-то я видела плохо, только одним глазом. Видела только свою кисть, на котором поблескивали два обручальных кольца и часы. Тринадцать сорок две. «Время моего рождения» - мелькнула мысль. Я не могла повернуть голову, чтобы посмотреть, на Максима. Хотела окликнуть его, но не смогла произнести ни слова. Кажется, я не дышала, Кровь начала заливать глаз. Почему-то мне не было страшно. Я попыталась моргнуть, но не смогла. Стало темно.

Эпилог

На похоронах людей было немного. Несколько сокурсников, некоторые из дальних родственников, мои девочки, Максим и его родители. Мой муж стоял у гроба и принимал соболезнования.

Немногочисленные друзья отмечали большую любовь к сестре и к детективам. Она их щелкала как орехи, говорили они.

Все это рассказал мне потом Максим, меня на похоронах не было. Мне предстояла еще долгая реабилитация. Врачи сказали тогда, что я чудом выжила. Но у моего чуда, моего ангела-хранителя было имя, Настенька, которая отчаявшись спасти свою сестру и отчаянно не желая её хоронить исключила одно из условий – саму себя.

Она всё-таки щелкнула ту старую каргу.

4. Три таланта лжи


Поздний вечер пятницы


- Я найду его и убью.
- Успокойся, Симон. Учитель бы этого не одобрил.
- Если не я, то это сделают другие. Префект уже отправил на его поиски своих солдат, да и жители города пылают ненавистью к нему.

- Как быстро ты забыл про то, что тебе внушал Учитель. Гони ненависть из сердца своего. Прости его, как Он простил.
- Простить? Его предательство убило не только Учителя. Оно убило мою веру в справедливость. Я вспомнил, в чём мои корни, Андрей. Я сикарий, нож – продолжение руки моей.
Я – убийца, Андрей, и всегда им был. Просто последние годы стали вынужденным перерывом в моём ремесле.
- А Пилата ты тоже убьёшь? Это он подписал приговор.
- Убью и его, придёт время, но сначала я убью Казначея. Вырежу его печень и скормлю собакам на рынке.
- Тогда и меня убей, доставай свой нож. Надеюсь, он ещё не съеден ржавчиной и легко вспорет мой живот?
- А тебя за что? Ты не Пилат, не Каиафа или Анна.
- Я не спас его. И Пётр не спас, и Иаков. И даже Отец его. Его ты тоже намерен убить?
Лицо Зилота от этих слов скривилось, как от зубовной боли. Взгляд выражал тысячи эмоций от растерянности до гнева и ужаса. Ужас в глазах бывшего безжалостного убийцы был особенно неуместен. Казалось, какой-то другой человек пытается завладеть его телом и выразить через лицо Симона свои чувства.
- Я всё равно убью их… Убью их сам. Я уже послал людей в казармы. Скоро они найдут тех солдат, что присутствовали на казни. Тех, кто держал хотя бы гвозди в руках…
- Глупец. Учитель первым делом вступился бы за них. Не выполни они приказ, участь их была бы незавидна. С таким же успехом ты смог бы наказать терновый куст, подаривший Ему венец.
- А того, кто убил Его, пробив копьём печень, ты мне тоже предлагаешь пожалеть?
- Он смочил губы Его водой, исцелив от жажды и разогнал докучающих мух, а потом принёс избавление от страданий. Именно за это ты хочешь его наказать?
- Кровь на руках его…
- Так поэтому ты торопишься обагрить кровью свои руки?
- Око за око!
- И во сколько жизней ты оценил смерть своего учителя?
- Я не знаю… Я убью всех, кто этого заслужил.
- Ты осуждаешь Пилата за неправедный приговор, а сам-то судишь по праву?
- Я выступаю в роли палача, а не судьи. Приговор они подписали себе сами. Я его только утвердил. Своим Правом.
— Это только высокопарные слова, Симон. Чем ты отличаешься от того же Анны? Ты пытаешься оправдать себя с помощью лжи. Причём, лжёшь ты сам себе…


Суббота

Первым делом Казначей отправился в лавку с травами. Купил прекрасную бхаратскую басму, на которую ранее пожалел бы денег, купив дешёвую, из Харакены; и целое утро потратил на то, чтобы перекрасить волосы и бороду в чёрный цвет. Теперь его невозможно будет узнать издалека. Рыжая борода осталась в прошлом, как и его должность казначея в христианской общине.
А ведь вполне неплохая должность. Часть денег, порой, перекочёвывала из ящика для подаяний общины в его кошелёк.
Сначала последний был маленьким и худым, но (со временем) поправился, как попавший в богатую кладовую хомяк. И количество денег в нём часто превышало сумму денег общины.
Нет, Казначей не вёл разгульную жизнь. Он скромно одевался и даже женщин посещал нечасто. Не так часто, как уже вполне мог.

А ведь, может, стоило уже бы жениться и осесть где-нибудь в Галилее.
Но теперь такие мечты были только в прошлом.


Вторым делом было посещение храма.
В дни, когда заседал Синедрион (даже не важно – Великий или Малый), Казначей не прошёл бы дальше порога – к страже храма (на улице это были римские солдаты – префект желал подчеркнуть, что принимает Синедрион частью римской власти) присоединялись телохранители знати, заседающей в собрании, и любого постороннего вытолкали бы взашей.
Сегодня было достаточно показать перстень на мизинце, и дорога была открыта.
В большой зале в качестве охраны были приближённые первосвященников, больше напоминающие разбойников, чем телохранителей первых лиц Иудеи.
- Чего тебе? – сказал появившийся из дальней комнаты Каиафа.
Не говоря ни слова, Казначей бросил кошель с серебром в ноги первосвященника, развернулся и почти бегом бросился к выходу.
Пиратского вида телохранитель было двинулся за ним, но Каиафа коротко мотнул головой, положив указательный палец на бороду, и тот остановился, удивлённо распахнув единственный глаз, будто поняв что-то важное.


Казначею не нужны были эти деньги. Не нужны были с самого начала. Он даже не заглянул в кошель, чтобы посмотреть какими монетами заплатили ему, не перечёл их. Они бы ничего не прибавили к личному состоянию Казначея, а растворились бы в нём, как капля дождя растворяется в луже.
Тогда он почитал себя очень умным человеком. Уже несколько недель прошло после того, как он пообещал первосвященникам выдать место ночлега Учителя. Ничего сложного в этом не было – чаще всего Учитель с учениками спали в Гефсиманском саду. Иногда в развалинах построек тех времён, когда Иудея ещё не была провинцией Рима, иногда просто под деревьями, когда их (развалины) занимал кто-то ещё.
Но Казначей заверил Каиафу и Анну, что чаще всего Он отдыхает в домах своих богатых последователей. Прежде всего – состоятельных женщин. Отчасти это было правдой. Именно благодаря им ящик для подаяний почти никогда не пустел в этом городе. Но оставаться на ночлег в богатых дворцах Учитель соглашался крайне редко.
Казначей пытался показать свою значимость нанимателям, а поставленную перед ним задачу выставлял крайне непростой. Эта ложь давалась ему легко. Он ухмылялся в бороду, потешаясь над тем, что водит за нос первых лиц Иудеи, которые так прониклись его словами, что в первый же день дали ему тот самый перстень, для беспрепятственного прохода во дворец.

А ведь он сам мог стать одним из первых лиц! Ещё задолго до прихода в столицу их уже встречали криками с упоминанием Царя Иудеи. Учитель, казалось, воспринимал эти слова с нескрываемым удовольствием. По крайней мере, улыбка в такой момент касалась его уст.
Пропала она после входа в Иерусалим, когда почести, оказываемые Ему, действительно начали напоминать царские. Самого разного достатка люди бросали под ноги ему одежды свои, называли Мессией и, опять же, иудейским Царём. Именно эти слова потом Пилат велел написать на его кресте.
С этого момента Учитель сильно изменился. Он замкнулся, не творил более чудеса, хотя и продолжал помогать страждущим, налагая руки. Казалось, он даже учеников своих отринул. За исключением Казначея. Его стал привечать более, не как раньше, исключительно по поприщу его.
Стал уединяться с ним с разговорами, и только ему напрямую сказал, что не собирается забирать власть у Первосвященников. И бороться с властью Рима тоже не будет.
Если и были у Казначея мечты о действительно больших деньгах, которые сделали бы его если не первым, то точно вторым по влиянию человеком в Иудее, то они рассыпались сейчас, как рассыпается на полуденном солнце слепленный из мокрого песка замок.
Тогда и родилась первая ложь. Она быстро подросла и выпестовала вторую, а та – третью…

Сейчас он бежал, не чуя ног, не замечая того, что происходит вокруг. Сандалии его развязались, и он присел привести их в порядок.
Только сейчас он увидел римских солдат, которые осматривали бородатых мужчин на улице, уделяя внимание рыжим. Как ещё недавно искали его Учителя, так теперь ищут его самого.
В испуге он схватил за бороду себя, но тут же сообразил, что теперь борода его имеет благородный оттенок воронова крыла.
Поднимался он уже спокойным. Улыбаясь, оглянулся по сторонам, снисходительно посматривая на остановленных солдатами мужчин, и отправился по своим делам.

Первая ложь заключалась в том, что Казначей сказал Учителю о том, что нашёл себе женщину. Это нужно было для того, чтобы в любой момент иметь возможность отлучиться ко своим нанимателям. Учитель принял это со спокойной улыбкой, пожелав счастия. Какая-то женщина, действительно была; толи солдатка, толи вдова (что было примерно одно и тоже), молодая ещё, тихая и очень красивая.

Вторую ложь он скормил первосвященникам, рассказав о том, что Учитель планирует захватить власть в Иудее, отстранив Каиафа и Анну, распустив Синедрион. Не зная об истинных отношениях их с префектом, Казначей вскользь упомянул и о том, что о власти Рима Он тоже отзывался неподобающе, обещая оставить Пилата только лишив его права что-то решать в Иудее.

Третья ложь предназначалась самому Пилату. Но, до сих пор, попасть к нему Казначей возможности не нашёл.


Пользуясь тем, что остальные одиннадцать апостолов были почти лишены внимания со стороны Учителя, Казначей особо ничего не придумывал для их успокоения, отделываясь общими фразами. Некоторые из них воспринимали своё новое положение спокойно, как сделал бы и сам Учитель. Но были и те, кто проявлял в общении с Казначеем излишнюю резкость, толи ревнуя, толи отказывая в доверии. Одним из таких был Симон Зилот, по слухам - сводный брат Учителя, примкнувший к последнему не благодаря родственным узам, а после узрения чуда в Кане Галилейской, где Учитель превратил воду в вино.
Ранее Зилот был сикарием, членом секты, убивавшей римских захватчиков и их прихвостней в порабощённых провинциях. Когда Симон отстранился от них, Казначей не ведал, да и не очень-то и хотел знать это ранее. Теперь этот вопрос хоть и стал актуальнее, но ничего бы уже, собственно, не решил.
Однако, человек этот был опасен, всюду имел связи со своими бывшими единомышленниками и взгляд имел такой жёсткий, что выдержать его могли далеко не все. Не мог и он.



После смерти Учителя община не то, чтобы развалилась, она стала напоминать здание, между камней которого убрали раствор. Внешне его очертания не изменились, но хватило бы и небольшого ветра для превращения его в прах. Согласия между учениками не было, как не было понимания чего теперь делать.

По итогу состоявшегося разговора с Андреем, Симон оставил усилия по поиску солдат, участвовавших в казни, хотя убеждал себя, что эта беседа никак не повлияла на его убеждения. Но поиски предателя он продолжил.
Уже к вечеру было известно, где живёт его женщина, но у неё Казначей не появлялся уже несколько дней, поэтому её оставили в покое, лишь оставил одного наблюдателя.
А ещё днём один из лавочников рассказал о человеке, который будучи одет очень скромно, купил дорогую басму, привезённую из далёкой Бхараты. Даже здесь, в столице, её могли позволить купить себе совсем не многие. Поэтому лавочник и запомнил эту покупку.
Это навело Симона на мысли о том, что искать нужно несколько иного человека, чем тот, которого многие привыкли видеть.

Но не только Симон Зилот раскидывал свои сети.
- Возьми эти тридцать сиклей и купи землю у одних из городских ворот. Там мы будем хоронить странников, не выдержавших тягот пути. Или покончивших с собой от предательства или несчастной любви. Кстати, тот человек, что приходил утром тоже собирается повеситься. Пусть он будет первым похороненным там. Завтра.
Одноглазый кивнул, и взяв кошель со стола, отправился к выходу.

- И ещё! - остановил его Каиафа. Он завещал храму большую сумму денег. Найди их и принеси сюда…



Воскресенье


Эту ночь Казначей провёл на постоялом дворе, выдавая себя за учёного-математика, прибывшего из одной из новых провинций Рима. Никаких вещей он с собой не имел, одет был скромно, в разговоре иногда переходил на латынь. Ничего более путного он придумать не смог, да и интереса к нему никто, в сущности, и не проявлял.
У него стояла только одна задача: забрать свои накопления, спрятанные в Гефсиманском саду. В тех самых развалинах, где так часто ночевал Он и его Двенадцать, под глиняным, годами утоптанным полом лежало то, что сможет сделать его дальнейшую жизнь спокойной и сытой.
Проблема состояла в том, что ночью он не проберётся туда никого не побеспокоив, да и опасность быть узнанным никуда не подевалась.
Оставалось дождаться начала дня, когда большинство приверженцев Учителя отправится в город, занимаясь продвижением его идей и сбором подаяний.
А дальше – путь в Галилею, и далее, на восток или запад, куда поведёт судьба.

Всё складывалось удачно. По дороге никого из знакомых он не встретил, а нужный разрушенный дом стоял пустым. Он пробрался в пахнущий мочой угол, отодвинув балку с привязанными на ней давно сухими пальмовыми листьями и начал копать. Уже через минуту в его руках был простой деревянный ящичек с серебром. Судя по весу, богатство составляло не менее половины таланта. Такой не будешь таскать в руках, поэтому на входе уже стоял осёл с перемётной сумой на спине.

Именно осёл и дал знать, что не всё так хорошо, как казалось…


Симон ждал, пока Казначей достанет то, за чем сюда пришёл. Нет, его не интересовали деньги, даже если они были казной их общины. Предатель копал в углу, там, где кровля давно обвалилась. Он был хорошо освещен, а остальное помещение утопало в том полумраке, какой возможен в саду, в свете наступающего дня. Увидев, что Казначей достиг своей цели, он резко отпрянул назад, пытаясь затаиться, прижавшись к наружной стене дома и ожидая шагов предателя. Это движение испугало привязанного к дереву осла и тот закричал.
Понимая, что его план нарушен, Симон достал нож и, чуть помедлив, вновь обратился к проходу, из которого на него вывалился Казначей, почему-то с пустыми руками. Но ещё более странным было то, что взгляд его был уже стеклянным, наткнувшись на нож он не сказал ни слова; только воздух вышел из отверстия в животе. Упал на землю и вытянул ноги. Из его затылка, там, где голова переходит в шею уже торчала рукоятка другого ножа.



Одноглазый видел, как в дом, по очереди, зашли два человека. Причём Казначей был только вторым из них. Третий заходить не стал, а смотрел внутрь, заглядывая в дверной проём.
Этого он узнал тоже. Несколькими годами ранее его стоило бы и опасаться. Но сейчас его время прошло.
А вот первого он даже не сумел рассмотреть – настолько быстро он появился и юркнул в дверной проём.
Вышел же из дома только один. Вернее, как «вышел», вывалился на своего охотника, чуть не придавив его своим телом.
Как ушёл первый он не знал, толи через невысокие окна, толи через пролом в кровле.
Немного подождав, он зашёл в здание, отыскал в углу ящик для подаяний и пошёл прилаживать петлю к дереву в саду.



Вечер четверга

- Завтра тебе предстоит казнить одного человека, - говорил Пилат человеку, стоящему в тени - Надписи на кресте будут говорить о том, что он Царь иудейский. Обращайся с ним подобающе, не бей без причины. Когда увидишь, что конец близок, дай ему воды, никакого уксуса. Страдания его не затягивай, закончи всё быстро. Но и это не всё, после найди некоего Иуду из Искариота, сына Симона и накажи его за предательство…

5. Попробуй снова

Растрепанная девушка со следами потекшей туши и перекошенным от страха лицом выскочила из подъезда, и продолжая рыдать, побежала в ту сторону откуда доносился шум дороги. В руках она судорожно сжимала черную сумочку, будто это было единственное, что еще удерживало её в реальности. Она то и дело оглядывалась, спотыкаясь, словно боялась, что за ней сейчас выйдут следом.

— Эй, не забудь позвонить! — раздался насмешливый голос, и девушка, вздрогнув, словно от удара, побежала быстрее, почти наугад, споткнулась, едва удержалась на ногах, и скрылась за поворотом.

Парень, который все это время стоял в дверях подъезда, широко улыбнулся и вернулся в квартиру. Посмотрел на стол, где были пара бокалов и наполовину опустошенная бутылка вина. Все как обычно. Плеснул себе немного, и смакуя напиток, подошел к окну. Он был доволен сегодняшней ночью, страх случайной знакомой, ее непонимание, мольба, попытки договориться. Это всё бодрило, было намного интереснее обычной ночи с нелепыми телодвижениями. И главное - он ее и пальцем не тронул, ни побоев, ни следов насилия. Если хочет - пусть жалуется. Он допил вино, широко зевнул и задернул штору. Ночь была интересной, но теперь ему хотелось спать. Благо никаких планов на эту субботу он не строил, и сможет прекрасно выспаться днем. Перед тем как лечь, он смахнул в ящик пару пластиковых жгутов, отнес в мойку посуду и старый нож со следами ржавчины. Он любил порядок.



***



Олег переступил с ноги на ногу и нетерпеливо посмотрел на часы. Две минуты шестого. Две минуты — не показатель, но он всё равно почувствовал лёгкий укол раздражения. Зачем опаздывать на первое свидание?

С Яной он познакомился на сайте несколько дней назад. С фотографии на него смотрела зеленоглазая брюнетка — миловидная, с правильными чертами лица. Девушка оказалась интересной собеседницей: не жеманничала, не пыталась осторожно выяснить его финансовое положение и, когда он предложил встретиться — выпить кофе, ну или чего покрепче, — согласилась без всяких условий вроде дорогого ресторана или другого статусного места.



И вот теперь он ждал её и с удивлением понимал, что волнуется. Волнуется перед встречей с незнакомкой — несмотря на то, что это далеко не первая девушка, с которой он встречается. Да и до сих пор ни одна дива с сайтов знакомств не смогла произвести на него особого впечатления.

— Привет! — донеслось чуть сбоку.

Обернувшись, Олег увидел Яну. И сразу отметил: в жизни она оказалась заметно привлекательнее, чем на фото. Высокая, стройная, с приятными, аккуратными выпуклостями там, где им положено быть.

На свидание она пришла в тёмной футболке, узких джинсах и лёгкой кожаной куртке. Обувь — обычные кроссовки, в которых, как отметил Олег, было бы удобно не только гулять, но и бегать. 

— Прекрасно выглядишь! — широко улыбнулся Олег и аккуратно пожал протянутую руку, попутно отметив, что ее рукопожатие довольно крепкое, похоже его новая знакомая была спортсменкой. 

— Спасибо, — улыбнулась она.

Яна замолчала, явно ожидая, что он продолжит разговор.

— Тут есть хорошее кафе, — сказал Олег. — Ты сладкое ешь? Там отличные пирожные. И кофе тоже хороший.

— Ем. Веди, — снова улыбнулась девушка.

Олег невольно расплылся в ответной улыбке и повёл её между домами.



В кафе было немноголюдно, и они выбрали столик подальше от входа. Поначалу разговор не клеился, Олег, почему-то немного нервничал, а Яна не спешила рассказывать про себя. Но постепенно неловкость отступила, Олег наконец-то расслабился, и заговорил сам. Рассказал что живет один, в своей квартире, что увлекается спортом и путешествиями и постепенно подвел разговор к тому, что все у него прекрасно, вот только одиночество постепенно начинает тяготить. Яна слушала, не перебивала, лишь иногда кивала в нужных местах, и Олегу казалось что он произвел на нее нужное впечатление, не зря же она слушает?

После кафе они отправились прогуляться, Олег, который хорошо знал местность, вывел девушку через дворы на набережную, и тут, неожиданно для него, та показала на небольшой магазинчик и спросила:

— Как думаешь там можно купить пивка?

— Ты хочешь пива? — немного растерянно уточнил он, и девушка вдруг рассмеялась:

— Я не похожа на ту, кто может выпить на первом свидании?

Олег открыл уже рот чтобы ответить, но вовремя сообразил что любой ответ может быть неверно истолкован и просто сказал:

— Там можно купить, какое тебе взять?

Потом они сидели на каменном парапете, пили прямо из бутылок, болтали, а когда оказалось что магазин закрыт, Яна как-то разочаровано вздохнула, и Олег, будучи уже слегка под хмелем сказал:

— У меня дома есть запас в холодильнике, — девушка одарила его долгим взглядом, и вдруг ответила:

— Ну поехали, но сразу скажу, ничего кроме совместного распития пока не обещаю.



Олег жил один в трехкомнатной квартире. Эта роскошь досталась ему от отца, который хоть и бросил их с матерью, когда парню не исполнилось и десяти, но про свои обязанности не забыл, обеспечивал их материально, а потом и вовсе оставил квартиру пусть и на окраине. Сам он жил в столице, а мать, вышла замуж второй раз, и после того как Олегу стукнуло двадцать, укатила за границу, решив что сын уже достаточно взрослый и сможет сам о себе позаботиться

Олег быстро понял: такие хоромы, — серьезный плюс. Особенно если учесть, что и внешностью он обижен не был. Пару раз его чуть было не окольцевали, но оба раза он вовремя соскочил. Семейной жизни он не хотел, случайные встречи наскучили, и тогда он придумал игру. И сейчас, сидя на заднем сиденье такси, он смотрел на профиль девушки, и думал что она не похожа на других, а значит будет особенно интересной.



Квартира встретила их тишиной и темнотой. Окна выходили на пустырь - фонари там были, но давно не работали, и коммунальщики не спешили это исправлять. Он щелкнул выключателем и прихожую залил тусклый свет.

— Уютненько, — сказала девушка после беглого осмотра.

— Располагайся, — он гостеприимно распахнул дверь в ближайшую комнату. Несколько мягких кресел, журнальный столик, телевизор на стене. Олег специально привел ее сюда, в комнату без кровати, как бы говоря - “я не спешу”.

Девушка сразу села в ближнее к окну кресло, нагло положив босые ноги на подоконник так словно жила тут, а не пришла в первый раз. Когда она успела снять обувь Олег не заметил. Он лишь улыбнулся и ушел на кухню. Взял пиво, ловко открыл, подумал о кружках — и передумал.

Олег выключил свет. Комнату затопила темнота, лишь слабое отражение улицы чуть разбавляло её. Олег как-то незаметно рассказал о себе, работе, уехавших родителях. Яна оказалась хорошей слушательницей, и он незаметно рассказал ей больше чем планировал, сам же практически ничего не узнав о девушке. 

— Слушай, — когда они пили уже по третьей бутылке, он решился, — а как ты относишься к благородному безумию?

— Интересный вопрос, — хихикнула она, — скорее да чем нет.

— А ты бы сыграла в игру?

— Анал не хочу, мало знакомы, — Олег едва не поперхнулся.

— Я не об этом, знаешь мне нравится устраивать всякие игры, ну типа там как в “Пиле” например…

— Или закусывали, — снова хихикнула она и допив пиво, спросила — есть еще?

— “Готова!” — он мысленно потер руки, а вслух сказал:

— Так что насчет игры?

— Нууу, даааже не знаю, — игриво протянула она, — что надо-то? И где пиво?

— Надо довериться мне и расслабиться, — ответил Олег и метнулся к холодильнику, чтобы принести ей еще бутылку, сам уже пить он не собирался.

— Ладно, — решилась Яна когда он вернулся, — давай сыграем, рассказывай что делать?

— Сядь ровно, закрой глаза и расслабься, — сказал он, и открыв шкаф достал заранее приготовленный пластиковый жгут.

Яна кивнула и выполнила его просьбу, Олег подошел сзади, осторожно положил руки на ее плечи, стал массировать. Она блаженно улыбнулась и разве что не заурчала. Стараясь не испугать ее, он взял ее руки, погладил предплечья, кисти, и стараясь не спешить завел их за спину, а затем ловко стянул приготовленными жгутами.

Она сразу напряглась, повела руками, но жгуты держали крепко. 



— Ну и зачем? — голос девушки не дрожал, но чувствовалось что она сразу протрезвела.

— Так интереснее, — ответил он и улыбнулся, скользнув по ней плотоядным взглядом, — ты сама пошла к незнакомцу домой, не думая об опасности.

— Типа сама виновата? — Яна улыбнулась несмотря на всю неприглядность ситуации, и покачала головой.

— Просто тебе не повезло, — Олег хрустнул пальцами, и положил на стол несколько карт рубашками вверх. — Вот сразу поверила незнакомцу, а я может маньяк или еще какой неадекват, — он усмехнулся, — так что давай сыграем, если выиграешь, отпущу, а если нет… Он не договорил.

— Не поняла, — она приподняла бровь, — у нас и так все шло к сексу, что именно ты собираешься сделать, если я проиграю?

Ее тон ему не понравился. Она оставалась странно спокойной. Слишком спокойной. И вдруг он понял, что начинает нервничать сам.



— А я не знаю, — Олег смог взять себя в руки, — в этом суть, что произойти может все что угодно, хочется, знаешь ли сохранить интригу, как в той же “Пиле”.

— Ты хочешь сказать что в твоей халупе найдется чан с кислотой или подвал с проволокой? 

Олег снова почувствовал укол беспокойства, почему она так спокойна? Внутренний голос тихо, но настойчиво шепнул:  — “отпусти её. Сейчас. Скажи, что пошутил. Выпроводи — и всё”. Но он подавил этот импульс. 

— Ты у нас храбрая да? — он постарался чтобы голос звучал спокойно, — посмотрим как ты запоешь через час, — последнюю фразу он произнес уже со злостью, ему нужен был ее страх, затравленное выражение глаз, дрожащий голос, а вместо этого он получал насмешки в свой адрес, словно это не Яна была связана и беспомощна, а он.

— Начнем игру? — он выдавил улыбку и показал на карты.

— Так не интересно, — неожиданно перебила девушка, — ты не рискуешь ничем, это как-то нечестно.

— И? — он удивленно посмотрел на нее, — чем я должен рискнуть?

— Ну давай если я выиграю, то тогда ты сыграешь в мою игру, — она посмотрела на него в упор, и Олег неожиданно почувствовал пробежавший по спине неприятный холодок. Но он быстро успокоился, что она может сделать-то?

— Договорились, — хмыкнул он, выложив пять карт. — Если угадаешь где тут туз пик, то выиграла, если угадаешь масть переворачиваемой карты, то ничья, можешь уйти, я тебе даже такси вызову, если нет, — он ухмыльнулся, — тогда выиграл я. После чего он прошелся по комнате, оказавшись чуть сзади сидящей на стуле девушки.

— Согласна, — кивнула она глядя на выложенные карты.

— Скажи какую открыть, — начал было он, но тут Яна неожиданно перебила его:

— Сама переверну, — после чего не спеша, но как-то гипнотически начала поднимать связанные за спиной руки. Движение было плавным, будто она потягивалась после сна.

Олег сначала не понял, что именно происходит. Потом заметил, как кисти медленно ползут вверх по линии спины. Лопатки выступили, плечи сместились под кожей так, словно суставы разъехались в стороны. Так не должно было быть. Человеческое тело так не выкручивается.



Пластиковые жгуты натянулись, тонко поскрипывая. Девушка продолжала поднимать руки, не издавая ни звука и не меняясь в лице. Ее локти уже прошли уровень затылка. На миг Олегу показалось, что он слышит сухой, негромкий хруст — или это треснуло что-то внутри него самого.

Запястья всплыли над головой. Она выгнулась вперёд, пропуская связанные руки через верх, и так же плавно опустила их перед собой.

Он должен был остановить ее, сделать хоть что-то. Но тело не слушалось. Он просто смотрел.

Яна положила стянутые запястья на стол. Легко, почти рассеянно повела запястьями — и пластик разошелся с коротким сухим щелчком, словно лопнула тонкая скорлупа. Девушка перевернула одну из карт, и туз пик явил свое спрятанное доселе под рубашкой лицо.

— Я выиграла, — улыбнулась девушка, и посмотрела на парня взглядом, который не предвещал тому ничего хорошего.



— Классный фокус, — произнес он хрипло, в горле моментально пересохло, но утолить жажду было уже нечем.

Яна медленно поднялась, и тогда ступор отпустил хозяина. Олег сразу побежал к входной двери, оставаться с ней наедине он больше не хотел. Дернул засов — тот не сдвинулся, словно его приварили.

— “Давай”! — мысленно взмолился Олег.

— Далеко собрался? — Яна не преследовала его, стояла чуть поодаль, с легкой улыбкой на губах.

— Слушай, — Олег снова дернул засов, но опять без успеха, — я неудачно пошутил, я не маньяк, просто это такой способ…

— Я поняла, — кивнула девушка, — способ так себе, но проблема не в нем, — она чуть склонила голову на бок, — ты проиграл, малыш, придется рассчитаться.

— С-сколько? — выдавил он и выпрямился, понял — дверь ему не открыть.

— Деньгами не получится, — покачала головой Яна, и пошла к парню, тот попятился, но быстро уперся в стену, эффект загнанной в угол крысы помог, и он поднял руки, словно вставая в боевую стойку, и выкрикнул:

— Не подходи! — голос Олега сорвался.

— Ой, — отмахнулась та, — не строй из себя недотрогу, — и пальцы Яны стальными тисками обхватили правое предплечье Олега, тот взвизгнул от боли, сразу растеряв весь боевой задор.

— Как я говорила, теперь мы сыграем в мою игру, — она потащила незадачливого маньяка за собой, Олег ведомый болью не сопротивлялся. Яна подтащила его к двери ведущей в туалет, сказала:

— Сейчас прогуляемся, у нас же все-таки свидание, — и потянула дверь на себя. За ней оказалась кромешная тьма.

— Ч-ч-что это? — проблеял хозяин, и попробовал вырваться но без толку, Яна держала крепко.

— Тьма египетская, или японский городовой, — ответила та, — я путаю все время. Но там, дергаться не советую, а то останутся от тебя клочки по закоулочкам. И не слушая больше Олега, Яна потащила его во тьму.

Он не сопротивлялся, то, что происходило, выходило за привычные ему рамки, и страх парализовал парня. Стоило перейти порог, и он оказался в полной темноте. Исчезли направления, запахи, звуки, все стало каким-то незнакомым, чужим, пугающим. Из всех чувств остался только пол под ногами и рука Яны, все остальное исчезло. Он механически переставлял ноги, молясь про себя только о том, чтобы все завершилось быстрее. 

Тусклый свет неожиданно резанул по глазам, Олег зажмурился. Яна отпустила его, и он некоторое время стоял, пока глаза не привыкли к свету, затем осмотрелся. Они оказались в плохо освещенном коридоре, который тянулся в обе стороны. 

— Где мы? — пролепетал он.

— Хороший вопрос, — усмехнулась девушка, — скажем так, в месте откуда тебе надо выбраться. 

— Как? — он покрутил головой, прямо за спиной Олега был черный проем, из которого они вероятно и вышли, и возвращаться туда он не хотел. Она промолчала и он почти прокричал:

— В любой игре должны быть правила!

— Кому должны? — с интересом спросила она, Олег открыл рот чтобы ответить, но не смог издать ни звука.

— Любишь игры, значит разберешся, — сказала девушка и сделав шаг назад, растворилась в темноте. В следующую секунду черный прямоугольник прохода исчез, превратившись в обычную стену, а тишину разорвал мелодичный звук, словно кто-то ударил в огромный колокол. 

— Эй! — парень неуверенно прикоснулся к стене, словно надеясь что иллюзия исчезнет, но стена оказалась реальной. А потом, боковым зрением, он заметил движение и похолодев, повернулся в ту сторону. 

Свет замигал, и несколько ламп потухло, и Олегу показалось что в образовавшейся темноте начали появляться огоньки. А через несколько секунд ему стало ясно - там что-то есть, и что-то недоброе. Огоньков становилось больше, они словно возникали прямо в воздухе, а потом начали приближаться. Темнота вокруг них начала густеть, и Олегу начало казаться что это не простые огни, это глаза. Огоньки продолжали приближаться, он даже различил тихий шепот, страшный, проникающий прямо в душу. И тогда ступор наконец-то отпустил парня, и развернувшись он побежал по коридору, надеясь оказаться как можно дальше от приближающегося ужаса.

Бегал Олег плохо, но страх гнал вперед. И этого было недостаточно, неведомые преследователи были все ближе. В спину повеяло холодом, а позвоночник вдруг пронзила острая боль, словно от удара током, и он побежал быстрее, хотя еще секунду назад думал что это невозможно.



Коридор был ровным и казался бесконечным. Он начал отчаиваться, понимал, еще двести, может пятьсот метров, и сердце просто выпрыгнет из груди. И словно реагируя на его состояние, в стене появилась арка прохода из которой лился теплый свет. Силы Олега были на исходе, и не думая о том что может его там ждать, Олег бросился в проход. 

Тишина. Страшные звуки словно отсекло ножем, больше его никто не преследовал. Тогда ноги парня подогнулись и он лег на пол. Некоторое время просто лежал стараясь восстановить дыхание. Потом медленно поднялся, осмотрелся. 

Комната. Спокойная. Домашняя. После ужаса коридора она казалась почти нереальной.

Мягкий диван у дальней стены. Два ковра — один на полу, второй на стене. Кресло-качалка. Журнальный столик. С потолка свисала люстра, заливая всё тёплым светом. Слишком тёплым.

— Э… — голос прозвучал хрипло. Он закашлялся и, собравшись, сказал громче: — Яна? Ты здесь? Я понял, был неправ. Давай… как-то договоримся. Закончим игру.

Тишина. Глухая, плотная. Как будто звук здесь не любили.

— Сука… — прошептал он почти беззвучно. Сделал шаг и рухнул на диван.

И в этот момент что-то пошло не так.

На долю секунды под ним оказалось что-то твёрдое — жёсткое, как голые доски или камень. Удар вышиб воздух из лёгких, в глазах потемнело.

А потом это исчезло. Он лежал на диване. Мягком. Удобном. Слишком мягком. Но затылок и спина болели по-настоящему.

— Так не бывает, — простонал он и попробовал подняться. Не получилось. Диван стал слишком мягким. Он провалился глубже, чем должен был, и любые попытки встать заканчивались неудачей. Он запаниковал, начал дергаться, неимоверным усилием перевернулся на бок, и буквально выполз из мягкой ловушки.

Упал на ковер - и вскрикнул от боли. Вскочил. Ладони горели. Кожа на них была рассечена, кровь выступала тонкими линиями. Словно Олег упал не на ковер, а на проволоку. Скрип. Он замер, медленно повернул голову на звук. Пустое кресло раскачивалось, словно там кто-то сидел. 

— “Бежать!” — мелькнула паническая мысль.Он дёрнулся и посмотрел назад — туда, откуда пришёл. И почувствовал, как внутри всё холодеет. От приведшего его сюда коридора его теперь отделяла дверь. Тяжёлая. Металлическая. С узким окошком — как в камере. За стеклом — лица. Бледные. Неподвижные. Слишком близко. И глаза. Ярко-оранжевые. Не моргают. Смотрят. Олег понял — туда нельзя.

Он сделал несколько вдохов-выдохов и немного успокоился. Осмотрелся. Ни дверей, ни окон. Тогда он, повинуясь странному наитию, схватил ковер на полу, зашипел от боли, и дернул. Ковер отлетел в сторону, под ним оказался люк.

— Я знал! — воскликнул он. Схватился за кольцо, потянул. Крышка неохотно поддалась. Из проема пахнуло сыростью и гнилью. Олег поморщился, но полез вниз.

Он не знал, сколько прошло времени, пот заливал глаза, кровь струилась из многочисленных порезов на руках, груди и шее. Лестницы, повороты, коридоры, кровь, боль. Шутки про “Пилу” больше не казались смешными, ситуации в которых оказывались герои перестали быть интересными. Он несколько раз пытался докричаться до Яны, сначала просил вытащить, потом хотя бы объяснить цель или правила. В ответ тишина, и ему начало казаться что она просто ушла. Закинула его сюда. И ушла. Он снова вытер пот, повернул за очередной угол и замер.

Он оказался перед дверью, над которой ярко сверкала зеленая табличка с надписью “Выход”. Надежда вспыхнула в нем яркой вспышкой, он рванулся к двери, но та была закрыта. Он постоял секунду, стараясь успокоить колотящееся сердце, затем осмотрел дверь. На ней не было ни ручки, ни замочной скважины, но когда капли крови с его ладоней попали на стальную поверхность, раздался противный писк, одна из панелей с правой стороны двери отъехала в сторону, и Олег увидел экран с надписью - “покажите жетон”.

— “Жетон!” — он повертел головой, увидел, что находится в большом помещении. На полу — мусор, вдоль стен - стеллажи с барахлом. 

Он бросился к мусору и начал искать. Было сложно. Он продолжал ранить руки, под мусором жили какие-то насекомые, которые разбегались с противным писком, но когда он неосторожно прикоснулся к одному из них, руку обожгло словно кислотой. Он разодрал пальцы до мяса, сорвал два ногтя, несколько раз его рвало от ужасной вони. Но старания Олега увенчались успехом, на одной из полок под кучей старой ветоши он нашел синий пластиковый прямоугольник. 

— Пожалуйста, — прошептал он, — окажись жетоном! Трясущимися руками поднес прямоугольник к экрану. Раздался писк, появилась надпись - “жетон опознан, следуйте инструкциям”. Он поднял глаза вверх, и увидел как надпись “выход”, сменилась, теперь на табло сияли синие буквы “попробуй снова”. Он не успел подумать что это означает, дверь распахнулась с жутким скрипом, и при виде царившей за ней тьмы, Олег потерял сознание.

Он резко сел, одеяло упало на пол. Олег тяжело дышал, во рту — стальной привкус, сердце колотилось как бешеное, в висках - тупая боль.

Сон! Он рассмеялся от облегчения, но смех прозвучал как хрип. Встал, и на негнущихся ногах пошёл на кухню. За окном царила кромешная тьма, телефон разрядился, так что он не мог посмотреть время. Распахнул холодильник, схватил бутылку колы, и жадно выпил до конца. 

Постоял секунду, колебаясь между желанием вернуться в постель, или предварительно сходить в туалет. Потом все-таки решил облегчиться. Широко зевнул, открыл дверь, и сделал шаг в кромешную, непроглядную тьму.

6. Лжизм

Николай Иванович руководит специальным центром передержки без малого тридцать лет, и его способ изъясняться, максимально прямой, информативный и немногосмысленный, будто прямо противоречит вражеской идеологии лжизма.
Первым делом он даёт мне блокнот. Спрашивает:
- Ваше мнение?
Листаю жёлтые страницы. На первой – строчки расположены по диагонали. На второй – закручены в спираль. Третья страница в беспорядке усыпана буквами, кириллицей и латиницей, вперемешку с клинописью и иероглифами. Замечаю знакомые слова, и даже фразы, одна бросается в глаза – «я лублё».
- Сколько здесь алфавитов?
- Двенадцать, не считая искусственных.
Эффекта ради Николай Иванович кладёт передо мной толстую, листов в пятьсот, книгу, на обложке читаю «Расшифровка первого слоя…» Не успевая задать вопрос – сколько же слоёв? Но сверху ложится новый том, и следующий.
- Пока мы докопались до десятого. Отсеяли лишние, бессмысленные алфавиты. Убрали фальшивые мысли. Немного разобрались в системе имён и названий. И даже не хочу вам показывать изыскания лингвистов, мы их не печатали из банальной экономии.
Даю понять Николаю Ивановичу, что я не просто так тут оказался, и немного – и даже много – в теме. Но его весёлые глаза за круглыми очками не верят.
- Стало быть, у вас есть конкретные вопросы? Задавайте, отвечу на что смогу.
И я спрашиваю. Правда ли, что помнят они не больше года жизни?
- Расхожий миф, порядком политизированный.
Николай Иванович встаёт из-за стола, не приглашает, но я сам собой иду за ним по коридору. На ходу объясняет:
- Представьте себе, что с детства вы то мальчик, то девочка, то тральчик, то мевочка. Он, она, ону, оне. И зовут вас сегодня Семёном, завтра Петей, а послезавтра – Ктрхч.
- Трудно, - признаюсь я.
- Но вы привыкните, мало того, удивитесь, что у кого-то может быть постоянное имя, регулярный гендер, и город, в котором вы живёте, не меняет название по десять раз в году.
- Допустим.
Мы поворачиваем налево, идём по другому, но такому же бесконечному коридору.
- В школе вы попадаете сразу в пятнадцатый класс, а на второй год – в третий. Не важно, что преподают, важно – что указано в дневнике и формуляре школьника.
- Понятно.
- А в техникуме или университете ваша специальность до зимней сессии – геология, а после – юриспруденция.
- А что же я реально изучаю?
- Медицину. Менеджмент. Слесарное дело. Какая разница? Раз в год профиль меняется.
- И какой в этом смысл?
Николай Иванович подходит к одной из многих дверей, вводит код на панели, показывает на крохотный экран. В палате, которую сильно хочется назвать камерой, сидит человек, и листает журнал.
- Проявляет интерес, - с гордостью говорит Николай Иванович, - хотя едва ли что-то понимает.
- Сложно? Они не умеют читать?
- Наоборот, для них – просто. Слишком мало слоёв лжи. Однообразный алфавит. Без скрытых символов и контекстного узора.
Спускаемся на эскалаторе на два этажа ниже, подходим к лифту. Решаюсь задать важный для репортажа вопрос:
- Правда, что к вам попал их премьер-министр?
Николай Иванович хмыкает.
- Очередная системная ошибка общественности. Мы пытаемся перевести их должности на наш язык, предполагаем, что если у нас есть премьер-министр – то и у них есть что-то подобное, но… Чтобы вы знали, себя он на момент перехода назвал великим дворником-стряпчим кластера квантово-сантехнической управления геотермальной избы.
- И что из этого правда?
- Судя по всему, ничего. Должности они меняют с разной периодичностью, в зависимости от уровня нахождения в иерархии. Нижние должности – раз в год. Высшие – раз в час.
- А занимаются то чем?
- Вопрос интересный, - Николай Иванович щёлкает по кнопкам лифта, - они не только язык блендером смешали, тоже самое они сделали с функцией человека. Вас удивляет, что вчерашний сантехник может стать сегодняшним министром, и называться при этом младшим бортником? Но вы не задали вопрос, который витает в воздухе. Как они справляются с полусотней гендеров? Это куда интереснее, чем шизофреническая бюрократия.
Вспоминаю записи, прочитанные перед интервью. Он, она, ону, оне, оны, оню и прочая. Уродливые картинки в пропагандистской манере не внесли ясность. Вынужден признаться:
- Извините, не могу об этом написать, противоречит законам и конституции.
Николай Иванович похохатывает:
- Что уж там, противоречит здравому смыслу. Даже несмотря на то, что размножаются они почкованием поколений эдак сто, и смысл в гендере отпал как таковой, но зачем-то настраивают эти социальные конструкции.
- Еще одна конспирологическая завеса?
- Уж точно не усложнение ради усложнения. И в этом есть смысл.
Лифт петляет, вверх и вниз, право и влево.
- И всё же, они помнят всю свою жизнь? Со всеми этими… переменами?
Мы шагаем по очередному коридору, пол идёт волнами, какое-то время спускаемся под уклон, да и стены сворачивают плавно, но под разными углами.
- Одна из статей их конституции продержалась достаточно долго, кажется, несколько лет, и гарантировала свободу памяти. И это не точно. Это наш вольный перевод, - Николай Иванович сел за руль двуместного кара, на который мы набрели по серпантину коридора. – Гарантировано у них может означать что угодно. Но раз они сохранили слово «память» в основном законе, и целых несколько лет – дорого такая стабильность стоит.
- Ложь, ложь, ложь, - замечаю я и морщусь от банальности.
- Знаете, - давя на педаль газа и разгоняя кар, Николай Иванович поворачивает ко мне неожиданно жизнерадостное лицо, - К лжи, неправде после тридцати лет работы я стал относиться несколько иначе. Ложь – это всего лишь нерасшифрованное мнение.
- Настолько нерасшифрованное, что вы не знаете с кем имеете дело? С дворником или премьер-министром?
- Обижаете, - Николай Иванович отпускает педаль тормоза, и мы катимся вверх. – Мы пытаемся понять их логику. Тоже взболтанную и смешанную, что даже логикой это назвать трудно. Но всё же, мы кое-что нащупали.
Вспоминаю разговор с главным редактором и флешку, переданную мне для ознакомления. Фотографии людей, которые ходят на руках. Людей, которые никогда не открывают глаза. Запись тарабарщины – допроса одного из перебежчиков. Снимки томографии мозга, усыпанного чёрными пятнами. Не раком, а чем-то другим. Ложью. Неправдой. Или наоборот, правдой? На флешке файлик «Прочитай меня», и в нём то, что редактор не смог мне сказать прямо. Нужно разоблачить, вот что написано в файле. Специальный центр получает в год миллиардные субсидии, но до сих пор не выдал ничего, что можно прочитать без бутылки крепкого. Во время разговора главред улыбается и сыпет дежурными словами: обычный репортаж, ничего особенного, не парься.
- И что же вы нащупали? – Время тянется. От белых стен кружится голова. Николай Иванович молчит, дёргая руль кара в разные стороны. Зачем – непонятно. Транспорт наш ровно двигается по спиральной дороге вниз, редко – вверх, и опять вниз.
- Всё просто. Безопасность. Учреждения не имеют постоянных названий. Министерство финансов называется отделом злоключений выдуманных персонажей северо-восточного городского села, а завтра оно же – кафедра бесполезности совхоза имени крокодила. Попробуйте-ка займитесь разведкой.
- Можно подумать, вы ей не занимаетесь, - не могу удержаться. Николай Иванович легко соглашается:
- На какие шиши, по-вашему, весь этот банкет?
Кар останавливается, но стены меняют цвет, и фактуру. Коридор перекручивается, и мы продолжаем движение, по потолку. Судить могу только по волосам, которые свисают вверх. Не верю и проверяю рукой. И впрямь – свисают.
- И сколько же этих… лжей? - В списке, составленном до приезда в центр, у меня десятки вопросов, но задаю вопрос незаписанный.
- Бесконечно.
Николай Иванович не держит руль, тот крутится самостоятельно.
- Десять уровней письменности, минимум, который мы смогли разобрать. Двадцать смысловых слоёв. Не считая смен имён собственных, топонимов, названий организаций и должностей. Конституция, к слову, уже давно закон неписанный, её велено помнить, а не читать, при том, что слово «память» и производные из словаря давно изъяты. Да и словарей уже не осталось. Как и учебников. Повторение одного и того же слова чаще раза в неделю считается дурным тоном. Гендерное постоянство дольше месяца – пошлость и преступление. Перепутаешь и скажешь о себе – «сделаля» вместо «сделалэ», и сядешь в тюрьму, пусть даже в понедельник ты оня, а во вторник – онэ. На это то мы их и поймали.
Николай Иванович держит паузу, интригует, даже кладёт руки на руль и делает вид, что управляет каром. Мы всё еще передвигаемся по потолку. Хотя волосы лежат как обычно, но завтрак в желудке ощущает неправильную гравитацию и подступает к горлу.
- Чем чаще изменения – тем выше статус гражданина. Простое правило. Они ведь до ужаса параноидальны. Для того и меняют имена, и названия. Чтобы никто извне не прознал, не понял, не догадался.
- А вы догадались?
- Мы, мал-мала срезав лингвистические слои лжизма, добрались до сути, до языка разговорного. Ни один из нас не сможет на этом языке говорить, но мы нашли сходные сочетания звуков, и можем транслировать их нашим подопечным, отслеживая реакции – сокращения мышц, мимику, потоотделение, гормональный фон. Да вот, посмотрите, один из сеансов.
Николай Иванович достаёт из кармана телефон, вводит пароль, включает видео.
Человек действительно ходит на руках, будто для него это – обыденное дело. И не сказать, что руки мускулистые. Чей-то механический голос повторяет абракадабру «Жмдыдлвылаоолмы ыджлыдва оыдлвоыарыороа дыовлаылоа». Несколько диаграмм и графиков в углу экрана реагируют, светятся разными цветами, загораются восклицательными знаками.
- Мы перебираем комбинации почти год, и знаем, что было у него не меньше трёх тысяч имён, точнее, сочетаний звуков и знаков, которые мы считаем именами. Помимо имени, второго гендерного имени – пятьдесят вариантов – фамилии, второй и третьей фамилии, фабричного номера и номера серийного, было в его истории десять тысяч должностей. И судя по динамике, к концу жизни должности сменялись по три раза в час, а это означает – очень высокое положение в обществе. Премьер-министр? Быть может. Кто-то из самых приближённых к власти. Почему сбежал? Есть предположение – потому что не смог гендерно приспособиться. Слишком тяготел к архаичному половому дуализму. Путался в окончаниях глаголов. И отказывался размножаться. Думаю, это самый главный его грех, за который он мог поплатиться жизнью.
- И это вы поняли простым перебором, эм, слов?
- Ну, - Николай Ивнович разводит руками, снова отпустив своенравный руль, – если вы знаете лучший способ разоблачить лжизм – получите государственную премию. Повыше гонорара за попытку разоблачить наш центр.
Молчу.
- Прекрасно понимаю, вам платят за разгромные статьи. И знаю, кто заказал эту. Кому-то не нравятся миллиардные субсидии, но вы напишите, не стесняйтесь, что и триллионных нам не хватит. Мы плаваем в мутных водицах, и, именно это не понимают там, наверху. - Николай Иванович показывает пальцем вверх, то есть вниз, или вбок, кар едет по сложной три-дэ траектории. – Мы критически проигрываем в технологиях лжи. Неспособны даже обмануть самих себя.
- Меня вы порядком запутали, - бормочу про себя, но он слышит и смеётся:
- Серьезно? Дешёвые визуальные и гравитационные эффекты. Немного темпоральных. Вам показалось, что мы уже час в пути, а минуты не прошло, как мы вышли из кабинета. Вот-вот увидите нашего пациента, по вашему хронометражу – через год, по-моему – через секунду.
- И вы считаете, что мы отстаём? – Скептически замечаю.
- Мы тратим на лжизм кучу энергии, вы буквально сидите на атомной батарейке. Иначе кар не проберётся через искривлённое пространство. И в телефоне вашем – микроатомный реактор, чтобы отматывать время назад, или вперёд. Останавливать его конкретно для вас. А им, - Николай Иванович о руле совсем забывает, - ничего такого не нужно. Они – дети природы. Нет ничего лучше аналоговой лжи, запомните это, молодой человек, напишите в своей статье, и на забудьте переврать каждое моё слово, только без помощи нейросети.

7. Кафедра

Я открыл холодильник, почти не глядя взял свой контейнер и тут же почувствовал, что он пуст. Закипая от нахлынувшего бешенства, я снял крышку и убедился, что меня снова нагло и бесстыдно обворовали, и это было не просто обидно, но еще и унизительно.

Если бы Алешенька был в преподавательской, я дал бы ему в морду сразу же, без объяснений и реверансов. Я был уверен абсолютно и бездоказательно, что и в прошлые два раза мою еду спер этот свинячий обсосок. Остальные ни за что не взяли бы чужое, тем более из холодильника, разве что по ошибке, но так по-хамски сожрать чей-то обед и аккуратно вернуть контейнер на место мог только этот жирный засранец с круглой кошачьей рожей и такими же круглыми бессовестными голубыми глазенками сиротки Марыси. Штатный холуй, любимец кафедральных климактерических клуш, которые и прозвали его Алешенькой, от чего он прямо млел. Однажды со зла я подложил ему фото гуманоида Алешеньки на стол — мне полегчало от его рожи в тот момент.

И тут я как будто запнулся: стоп, а ведь сегодня суббота. Значит, Алешеньки нет. На кафедре только Инга, Полина, Караваева, Шкор и Телега. Студенты в преподавательскую попасть не могли — комнату тщательно запирали, уходя. Тогда... кто?

Полина? Внучатая племянница проректора по науке, еще школьница, готовится к поступлению. Ее пристроили лаборанткой на четверть ставки в воспитательных целях. Нет, не верю. Эта не подголадывает - сытый домашний ребенок, да и в пакостях не замечена. Ну, слегка взбалмошная и не семи пядей во лбу, но... нет.

Инга? Она с утра ко мне даже не подошла, кивнула издалека с размытой улыбкой и тут же улизнула к себе в лаборантскую. Значит, опять бухая. Женский алкоголизм — штука сложная. По уму ее давно следовало гнать взашей, но Телега Ингу жалел, а зря. Он, благодетель, вел душеспасительные беседы и увещевал, а остальные отдувались. Но пьяная Инга, не дошедшая до критической массы выпитого, существо тихое и скрытное, сидит в лаборантской и старается не попадаться на глаза, едой в таком состоянии она вообще не интересуется, потому и худая как щепка.

Тогда вариантов нет. Просто нет. Караваева носится со своим гастритом, как с писаной торбой, сэндвич с острым соусом она под дулом пистолета есть не станет, да и человек не такой. Шкор вообще до воровства в жизни не опустится. Зам. зав. каф., она скорее себе руку отгрызет, чем украдет что-то. Ну, и Телегин, божечка наш. Сам Иоанн Владиславович. Регалий на пол-листа А4, замучишься переписывать. Нет. Невозможно.

В прежние времена, когда я восторженным щенком бегал по кафедре и беззаветно обожал Учителя, его маниакальная щепетильность в мелочах казалась мне проявлением благородства души. Позже до меня дошло, что это одна из граней академического паскудства: педантично вернуть три рубля и тут же ни за что облить дерьмом на ученом совете так, что пьешь потом корвалол и пишешь заявление по собственному с P.S.:«В моей смерти прошу никого не винить».

Растерянный, голодный и злой, я пошел на следующую ленту, попутно прикидывая, смогу ли бросить студентов минут на пятнадцать-двадцать и сбегать до буфета, купить хоть пирожок, что ли. Вдвойне обидно было вспоминать, как старательно я готовил себе перекус с утра: поджарил разрезанную булочку, уложил ветчину, сыр, свежие огурчики, смешал соус с горчицей, лимонным соком и арахисовым маслом. Постарался же для какой-то твари, пусть она подавится.

В дверь учебной комнаты кратко постучали, и заглянула Шкор, бледная, с поджатыми губами:
- Артем Викторович, на минутку.
Я мысленно закатил глаза. Началось. Шкор еще утром пришла на взводе, с таким лицом, как будто ей через полчаса Апокалипсис начинать, а Всадников всего трое, и коников ихних со двора свели. Теперь, похоже, дозрела до разборок, и скандалища не избежать. Интересно, что за повод на сегодня, не иначе опять великий передел ставок. Я вздохнул и вежливо кивнул.
- Работаем с препаратами! Иммерсионное масло экономим, стекла берем по одному! - строго обратился я к студентам, те потянулись к микроскопам.

Я вышел в коридор и с удивлением обнаружил, что тут же стоят Караваева с Ингой. Шкор повернулась ко мне, я никогда раньше не видел ее настолько испуганной.
- Елена Сергеевна, что случилось?
- Иван Владиславович скончался.

Шок. Первая реакция - шок. Телега не мог умереть, он вечен. Я учился — он заведовал кафедрой. Я устроился сюда младшим преподавателем — он заведовал кафедрой. Я защитил кандидатскую, проклял это болото и увяз в нем по уши, а он все еще правил. Три ректора пытались избавить университет от Телегина, но сами канули в небытие, а он все сидел и сидел, скрипел и скрипел. Я сглотнул:
- Это точно?
Шкор мгновенно ощетинилась:
- Артем Викторович, я, конечно, ценю ваше мнение о моих умственных способностях, но отличить живое от неживого я в состоянии. Можете сами убедиться.

Для розыгрыша тема была максимально гнилой, и я ни секунды не сомневался, что Шкор права, но все же я должен был посмотреть сам. Я осторожно приоткрыл дверь в кабинет Телегина и увидел его тело в кресле. Не было никаких сомнений в том, что это именно мертвое тело. Более того, и причина смерти была очевидна. Я молча разглядывал неестественно раздутое синюшное лицо с карикатурно-огромными губами и заплывшими веками. Об аллергии шефа знали все, специально для него хранили аптечку с адреналином, дексаметазоном и супрастином. Видимо, не успел... Я опустил глаза и невольно вздрогнул — на столе перед Телегиным стояла тарелка с недоеденным бутербродом. МОИМ недоеденным бутербродом.

Я отшатнулся от двери, прислонился к стене и судорожно мотнул головой. Шкор, казалось, была удовлетворена моей реакцией. Она собралась с духом и решительно объявила:
- Я звонила ректору, он в курсе. Ждем «скорую» и, судя по всему, полицию. Студентам ни слова, распускать их или нет - пусть решает полиция. Полагаю, мы все понимаем, в чем дело, но юридические нормы предписывают определенный регламент действий. Я на вас рассчитываю.
Шкор брезгливо покосилась на Ингу и с нажимом добавила:
- Инга, я вас прошу — лично прошу — хотя бы из уважения к происшедшему, воздержитесь от ваших эксцессов. Вам, в конце концов, с официальными лицами объясняться.

Я прошел в учебную комнату, в полной прострации раздал студентам тесты и стал ждать. Что происходит? Не мог Телегин залезть в холодильник и стащить мою еду. Допустим, это сделал кто-то другой, но кто? И с чего бы Телегин стал угощаться неизвестно чем из посторонних рук? С его-то предрасположенностью к анафилаксии? Спокойно он ел только из судочков своей дражайшей супруги, да в нашем буфете, где орехов и цитрусовых сроду не водилось, преобладала картофельно-капустная масса. И что я буду говорить полиции? Сперли обед? А кто видел, что у меня его сперли? Скажут - подсунул.

От этой мысли я похолодел. Не нужно быть провидцем, чтобы представить, что могут напеть про меня мои «любимые» коллеги. Не будешь же объяснять полиции, что для скучающих научных работников сочинение, сбор и распространение сплетен с далеко идущими выводами — суть привычная игра ума, воспаленного обитанием в среде себе подобных. Конечно, если бы какой-нибудь условный товарищ сержант посетил заседание кафедры и понаблюдал четыре часа кряду эту плюющуюся ядом змеиную свадьбу, самозабвенно делящую часы с доп. оплатой, он бы многое понял и не принимал свидетельства кафедралов всерьез, но на неподготовленного человека безупречно-вежливый наукообразный сарказм производит убийственное впечатление.

Ждать мне пришлось недолго, в дверь просунулась голова Инги. Я подошел, и она шепнула мне в ухо, обдав маскировочным ароматом валериановой настойки:
- Полиция приехала, всех поименно отмечай по списку и распускай, сам дуй в преподавательскую.

Я отпустил студентов и в коридоре сразу же наткнулся на возбужденного, потного от переживаний Алешеньку.
- Артемыч, что творится, а? Во дела! Там прямо следователь! Ректор всех на уши поднял! Хотят все по-тихому, а сами раздувают! - он нервно хихикнул.
Я злобно прошипел:
- Да неужели? А ты, голубь, что тут забыл? Ты ж, вроде, на сегодня свободен?
Алешенька хитро прищурился:
- Новости узнал, зашел разведать.
- Что за новости?
- Стажировочка наклевывается интересная.

Во рту стало кисло. Разнюхал все-таки. Но выяснить что-то конкретное я не успел, потому что подскочила Инга и погнала нас в преподавательскую. Все уже собрались, пришел ректор с невзрачным усатым мужичком, который назвался следователем. Нас попросили по очереди заходить в соседнюю учебную комнату для беседы. Первой пошла Шкор. А я сидел и соображал что же делать.

Сказать правду? Соврать? Мысленно я решил сделать вид, что еще не заметил пропажи сэндвича и не узнал его в тарелке Телегина. Догадаются — что ж, буду крайне удивлен и огорчен. А вдруг не дотумкают? Тут я перевел глаза на Алешеньку и заметил, что этот поганец смотрит на меня с откровенным злорадством и даже не пытается это скрыть.

Мне по-настоящему стало дурно.

Он-то точно знал и про аллергию Телеги, и про то, что орехи и лимоны я сую во все подряд. Гад, вот же гад! И особенно паскудно на душе становилось от брошенного им слова «стажировочка».

Несколько месяцев назад Телега вписался в одно хорошо оплачиваемое исследование с зарубежными партнерами. В долю он взял Шкор, а в качестве рабской силы та протащила Алешеньку, который ожидаемо поплыл и не вывез. Тяжко вздыхая, Телегин попросил меня взять на себя Алешенькины группы, чтобы он освободился и смог подтянуть хвосты. Я отказался наотрез. Волочить за копейки двойную нагрузку ради того, чтобы кто-то набил карманы, — нашли дурака. И тогда шеф пообещал мне стажировку в Китае.

Год в Гуанчжоу без нашей сволоты с шикарным заделом на докторскую, а может, чем черт не шутит, возможностью остаться. Последнее я додумал сам, но как заманчиво! Телегин клятвенно пообещал рекомендовать именно меня, и я, кретин, поверил. Полсеместра сходил с ума, повторяя студентам одно и то же двенадцать раз в неделю, вкалывал как проклятый, подал документы на стажировку и вот... Кушай, Артем Викторович, не обляпайся. Телега колеса откинул, а Алешенька тут как тут. С его талантом влезть без мыла хоть куда, мои шансы почти на нуле. Я чуть не застонал.

После Шкор на допрос ушла Караваева, за ней Алешенька. Четвертым пошел я.

Следователь представился Сергеем Николаевичем, выяснил у меня паспортные данные и задал несколько общих вопросов: во сколько я пришел на кафедру, видел ли Телегина, как узнал о его смерти, с кем общался из сотрудников. Ни слова про бутерброд. Я даже слегка разочаровался. И, как ни странно, занервничал еще больше.

Следователь сказал, что я могу быть свободен, я потерянно вышел в пустой коридор. Возвращаться в преподавательскую не хотелось до отвращения, уходить с кафедры, вероятно, еще нельзя. Машинально я двинулся дальше, миновал все учебные комнаты и вышел на боковую лестницу, которой студенты не пользовались. Хотелось побыть одному, посидеть на подоконнике и собраться с мыслями.

- Что, выпустили? - раздался наглый голос сверху. Я поднял голову. Этажом выше, опираясь задом на перила, стоял Алешенька и курил, бессовестно пуская дым в неположенном месте. За курение на лестнице гоняли нещадно, и был бы Телегин жив, поганец долго скулил бы, переваривая ведро академического гуано. Но Телегин мертв, а остальным не до того. Я нехотя поднялся к нему. Надо все-таки прояснить ситуацию.

- Выпустили, - я старался казаться безразличным, - а что ты там говорил про стажировку?
- А то ты не знаешь! - Алешенька глумливо хохотнул. - Думал, это секрет-секретище? Там конкурс, вообще-то, с тобой уже четыре кандидата, я пятым буду. Леночка Сергеевна поспособствует, чтоб меня не обошли.
- Телегин мне обещал! - прошипел я.
- Да? Ну, поплачешь над его могилкой.
- Я три месяца за «спасибо» твои группы вел!
- Не за «спасибо», а за почасовую оплату. Расслабься, Артемыч. Прижми седалище и не отсвечивай. Я, между прочим, с утра на кафедру даже не заходил — в деканате терся, с девками ля-ля и документы оформлял. Так что у меня алиби железобетонное. А вы все тут были, чем занимались — поди, разберись.

- Ты на что намекаешь, падла?
- Да ни на что, - Алешенька с наслаждением затянулся и выпустил струю дыма мне в лицо. - Чего ты взвился-то сразу? Но если ляпнуть товарищу дознавателю, что все это как-то подозрительно выглядит, а в сейфе алкалоиды для опытов хранятся, то разбираться он будет долго и со вкусом. Разберется, конечно, но кто ж тебя за границу-то отпустит в это время? Сам подумай: и атропин, и строфантин, и скополамин, и куча всякой другой фигни. Старшая лаборантка — алкашка, доверия к ней никакого. Как все списывалось? Как хранилось? Где ключ валялся?

Я смотрел на него с ужасом и омерзением:
- За лжесвидетельство срок положен, ты в курсе?
Алешенька с невинным недоумением пожал пухлыми плечами:
- А я свидетель, что ли? Меня вообще тут не было. Это гипотезы, мысли вслух. Яды под рукой, а шефа не так чтоб любили. Ты ж наших знаешь: их только спроси — такого напоют. Про тебя, например, скажут, что Телега тебе стажировку в Китай обещал, а потом передумал, меня решил туда двинуть.
- Врешь, никто так не скажет!
- Я скажу!

- Ты гад и лжец! - меня затрясло. - Тварь, каких мало! Вся твоя жизнь — дешевое вранье! Даже диссертация твоя — липовая! С одним кроликом возился, а написал почти про сотню! А если это проверить? В виварии хоть раз сотню кроликов видели? Да хоть десяток?
- Ой, напугал! - Алешеньку перекосило. - А ты-то прям науку сделал, правдолюбец херов! Да после защиты про твой высер забыли раньше, чем банкет закончился! До самой смерти будешь тут доцентом ползать и правдой своей трясти, гнида! Да...

Я обеими руками с такой силой толкнул его в грудь, что он только хрюкнул и, нелепо кувыркнувшись через перила, грузно шлепнулся на ступени внизу.

Стало тихо. Я, замирая, посмотрел вниз. Было не так уж высоко, но Алешенька лежал неподвижно и голова его вывернулась совершенно немыслимо. Осторожно спустившись вниз, я попытался прощупать пульс — не получилось. А крови не было. Совсем.

Удивительнее всего казалось то, что я вдруг стал абсолютно спокоен. Слишком ужасным было происшедшее, настолько, что не укладывалось в голове, не воспринималось как реальность.

Я приоткрыл дверь в коридор — никого. Преподавательская далеко, могли и не услышать. Но сразу пойти туда не хватило духу, и я торопливо прошмыгнул в лаборантскую напротив. Там была Инга. Сладко храпела, привалившись на составленные у стены стулья, в воздухе витал крепкий запах валерианы и спирта.

Вот и славно. Теперь я всегда могу сказать, что зашел проверить, до какой степени набралась наша красавица. Я посмотрел на себя в зеркало над раковиной — выглядел я нормально, разве что бледновато, но сегодня это никого не удивит.

В преподавательскую я вошел вполне естественно. Караваева сидела за своим столом, сжав голову ладонями, Шкор стояла у окна. На звук открывшейся двери она быстро обернулась, лицо ее было мокрым от слез:
- Уже знаешь? - срывающимся голосом спросила она.
- Знаю что? - я, стараясь держаться достойно, спрятал задрожавшие руки в карманах.

Шкор скривилась в саркастической гримасе:
- Кто шефа угробил? Наша Полечка!
Я тупо переспросил:
- Кто?
- Полечка! Шеф дал ей денег и попросил купить булку с ветчиной в буфете, а она грохнулась на лестнице и все на ступеньки вывалила! Побоялась, что он ругаться начнет, стащила из общего холодильника похожую и ему подсунула. А там уж не знаю что, но, говорят, лимоном пахло. И все! Пожалуйста! Сейчас она в учебной рыдает, а ее конфетками кормят, чтоб успокоилась!

Караваева отрешенно покачала головой:
- Она же напугалась, это же...
- Да что ей будет, идиотке! Она несовершеннолетняя!! - Шкор сорвалась на крик. - Сам виноват! Развел бардак! Расписание летит к черту, никто ни за что не отвечает, документация похерена! Дожились! По кафедре полиция рыщет, а старшая лаборантка напилась как свинья! Ее уже час назад просили личные дела принести — и где она? Боже мой!
Шкор залилась слезами.

В дверь деликатно постучали. Сергей Николаевич зашел и, вежливо не заметив истерики, обратился ко всем нам:
- Я вижу, вы уже все обсудили. Окончательные выводы будут позже, необходимо заключение судмедэксперта, определенные формальности, но предварительно складывается впечатление о несчастном случае. Однако, только что вскрылись некоторые обстоятельства, - он виновато улыбнулся и развел руками. - Я попрошу вас всех описать свой сегодняшний день поминутно и максимально точно с самого утра до этого момента. Это займет какое-то время, но зато не придется потом лишний раз вас беспокоить. Пока воспоминания свежи...

Он шустро выдернул несколько чистых листов из пачки на столе Караваевой и раздал их нам:
- Пожалуйста... Что делали, где были с утра и вот до конца опроса. Вы, Елена Сергеевна, сразу сюда прошли?
- Я? Я ходила в приемную ректора... - Шкор сердито высморкалась в платочек и взялась за ручку.
Караваева тоже послушно склонилась над бумагой.

Сергей Николаевич положил лист передо мной:
- А вы покурить ходили?
- Я не курю, - машинально откликнулся я.

Он с хищным интересом наклонил голову набок и медленно улыбнулся, в глазах вспыхнули колючие искорки.

И тут я осознал, что от меня разит табаком.

Словно наяву я увидел жирные, яркие губы Алешеньки, выпускающие струйку дыма. И запах, поганый запах, въевшийся в мою одежду, в мои волосы, в самую мою душу, стал отчетливым до тошноты.

Глупо. Только это и звенело в моей несчастной, пустой голове. Как глупо!

8. Мертвецы и голуби

Аня опоздала.

Не критично – всего минут на пятнадцать или сорок. Но это была её первая проба пера в формате «Быстрых свиданий», поэтому чувство досады зрело в душе, по мере приближения к кафе с дебильным названием «Первое свидание». Это чем-то напомнило ей специальные гостиничные номера с такими же тупыми названиями, типа: «Брачный» или «Для молодожёнов», словно больше никого туда поселить было невозможно.

«Сейчас, небось, всех нормальных парней уже похватали, а я успею к шапочному разбору», – думала Аня, прибавляя шаг: от метро ей нужно было пройти целый квартал. Она открыла смартфон и бегло пробежала переписку с организаторами: «Быстрый формат… говорить с собеседником 2-3 минуты… пересесть к другому кандидату за столик…»
Она остановилась у входа в кафе, и подняла глаза. Рядом с режимом работы висела табличка с информацией:
«Конференц-зал. Групповые и индивидуальные встречи. Заказ столиков. Кальян. Анимация».

«Так… Для групповой встречи я ещё маленькая: не с моим сексуальным опытом. В крайнем случае – выкурю кальян».
Аня хмыкнула.
«Не влюбляться, не привязываться, не переезжать домой к первому встречному, не давать сразу, минет – это тоже секс», – мысленно повторила она, как мантру, и толкнула дверь.

Аня прошла основной зал, где было оживлённо, и направилась к двери в глубине зала, над которой, пафосной вязью, было начертано: «Конференц-зал».
Внутри зала было тихо. Люди сидели за столиками – по одному, по двое, – но почти никто не смеялся. Не было ни оживлённого гомона, ни неловких шуток, ни характерного: «А ты чем занимаешься?», вопроса, который, обычно, витает в воздухе на подобных мероприятиях. Стояла библиотечная атмосфера. Люди смотрели друг на друга слишком… сосредоточенно, что ли.
Аня замедлила шаг.

— Ладно, — пробормотала она себе под нос. — Может, новый формат. Осознанные свидания. Без тупых вопросов.

Она прошла вглубь зала.
На одном из столиков перед парнем лежал блокнот. На другом — стакан воды и салфетки, аккуратно сложенные стопкой. Один мужчина что-то записывал, не поднимая головы. Другой сидел, сцепив пальцы так, будто молился, глядя на пыльную люстру с одной рабочей лампочкой.

— О’кей… – тихо сказала Аня, – немного тревожно, но ладно.
Никто к ней не подошёл, не остановил, не объяснил правила.

— Значит, свободная посадка, – решила она, и выбрала первый попавшийся столик, за которым сидел парень с блокнотом в руках.
— Привет! Я Аня.
— Ты пришла… хорошо… я боялся, что уже никто не придёт. Я Михаил.
— Ну, теперь у тебя есть я, Михаил, – Аня улыбнулась, – на целых три минуты.

Парень лихорадочно полистал блокнот, явно собираясь с духом. Аня заметила, что свои записи он держал вверх ногами. Ткнув в одну из них, он проговорил:

— Ладно… Я начну. Мне сложно доверять людям. Каждый раз, когда я открываюсь, меня предают.
— Ого, как сразу… глубоко. Хорошо, давай тогда по чесноку: ты боишься быть отвергнутым, да?
— Да..., – судя по лицу парня, он был потрясён.
— Добро пожаловать в клуб! – рассмеялась Аня, но видя, что парень не изменился в лице, словно ощутил в ней носителя тайного знания, быстро посерьёзнела.
— Хорошее начало. Всяко лучше, чем банальное: «Чем занимаешься».

«Какой-то раненый на всю голову, – подумала Аня и украдкой посмотрела на часы, – пора валить, не дожидаясь трёх минут».

— Ну, что же… время! Спасибо за компанию, я пошла дальше.
— Вот видишь! – вскричал парень и вскочил, воздев руки к паутине на потолке. Аня отшатнулась в испуге. – Теперь и ты отвергла меня! Даже ты, которой нельзя было так себя вести!
— Э-э-э… до свиданья, Михаил, – пробормотала Аня, пятясь подальше от столика.
— Спасибо. Для меня это очень важно, – вдруг нормальным голосом сказал парень и что-то черканул в перевёрнутом блокноте.
— Не за что, – пискнула Аня в ответ, и пошла быстрым шагом к другому столику: за ним симпатичный парень ласково смотрел на неё, жестами приглашая присоединиться.
— Привет! Я Аня, – Аня осторожно присела на краешек стула.
— А я Ваня. Так ты сегодня будешь со мной? – парень смотрел на Аню влажными глазами.
— Ну… пару минут, как минимум.
— Хорошо…, – парень закрыл глаза.
— Меня зовут Михаил! А ещё я боюсь близости!

Аня вздрогнула и испуганно обернулась. Её первый собеседник стоял в проходе между столиками, обращаясь ко всему залу. Несколько людей за столиками кивнули ему с уважением.

— Но сейчас… я впервые это признал! И не боюсь этого! Спасибо, Анна!
— Бля, – сказала Аня и тут же испуганно закрыла рот рукой, покосившись на нового собеседника. – Какой-то странный формат свиданий.
— Вот я чувствую, что меня никто не слышит, – неожиданно сказал Ваня, сидящий напротив, не открывая глаз.
— А ты пробовал… говорить? – с подозрением спросила Аня.
— Я говорю. Но меня не слышат.

Аня посмотрела по сторонам:

— А сейчас?
— Сейчас – да, – ответил Ваня шёпотом и схватил Аню за руку.

Она быстро выдернула её и испуганно посмотрела на собеседника.

— Отлично, супер! Я рада, что ты, наконец, услышан… У меня вышло время, извини, я иду дальше.
— А ты боишься близости? – вдруг раздался голос Михаила над самым ухом, и Аня подпрыгнула от неожиданности.
— Только если меня не слышат! – в запальчивости возразил ему Ваня, и они церемонно пожали друг другу руки.

«Какой-то сумасшедший дом! – подумала Аня, ныряя под дружеское рукопожатие и пятясь куда-то вбок, – что тут вообще происходит?!»

Следующий парень, долговязый и нелепый, выглядел вполне пристойно: костюм, белая рубашка, значок с голубем на лацкане пиджака. Высокий, хоть и нескладный.
«Была не была, – подумала Аня, – надеюсь, этот придурок не боится близости».
Она осторожно приблизилась к столику и робко протянула руку.

— Здравствуйте. Я Анна. А вы?
— А я – нет, – улыбнулся парень, и Аню немного отпустило.

«Пусть и плохонькое, но лучше хоть какое-то чувство юмора, чем вообще никакого, – подумала Аня, усаживаясь за столик и оглядываясь по сторонам, – странно, что все парни пришли на свидание без цветов. Ни одной завалящей ромашки вокруг».

— Ну, не-Анна, расскажите о себе, что ли, – Аня почувствовала приступ безнадёги, но мысленно одёрнула себя: «Ещё не вечер!»
— На самом деле, я Стас, но – не это главное! – он перегнулся через столик и заговорщически посмотрел на Аню.
— А что главное? – Аня поддалась искушению познать тайны мироздания, и наклонилась к собеседнику.
— Дело в том, что я боюсь голубей, – парень откинулся на стуле и посмотрел на Аню так, словно это всё объясняло. Для убедительности кивнул.
— Ага. Боитесь голубей, – Ане стало тоскливо и одиноко, и она выпрямилась. – А что, были прецеденты? Нападение? Изнасилование, прости, господи?

Стас вдруг напрягся, и скосил глаза на значок на лацкане пиджака.

— Там… Скажи мне, без утайки, женщина: там есть голубь? – Стас закачался на стуле, как сомнамбула, закрыл глаза, и вдруг запел красивым женским голосом: – Одинокий голубь на карнизе за окно-о-ом…

Аня вскочила и, не прощаясь, промаршировала в другую часть зала. Она шла уверенно и не оглядывалась.

«У моего папы дома есть двустволка… Я найду этих организаторов свиданий, и убью каждого из них. Дважды!» – Аню немного отпустило: вид кровавой расправы действовал умиротворённо.
Аня осторожно огляделась. За несколькими столиками сидели парни и девушки. Все чего-то ждали и внимательно смотрели на неё.

«Я что сегодня, одна тут отдуваюсь за всех?» – Аня приметила неприметного парня за ближним столиком: перед ним в вазочке стоял чахлый букет из малоизвестных цветов.
«Похоже, мне придётся отдаться за Татарник колючий, или за Кукушкины слёзки, или что там у него в вазочке торчит. Единственный, кто догадался сделать девушке приятное», – Аня бесцеремонно плюхнулась на стул перед парнем, не заботясь о том, какое она производит впечатление.

— Я Аня, – небрежно бросила она и наклонилась, чтобы понюхать букет. Потом потрогала его пальцами. Цветы были искусственные, к тому же – покрытые пылью.
— Они искусственные, – пояснил парень, – это кафешный реквизит.
— Я вижу, – сухо подтвердила Аня, – а что видишь ты?

Аня выпрямилась на стуле, приняв сексуальную позу. Даже попыталась улыбнуться, вспомнив, что она самая красивая девочка, среди этих убогих чертополохов.

— Я вижу мертвецов, – сказал парень, тревожно глядя поверх Аниной головы.

Аня испуганно обернулась: из всех, кто мог хоть как-то претендовать на роль мертвеца, был только долговязый парень, певший про одинокого голубя за окном, который, как вялая макаронина, колебался между столиками.

— Все дурни в гости будут к нам, – пробормотала Аня Пушкинский парафраз и засобиралась домой: ей стало очень тоскливо и одиноко.
— И что же, милочка, так и будем по парням шастать? Почему женщин игнорируем, м?

Аня удивлённо подняла голову: перед ней стояла тётка с соседнего столика, которая ранее сверлила её взглядом. Сейчас в её глазах стояла белая ненависть.

— Зачем мне женщины? – искренне удивилась Аня, вставая из-за стола, – простите, но я не по этой части.
— Это шо же, граждане, такое деетца? – вдруг заверещала тётка на весь зал, обращаясь ко всем присутствующим, – эта гражданка, оказыца, намеренно игнорирует нас, женщин! Это же расовая дискриминация!

Зал неодобрительно загудел, и многие повскакали со своих мест. К Ане стала приближаться разношёрстная компания, состоящая из парней, с которыми она имела несчастье побеседовать ранее, а также совершенно незнакомых девушек и мужчин. Все заговорили разом, и Аня утонула в этот какофонии странных смыслов и слов:

— У меня проблемы с матерью!
— Я не чувствую себя настоящим...
— Я боюсь одиночества!
— Я избегаю конфликтов!
— Я боюсь голубей!
— Я проработал свою травму!
— А я её подавил!
— А я боюсь привязанности…
— Я боюсь всего!
— Я старый, меня девушки не любят…
— Одинокий голубь на карнизе за окно-о-ом…

Аню обступили колышущиеся тела, которые требовали, умоляли, простили, угрожали… Аня испуганно поворачивалась из стороны в сторону, ища выход из этого бедлама.
«Сходила на свиданьице, – Аня отбивалась от людей, преимущественно мужчин, которые уже тянули к ней руки, – чтобы я ещё раз, когда-нибудь…»

Раздались громкие хлопки: кто-то отчаянно бил в ладоши. Толпа затихла и обернулась на звук. Аня глянула поверх голов: у входа в конференц-зал стоял плюгавый мужичонка с седыми волосами, торчащими в разные стороны. Этакий доктор Эмметт Браун на минималках.

— Господа! Дамочки! Все успокаиваемся и рассаживаемся по местам, – толпа, недовольно ворча, потянулась к своим столикам, – приношу извинения за опоздание: чёртовы пробки! – он говорил невнятно, словно за щекой оставалась непрожёванная котлета, причём, ещё со времён детского сада; к тому же, голос звучал очень гнусаво, что раздражало само по себе, вне зависимости от контекста: – Разрешите представиться тем, кто первый раз на моём групповом занятии: профессор Эмиль Фаун из областной больницы, кафедра психологии. Сегодня у нас, несколько запоздавшее, но групповое занятие по теме: «Чувство тревожности. Как с ним бороться и методы его устранения вместе с носителем».

Кто-то потянул Аню за руку, и она испуганно повернулась: перед ней стоял парень. Просто парень. Он мягко, но настойчиво повёл её в глубину зала, к своему столику, который притаился за фикусом, скрытый от посторонних глаз.

На столе лежала роза. Одна большая красная роза.

Аня взяла её в руку и осторожно понюхала, боясь, что снова запахнет мертвецами. Благоухающий цветочный аромат ударил в нос, и Аня чихнула. Парень жестом предложил сесть, и когда Аня села за очередной столик – наверное, сотый за сегодня! – пододвинул стул вместе с Аней к столу. Потом сел напротив, взял бутылку оранжада со стола, отвернул крышку и протянул ей.
Аня стала пить, жадно и захлёбываясь, словно только что выползла из пустыни, где она бродила сорок лет в поисках любви. Напившись, она рыгнула и благодарно посмотрела на парня.

— Павел, – улыбнулся парень, и чуть привстал со своего места.
— Ты видишь голубей? – спросила Аня, прыгнув с места в карьер.

Так, на всякий случай. Голуби и мертвецы – это был её тест Тьюринга на сегодня. Павел удивлённо посмотрел на неё, но промолчал.

— Значит, боишься близости? – утвердительно уточнила Аня.

Не может быть, чтобы парень так легко прошёл испытание. Где-то явно скрывался подвох. На заднем плане журчал гнусавый голос профессора, видимо, действуя умиротворяюще на тревожную толпу.

— Странная ты, – сказал Павел, настороженно глядя на девушку, – я пришёл на быстрые свидания, но опоздал... Пытался поговорить с кем-то из девушек, сидящих за столиками, но получил такую порцию психологических травм, что просто решил переждать эту эмоциональную бурю, скрывшись за фикусом. Похоже, я попал в какой-то сумасшедший дом, внезапно устроивший день открытых дверей. Давно бы ушёл отсюда, но… тут увидел тебя. Мне было интересно следить за тобой. Хотел просто узнать, что это за странная терапия такая, и чем это всё закончится… Ты ведь психолог, да? Или, как там, правильно вас называть… Психиатр?
— Я – мастер маникюра. Аня, – и девушка протянула руку.
— А я – инженер-конструктор, – Павел её пожал.
— И я тоже пришла на быстрые свидания, и тоже опоздала… Думала, что это претенденты на мою руку и сердце за столиками сидят, ну и… пошла знакомиться напропалую.

Парень секунду изумлённо смотрел на девушку, потом стал смеяться – всё сильнее и сильнее. Его смех был столь заразителен, что Аня не выдержала, и стала смеяться вместе с ним. Через минуту они ржали в голос, как кони, и никак не могли остановиться.

— Э-э-э, молодые люди! – голос профессора прервал их истерику, – если вы не участники группы – прошу покинуть помещение! Вы мешаете занятию, а скоро нужно будет освобождать зал для следующей группы: «Для тех, кому за семьдесят».

«Вот уж кто, наверняка, видит мертвецов», – мелькнула мысль, но быстро растворилась в чувстве благодарности к парню, который вытащил её из этого гнезда кукушки.
Павел взял Аню за руку, и они, смеясь, двинулись, было, к выходу, но Аня вернулась и схватила розу со стола.

— Это же мне? – уточнила девушка.
— Тебе, – просто ответил парень.

Они вышли на свежий воздух. Город жил своей жизнью, перемигиваясь разноцветными огнями и переругиваясь звуками машин с человеческими голосами. Аня понюхала розу и улыбнулась собственным мыслям.

— Я провожу тебя. Можно? – в глазах Павла затеплилась надежда.
— Куда? К тебе или ко мне?

Это был последний тест на сегодня.
«Не провали его», – пожелала Аня и мысленно проводила падающую звезду.

— Я предпочитаю на первом свидании не влюбляться, не привязываться, не приглашать девушку домой и не убеждать, что минет – это не секс, а дружеская помощь, – Павел взял лицо Ани в руки и пристально посмотрел ей в глаза: – Я провожу тебя туда, куда ты скажешь.

«А я рожу тебе троих детей: мальчика и девочку. Когда-нибудь», – загадала Аня и поискала на небе настоящую падающую звезду.
Она взяла Павла за руку, и они пошли по вечернему городу вперёд, не оглядываясь. В воздухе пахло весной и надеждой.
Когда-нибудь они…

Когда-нибудь.

9. Dety Free

– Что хандришь, тетеря? – д-Грошш ловко поставил перед Лукониным тарелку каши и фамильярно ткнул хозяина в бок.

Луконина обычно коробили такие вольности, но тут он промолчал. Вяло ковырнул серебряной ложкой овсянку и задумчиво уставился на фикус, украшавший подоконник.



Вторую неделю он наблюдал за домом, что напротив через улицу. По утрам на балконе второго этажа появлялась молодая женщина c изящной лейкой. Очаровательная и стройная, как рекламная нейро-Вермишель, загадочная незнакомка все больше волновала невозмутимого Луконина, который всегда считал, что человека от домовых, ангелов, чертей и роботов отличает хладнокровие и невозмутимость. И, конечно, воспитание. Раньше поливкой невзрачного кактуса занималась престарелая дама, и Луконин не задерживал на ней взгляд. А теперь руки его холодели, сердце его колотилось. Или что там у современных людей вместо сердца, как рассказывают ученые.

Восьмое утро подряд он следил за красавицей, прикрываясь фикусом, как неопытный шпион и страшно стыдился. Еще бы! Воспитанный человек не допустит столь нетактичного поведения. А новая соседка и не подозревала, что привлекла столь пристальное внимание.



– Так… – д-Грошш решительно переставил фикус на пол. – На кого ты все время пялишься?

– Верни растение на место, – слабо запротестовал Луконин и покраснел.

– Как я сразу не догадался, – д-Грошш ухмыльнулся и хлопнул хозяина по плечу: – Задница у нее классная. А буфера подкачали, не за что ухватить.

Луконин возмутился.

– Не подобает воспитанному человеку слушать подобные пошлости, – с укором процедил он.

– Ай, да ладно, чистоплюй, – махнул лапой д-Грошш и налил кипяток в кружку. – Ешь давай, на работу опоздаешь.

Луконин послушно зачерпнул каши и на миг проникся трепетом созревающего колоска под майским солнцем. Это было странно. Раньше он лишь ощущал синтетический привкус нитратного удобрения, впитываемого овсяным росточком.



Не доев, торопливо оделся и отправился на работу. Странные ощущения колыхались в Луконине, словно теплые пузырьки вскипали где-то внутри. Такое с ним однажды было после случайно выпитого забродившего настоя льняного семени. По дороге он поймал пару любопытных взглядов прохожих, на всякий случай ощупал лицо и запаролил электронно-магнитную застежку на брюках. Возле сервисного центра воспитания домовых «Д» он привычно сбавил шаг, любуясь вольшимирами, которые продавал престарелый ангел.

Луконин любил такие моменты, встреча с прекрасными творениями великого Естества благотворно влияла на его мировоззрение воспитанного гражданина. Он приветливо кивнул дряхлому продавцу… и внезапно услышал тихие голоса. Помогите, помогите, твердили голоса, похожие на птичий щебет.

Луконин оглянулся. В стороне робот-дворник торжественно мел тротуар. На перекрестке невозмутимо застыл бес-постовой.

Луконин нахмурился. Голоса звучали в его голове. «Помогите, мы хотим летать. Дайте команду!»

Луконин пожал плечами и великодушно скомандовал:

– Летите!

В ту же секунду вольшимиры зашевелились, стали пухнуть и распускаться, как молодые розы при ускоренной съемке. Бордовые, изумрудные, серебряные бутоны трепетали, обрастали прозрачными крылышками, копошились, пытаясь взлететь. А потом внезапно поднялись в воздух радужной стаей. Ветерок подхватил охапку ликующих вольшимир и размашисто бросил их в небо. Бес-постовой и робот-дворник по-человечески задрали головы.

Ощущая себя провидцем, недоумевающий Луконин поспешил на работу. На душе было тепло. Если вообще существует душа, как рассказывают ученые.



Он гордился, что работает в городском центре Естества и Гармонии. Переодеваясь в кабинете дежурных смотрителей, перекинулся парой слов со сменщиком Банщиковым, которому пожаловался на бесцеремонность своего домового.

– Хотя всемирный меморандум учитывает, что домовые освободили человечество от бескультурья, хамства и наглости, – рассудительно подчеркнул Луконини, – это не дает им право вести себя неподобающим образом в отношении нас.

– У меня такая же петрушка, – махнул рукой немногословный Банщиков. – Разбаловали мы их, посадили себе на шею.

«На шею…» – эхом прозвучало в луконинском сознании. Он удивленно моргнул и отправил в обход.



В секторе «Ч» мигал сигнальный светлячок. Бронированное родильное отделение… Луконин убавил огонь и распахнул тяжелую дверцу огнеупорной камеры. Из раскаленного чрева пахнуло серой, выкатился дымящийся комок и завопил радостно: «Свобода!»

– Ах, ты, чертёнок, – усмехнулся Луконин. – Народился-таки, дурашка.

Сказал – и удивился. Раньше он невозмутимо фиксировал моменты формирования нежити и мутирующих особей, в народе называемых домовыми.

Дурашка скакал по печке, бегал по стенам и потолку, сыпал искрами и пытался бодаться с луконинским задом.

Продолжая радостно улыбаться (и недоумевать по этому поводу), Луконин вынул из кармана комбинезона ауди-блокнот и четко сообщил:

«Нежить разряда «Ч» (чертёнок). Искусственный плод. Родился норм, вес норм. Зачатки рожек, зачатки хвоста, пасть, копыта – норм. Динамика... масса… обхват головы…»

Запнулся и неожиданно добавил: «Бодается паршивец этакий….»



И тут его вновь накрыло. Как возле стайки вольшимир. Тихий шепот извне. «Хочу. Ищу. Страшно. Темно… кушать… боюсь…»

Откуда несутся жалобы?

Луконин присмотрелся к чертенку. Нет, это не он. Жалобы звучали робко, словно принадлежали маленькому неуверенному существу. Или больному. Или …зародышу?

Чертенок продолжал резвиться и даже слегка прожег лабораторный комбинезон задумавшегося Луконина.

– Это в отсеке «М», – сам себе сказал Луконин и вышел из камеры к негодованию чертенка.

Соседний отсек «М» не имел постоянного наблюдателя, поскольку не являлся стратегическим резервуаром. Здесь содержались второстепенные и отбракованные капсулы, из которых рождались мутанты, в большинстве крепкие и послушные особи, лишенные воображения и творческих способностей. Мутантов выкармливали и отправляли работать в агропроме или на строительстве. Редко кто из них демонстрировал аналитические способности и оказывался достоин служения домовым. В отличие от энергичных чертей, годных для индустрии развлечений или медицины, а также слишком добрых ангелов, которые охотно шли в торговлю или политику глобализации.



На алюминиевых стеллажах рядами лежали капсулы с зародышами – искусственно оплодотворенные яйцеклетки добровольно сдавали одинокие женщины, самки ангелов, чертей и домовых. Это было правильно. Отсек «М» контролировался нейросознанием третьего поколения. Здесь были созданы все климатические и биофизические условия для оптимального созревания потомства.

Призывы усилились. Шепот в голове Луконина звучал громче, настойчивей. Он пошел вдоль стеллажей. На дальней полке хранился контейнер с надписью «Неоплодот. Списание». Луконин распахнул контейнер и обнаружил едва теплую капсулу. По таймеру энергообеспечение прекратилось в минувшую полночь. Но внутри был зародыш! Живой, вопреки утверждению нейроняни и не сдающийся при отсутствии питания и обогрева.

– Кто ты? – удивился Луконин и получил серию телепатических эмоций. «Тепла! Еды! Света! – надрывался зародыш. – Няня. Папа. Мама. Люди!»

– Да. Конечно. Не волнуйся, – растерянно попросил Луконин, тщетно щелкая кнопками коммуникаций. Но контейнер был отключен, нейромозг так решил – и точка.

Не переставая удивляться своему порыву, Луконин зарегистрировал списание объекта, после чего неловко спрятал капсулу в складках халата и отправился в дежурный бокс. Переоделся, вздрагивая от каждого шороха, и вышел из центра Естества и Гармонии. Никто не бежал за ним с парализатором и не кричал вдогонку страшные слова.

Он шел по улицам и в его сознание вторгались слова: «Моя голова говорит внутри меня, и в ней есть слова. А сказать наружу эти слова я плохо умею. Пока плохо. Не получается так правильно и красиво, как внутри головы. Но ведь понимаю, а главное – помню. Это самое главное!»



Дома он соорудил гнездо из шерстяного свитера, погрузил в него капсулу, гнездо устроил на диване, подумав, положил вплотную пауэрбанк, которым подпитывал фикус. «Эх, хорошо» – услышал он сонное бормотание и удовлетворенно кивнул.

– Я стал слышать телепатические послания нежити, – сообщил он за ужином.

Д-Грошш звонко поставил перед хозяином блюдо с печеной репой и проворчал:

– Влюбился, вот и открылись резервуары эйдетики. Раньше существовал, как мешок комбикорма, но тут, панимаэшь, из-за бабы превратился в менталиста.

Луконин возмутился.

– Не подобает воспитанному человеку слушать… – начал он с укором, но д-Грошш отмахнулся.

– Зовут Иллария. Недавно приехала из столицы, чтобы ухаживать за престарелой теткой. Свободна и независима.

– Откуда знаешь? – спросил изумленный Луконин.

– У меня свои каналы, – ухмыльнулся домовой. – У этой ба… у этой Илларии живет домовичка . Хорошенькая… – он облизнулся. – Мы уже с ней перемигнулись.



Луконин переваривал информацию, барабаня пальцами по столу.

– Сварим зелье? – предложил Грошш.

– …зелье?

– Любовное. Приворот.

– С ума сошел?! – Луконин поймал себя на том, что весьма изменился в плане общения – стал несдержанным и взвинченным.

А д-Грошш, сменив бесцеремонность на поучительность, разоткровенничался.

– Если влюбишься, говорила моя прабабка, то все твои накопленные желания начнут исполняться.

– У тебя не было прабабушки.

– Была!

– Теоретически – да. Но откуда ты знаешь что она там говорила?

– А генная память, а зов предков? – парировал д-Грошш. – А жизненный опыт поколений?

Луконин смутился. Надо же, домовые имеют родословную и гордятся традициями своих пращуров. А мы, люди… человеки, коих называют хозяевами и по праву считают лидерами сонной цивилизации, не помним откуда пришли и зачем. Вернее, помнили когда-то, но забыли, махнули рукой. Так, за ненадобностью, забывают в подвале или на чердаке старую одежду, скучные книги, лишнюю посуду. В какой-то неуловимый момент уставшее человечество лишилось памяти, потому что, отвергнув войны и перекрой границ, утратило связь поколений. Ведь прошлое было переполнено гневом и страданиями – зачем его вспоминать? Все заслуги минувших веков растворила гонка взаимного истребления. И тогда природа погрузила историю в летаргию, покарала сильно поредевшие народы амнезией и деменцией. Потеряв память, люди стали …миролюбивыми, а домовые на их фоне – неотесанными циниками.



Вечером Луконин сидел перед квадровизором и смотрел традиционную передачу «Хочу хурму!».

– Сколько детенышей рожает самка пещерного тролля? – спросил ведущий очередного героя, рискующего ради хурмы.

Луконин усмехнулся. Вопрос с подковыркой. Кто сейчас помнит троллей, гномов и эльфов, истребленных в позапрошлом веке.

И тут его накрыло. …грот, скудно освещаемый через расселину в потолке. Угрюмые пепельные стены, тихо журчащий родничок в одном углу пещеры, и большое гнездо – в другом. Оно аккуратно выстлано козьими шкурами, все острые сучья тщательно обломаны. В гнезде копошились маленькие тролли, похожие на толстых медвежат. Сколько же их было?

Луконин сосредоточился. Тот, кто привел его в пещеру, проецировал изображение не хуже квадровизора. Их сознания перемешались. Луконин «вспомнил», как вытянувшись, навалился грудью на край гнезда, протянул руку, пытаясь ухватить ближнего тролльчонка, а тот отодвинулся и уцепился за братца. Значит, двое?

– Их было двое! – радостно испуганно сообщил Луконин, будто участвовал в программе он-лайн.

А ведущий задал следующий вопрос:

– Можно ли дома вырастить огненный тюльпан?

И Луконин, подчиняясь неведомому всезнайке, без раздумий ответил:

– Да, если поливать его куриной мочой. Ну, немного вонять будет. Зато самовоспламенение исключено. У меня так свояк на спор вырастил. Жена орала, канеш, не без этого.



Стоп! Какая моча? Какая жена? И кто такой свояк?



– Это ты? – спросил Луконин, рассматривая капсулу.

– Я.

– Кто ты?

– Прудяха Петрович.

Абсурд продолжался. Слишком много впечатлений.

– Что там про исполнение желаний говорила твоя бабушка? – повернулся он к д-Грошшу.

Но вмешался Прудяха Петрович.

– А моя бабуля говорила, что нет ада и рая, – сообщил он. – Но есть наказание: грешникам не разрешают навещать детей и внуков. Поэтому живи, родной, по совести. А дедушка добавлял, что после смерти мы попадаем в свои мечты. В мир, лишенный страданий. Там нет ни слез, ни отчаяния. Я теперь не знаю, чего мне больше хочется: долго и честно жить по совести или поскорее оказаться в мире моих стариков.

Луконин ошеломленно переглянулся с д-Грошшем.

– Ты еще не родился…

– Скоро. Очень скоро. Возможно, сегодня ночью.



Дети, свободные от предрассудков и фальши. Дети, обогащенные памятью предков и опытом вековых традиций, время от времени рождаются… нет! – должны рождаться, чтобы сохранить историю человечества. Так распорядилась природа. Но нейросознание третьего поколения каким-то образом обнаруживает капсулы с уникальными зародышами и отбраковывает их.



Лохматый длиннорукий карлик, который, несмотря на приземистость и кривые ноги, двигался быстро и ловко, пересек улицу. Навстречу ему из соседнего дома выскользнула карлица – такая же лохматая, но более стройная, изящная, облаченная в нежно синее платье. Домовые оживленно обменялись несколькими фразами, после чего один шлепнул другую по попе, получил в ответ ласковую затрещину и довольный вернулся домой.

– Ликуй, тетеря, Иллария согласна с тобой познакомиться! Сегодня вечером можешь с ней встретиться в палисаднике.

Луконин задумчиво уставился на оживленного д-Грошша. Заколебался.

– Обязательно сегодня?

– Ладно тебе, не робей!

– Да нет… я не против. Но…

– Что опять не так? – домовой явно рассердился.

– Сегодня ночью родится новый человек. Прудяха Петрович, человек будущего. Я бы хотел быть рядом.



На балконе соседнего дома цвел кактус.

На подоконнике луконинской кухни цвел фикус.

10. В сорок лет жизнь только начинается


Даше часто снилось, будто она в гостях и хочет уйти домой, но не может найти свою обувь. Босиком-то не пойдёшь. Вот и примеряет чужие туфли и сапоги, чтобы найти что-то более-менее подходящее, да всё не то.


 А раньше во сне летала. Главное — разбежаться как следует, с силой оттолкнуться от земли и, набрав полную грудь воздуха, взмыть в небо, подняться высоко-высоко и, раскинув руки, парить над домами, полями, перелесками, наслаждаясь свободой и красотой родного края.
 

Городок, в котором жила Даша Светлова, располагался аккурат на границе между степями и предгорьем. К северу поля, размежëванные лесополосами, невысокие гривы, простëганные серебряными нитками ковыля, неглубокие овраги с пересыхающими в жаркую пору ручьями; на юге горы россыпью, постепенно переходящие в величественный Кавказский хребет. Гребнем называли его казаки, прибывшие более двухсот лет назад осваивать эти земли. Гребенские казаки состояли в Терском казачьем войске, верой и правдой служили царю-батюшке, охраняя южные границы от турок и непокорных горцев. В Азово-Моздокскую линию входило несколько крепостей и множество казачьих станиц и хуторов. Даже село Круглолесское, в котором жили Дашины предки, какое-то время гордо именовалось станицей, пока не прекратились набеги черкесов и ногайцев.


Бабушка, полногрудая, чернобровая, с гладко зачесанными и собранными в тугой узел тëмными волосами, величала себя ставропольской казачкой, носила кичку и ко всем праздникам пекла пироги. А когда собирались гости за большим круглым столом, покрытым узорчатой, вязаной крючком скатертью, долгие разговоры завершались песнями. Бабушка запевала, голос её, густой, низкий, создавал канву, на которую ложились-звенели высокие женские голоса, гудели мужские:
"Хасбулат удалой, бедна сакля твоя..."
Дашка представляла седобородого старика в выцветшей черкеске и бурке, наброшенной на плечи, сидящего под раскидистым деревом на крутом берегу Терека, за ним двуглавый Эльбрус, а перед ним красавец-князь, наглый, самодовольный, на дорогом нетерпеливом коне; и больше всего сочувствовала гордому Хасбулату.


Дед тоже пытался подпевать, да всё как-то неудачно, медведь ему на ухо наступил. И это, пожалуй, был его единственный недостаток — петь не умел, но всё, что делал руками, выходило превосходно. Он и столяр, и плотник, и садовод, и огородник, и много чего ещё.
При этом был очень скромен, предками никогда не похвалялся, ружей и кинжалов не имел, ездил не на коне, а на мотоцикле "Ява", который содержал в образцовом порядке.


И всё-таки Дарья гордилась своим происхождением, считая казаков людьми честными и отважными, а главное — трудолюбивыми. Встать до рассвета, управиться с хозяйством, напоить, задать корму, корову, а то и не одну, подоить, а потом в поле или на огороде работать целый день, не разгибая спины. А если что, конь и шашка всегда наизготове. Крепкие были люди. И физически, и морально. Словно богатыри сказочные, не то что нынешнее племя. Нет, не казачка Дашка! И статью не вышла, и характер слишком мягкий. Всё опору в жизни ищет, словно вьюнок какой. И мужа выбрала такого же — хлипкого, ненадёжного, но хитрого. А что поделаешь? Любовь зла.


Вот так и жила.


Утром на работу, вечером домой, не глядя по сторонам, лишь изредка отмечая: почки на деревьях набухли, золотые солнышки-одуванчики рассыпались по зелёной траве — весна пришла; сирень запахла отчаянно, соловьи разгорланились — скоро лето; кленовые листья закружились в жëлто-багровом танце — осень на пороге; пушистый снежок прикрыл озябшую землю — вот и год прошёл.
Тикают часики, мелькают листочки отрывного календаря, проносятся дни, месяцы, годы, уже и сороковник подкатил, а в жизни ничего не меняется: работа-дом, работа-дом. Может, оно и к лучшему?


Но судьба дама коварная, и чувство юмора у неё довольно-таки своеобразное: может так дать под дых, что забудешь, как дышать, а может кучу мелких неприятностей отсыпать— тоже не сладко, зато не смертельно. Но иногда бывает и то, и другое в одном флаконе. Вывалит на голову одним махом и смотрит, ухмыляясь, как выкрутишься на этот раз.


Сначала Даша потеряла работу. Предприятие закрылось, сотрудников рассовали кого куда на непрестижные и малооплачиваемые места. Дарью перевели в сторожа. Временно.
"Горе — не беда, — отмахнулась Дашка, — выживали как-то в девяностые, а сейчас у мужа работа есть, с голоду не помрëм".


Ну-ну. Судьба вооружилась битой, примерилась, прицелилась и ударила по самому больному: младший сын погиб в горах. Женщины, несмотря на внешнюю хрупкость, довольно-таки сильные и выносливые, только не в этом случае. Даша была готова ко многим испытаниям, но пережить подобную утрату — нет. Отчаяние сменялось надеждой — а вдруг? — потом снова отчаянием, и как результат — депрессия. Чёрная бездонная яма. Колючий ком в груди. И боль. Боль. Боль.


Нет, Даша понимала, что все там будем. Когда-нибудь. Она уже похоронила бабушку, за ней в очереди мама, потом сама Дашка, а уж дети после всех.


Как он мог без очереди, нарушая все Дашкины планы, сметая напрочь намëтки жизненного пути?


Тяжёлые мысли перекатывались, как булыжники в голове, гулко бились о стенки черепа и никак не укладывались во что-то приемлемое и логичное.
Всё, что раньше вызывало радость: солнечный луч среди пуховых облаков, дробный стук дятла по сухому дереву, утренняя роса на траве, дурманящий запах ночной фиалки; теперь оборачивалось тоской, ноющей как больной зуб, ведь ушедший никогда этого не увидит, не услышит, не почувствует.


 Дашка продолжала жить, на автомате ходила на работу, пыталась что-то делать по дому, но хотелось только одного — сдохнуть. И если бы в каком-нибудь тёмном переулке ей повстречался маньяк-убийца, она бы сказала ему спасибо за освобождение от невыносимых мучений. Инстинкт самосохранения выключился. Но судьба и тут не отступилась, хранила и оберегала от несчастных случаев, ведь интересно же, чем всё закончится.


Казалось, хуже быть уже не может, лежачего не бьют. Но... добивают. Иногда. Контрольным ударом: муж, не выдержав тягостной обстановки дома, ушёл к любовнице. Оказывается, в этой пьесе и такой персонаж имелся. Он и добил. Дашка слегла.


В больнице было тихо, спокойно и даже как-то уютно, несмотря на продавленные сетки кроватей и серое застиранное бельë с чёрными штампами. Мечталось о скромной могилке на холме с хорошим обзором, чтобы утром сияющий Кавказский хребет на горизонте, а ночью звёздная россыпь во всё небо.
— Ну уж нет, раз к нам попала, помереть не дадим, — неунывающая медсестра споро ставила уколы и подбадривала больных. — Уйдëте здоровенькими. Своими ножками.


Починили, на ноги поставили — надо как-то жить дальше.
Первым делом Даша развелась с мужем. Он не возражал, но когда отношения с любовницей разладились, не удержался от упрёка:
— Ты разрушила нашу семью.
— Я? — удивилась Дашка. — Каким образом?
— Ну ты же подала на развод.
— Не смешно, — грустно рассмеялась Даша.
Второй шаг — поиск партнёра, хотелось найти опору в жизни и отвлечься от горьких переживаний. Была, конечно, трусливая мысль: перебраться к старшему сыну, у него как раз дочка родилась.
— Буду внучку нянчить и по хозяйству помогать.
— Мама, ты должна жить своей жизнью! — не согласился сын.
Ах, как он был прав!



"Ну что ж, клин клином вышибают, — решила Даша, — будем посмотреть всех!"


Первого присоветовала любимая тëтушка: Петя Арсеньев — тихий, скромный, приятной наружности сапожник. Разведëн, живёт с мамой.
— Я тебе такие сапоги сошью, закачаешься! Удобные, красивые, все подружки обзавидуются.
Даша не возражала и мысленно уже примеряла к себе новую фамилию вместе с новыми сапогами, как вдруг милый Петя ушёл в запой.
"Не-е-ет, такой хоккей нам не нужен!"
Потом, после возвращения в реал, Петя приходил налаживать отношения, и даже мама его прибегала, уж очень ей Дашка понравилась:
— Может, помиритесь?
— Так мы и не ссорились. Но связать свою судьбу с запойным пьяницей? К таким подвигам я не готова.
Так и осталась без красивой фамилии и красивых сапог. А Петя и не стал настаивать. Какой смысл?
 


Второго сосватала подруга: Иван Петров — прекраснейший человек, умный, понимающий— масса достоинств и всего лишь пара недостатков: бабник и пьяница. И этот вариант был категорически отвергнут. Роман не сложился, но дружеские отношения сохранились надолго.
— Приезжай в гости, Дашка, — звонил Иван, — я тебя с новой женой познакомлю.
— Ой, нет, Вань, некогда сейчас. Я, пожалуй, пропущу пару-тройку новых жëн, летом приеду, тогда и познакомишь.





Даша решила идти в поисках до конца. Она сильно похудела, постройнела, коротко подстриглась, заметила, что мужчины смотрят на неё с интересом.
Одно беспокоило: и раньше-то невеликая грудь практически сошла на нет.
— Вот я знакомлюсь, мечтаю о серьёзных отношениях, — переживала Даша, — рано или поздно дело дойдёт до постели, разденусь, а мужик: "Э! А сиськи где?"
Да ещё Дашкина мама решила вдруг заняться воспитанием дочери. Она, конечно же, хотела Даше добра, но все эти знакомства категорически осуждала:
— Какие свидания в твоём возрасте? Постыдилась бы! Дома сиди и не расстраивай мать, у меня из-за твоих похождений давление поднимается.


Пришлось Даше ходить на свидания тайком: маме врать, что срочно на работу вызвали, а самой идти к подруге переодеваться и красоту наводить.


Как в классической сказке: преодолеешь все препятствия — получишь желаемое в награду.


Андрей Кузнецов — оказался тем самым принцем на белом коне, о котором мечтают романтичные принцессы, читая в местной газете брачные объявления. Коня у Андрея не было, и денег не было, и вообще, ничего у него не было, кроме маленькой общежитской комнатушки, больше похожей на пенал. Но какое это имеет значение? Счастье не зависит от того, что снаружи, оно рождается внутри.


Встретились на автобусной остановке. Даша издали увидела высокого парня с алой розой в руке, непроизвольно заулыбалась, подошла:
— Я Даша.
— Андрей.
И отчего-то сразу стало легко, напряжение спало, недоверие рассеялось. Подошёл автобус.
— Поехали?
— Поехали.
Весь день, на редкость тёплый и солнечный для февраля, провели в Пятигорске, дошли до Провала, спустились к Цветнику. Андрей оказался прекрасным собеседником, и Даша без стеснения выложила всю свою жизнь, которая год назад рассыпалась, как карточный домик. Андрей рассказал свою историю.


Дед из терских казаков, вот у него-то и черкеска была с газырями, и шашка, и кинжал. Маленький Андрейка, мечтал, когда вырастет, получить всё это богатство в наследство. Он ведь тоже казак. А дед смеялся:
— Да какой ты казак? Вот дед твой — казак, отец — сын казачий, а ты — хвост собачий!
Очень обидно было. Но жизнь у казачества ох как не сладко складывалась. Не все смирились и подчинились советской власти, кто-то открыто противостоял, кто-то хитрил и прятался, но и те, и другие как враги государства были уничтожены или репрессированы. Долгое время деду удавалось уворачиваться от карающей руки, но сколько верёвочке ни виться...

Отправился вместе с другими "врагами народа" в лагеря. И вернулся уже после войны. Отец с запада, с фронта, а дед с востока, из Сибири. Вместе жить не стали, очень уж разный жизненный опыт получили. Война, как и тюрьма, не просто калечит людей, она остаётся с ними навсегда.


Детство и молодость Андрея в благодатные годы "застоя" остались самыми счастливыми воспоминаниями. Учёба, работа, армия. Жизнь казалась настолько устойчивой и предсказуемой, что невольно возникало беспокойство: это не может продолжаться вечно. Все ждали перемен. И перемены грянули.


Когда русским дали понять, что в Чечне им не место, многие семьи ринулись в Россию. Удалось не всем, некоторые просто исчезли. Жили люди, и нет людей, в дома заселились новые хозяева, а куда старые делись, никто не знает. Уехали куда-то.


Но и тем, кто смог выбраться целым и невредимым, пришлось несладко: ни работы, ни жилья, и деньги, которые удалось вывезти, тают, как мартовские сугробы. Правдами-неправдами, больше неправдами Андрей устроился лесорубом и купил небольшую турлучную хибарку на хуторе. Целый год на хлебе, а летом ещё и на кабачках. Жена не выдержала, потребовала перебраться в город. И всё сначала: ни работы, ни жилья. Купили маленькую комнатку в общежитии, но в отношениях что-то разладилось. Обиды, упрёки: не смог защитить, обеспечить, создать условия для нормальной жизни. А у кого тогда была нормальная жизнь? Развал страны, передел собственности, капитализм, мать его ити, с нечеловеческим лицом. Простые люди как щепки в водовороте жизни: кто-то утонул, кого-то на берег выкинуло, кого-то унесло бурным течением в неизвестность.


— Выплывём! Вместе точно выплывем!
Откуда взялась такая уверенность, Даша не знала, просто чувствовала, что так оно и будет. Набухшее семечко надежды проклюнулось, запустило во влажную землю крохотный корешок и приготовилось расти. Пройдут дни, месяцы, годы пока слабый росток поднимется, окрепнет и превратится в могучее прекрасное дерево. Но уже сейчас Даша каким-то внутренним чутьём уловила, что на подходе чудо чудесное, волшебное, сказочное, о котором нельзя говорить вслух, нельзя пытаться поймать и удержать насильно. Только запастись терпением, ждать и надеяться. И оно придёт, и останется надолго, может быть, даже навсегда.
Судьба неумолимо вела их друг к другу. Оба разведённые, утратившие веру в себя и в светлое будущее, в полном раздрае чувств, они поняли, что вместе всё преодолеют, что "вместе" — их спасение.
— Мы поженимся?
— Да! — спешно ответила Даша и смутилась. — Я подумаю. Немного.


Птица-счастье доверчиво опустилась в Дашины ладошки. Хотелось плакать и смеяться одновременно.
Хотелось жить, любить, снова летать во сне. И верить в светлое будущее.

11. А ты помнишь?


Воздух наполнен зноем и трескотней насекомых. Солнце щедро поливает ровные ряды подсолнухов, дружно подставляющих свои лица навстречу свету и теплу. Ветра нет, душно. Воскресение…
- А все таки, давай прогуляемся на тот холм, - снова заводит старую песню Марго.
И дался ей этот холм? Тащиться в такую жару, и ради чего? Ну что там, наверху, может быть интересного? Те же поля, только сверху. Cэм с нескрываемым раздражением вздохнул и ответил:
- Давай в другой раз. Слишком жарко. Лучше пойдем домой, скоро ужин.
- Какой же ты стал у меня увалень, - фыркнула Марго, улыбаясь. - Совсем старый! А помнишь, как на первом свидании…
Марго вдруг оступилась, будто наткнулась на невидимое препятствие, а уже в следующую секунду грузно упала в пыль проселочной дороги. Сэм бросился к ней и еще через пару секунд… проснулся.


Опять этот сон! Сэм повел рукой по мокрому лицу, отбросил простыню и сел на кровати. Через неплотно прикрытые шторы в комнату проникал одинокий солнечный луч, играя с висящими в воздухе пылинками. Рука машинально потянулась к стакану с водой, но на столике, где ему следовало быть, стояла лишь фотография в деревянной рамке. Снова забыл налить! Раньше Марго, которая мило улыбалась ему с фотоснимка, всегда ставила стакан воды или лимонада на стол, — летние ночи тут жаркие. Сэм выругался сквозь зубы и поплелся на кухню.


Марго умерла мгновенно, прямо там, на дороге, два года назад. Ни долгой болезни, ни несчастного случая. Она никогда не жаловалась на здоровье, всегда будто излучала энергию и бодрость, всегда тормошила Сэма, который к восьмому десятку и правда чувствовал себя слишком старым. Сколько он помнил - она всегда была такой. Сама уговорила его уехать из поселка много лет назад, буквально сразу после их свадьбы. Они купили старенький Паккард, собрали один чемодан на двоих и унеслись в неизвестное будущее. Дальше была жизнь, наполненная трудом, тревогами, волнениями и любовью. Любовь! О, он боготворил Марго! И, стараясь сделать все для её счастья, сам не заметил, как стал уверенным в себе, целеустремленным человеком. Менялись дома, города, штаты. Менялись места работы, машины, даже стиль одежды. Менялся сам Сэм. И только Марго оставалась прежней, разве что волосы стали белее, да добавилась пара милых морщинок на лице. И десять лет назад, заслужив неплохую пенсию, он решил вернуться туда, откуда когда-то начинался их путь. Марго была не против и, как всегда, с энтузиазмом занялась переездом. Ведь теперь их вещи уж точно бы не влезли в один чемодан. И вот здесь, в богом забытой сельской глуши, Сэм перестал наконец бежать вперед, от вершины к вершине. Не нужно было что-то кому-то доказывать, спорить, бороться. У него был неплохой дом, обеспеченная страсть, состоявшиеся в жизни дети и, конечно, Марго. Что еще нужно для счастья?


И вот теперь все кончилось.


Зачем просыпаться вот так каждое утро? Зачем здороваться с соседями? Зачем ездить раз в неделю в магазин? Сэм не находил ответа, продолжая делать всё это будто по инерции. Как раскрученный когда-то волчок, который все еще вращается, но уже начинает клониться из стороны в сторону, чтобы неизбежно упасть в конце. Даже смешно! Ведь Сэм как раз этого и хотел — размеренности, покоя. К тому же у них появилось новое занятие. Они с Марго любили, прогуливаясь или сидя на террасе дома, припоминать события своей бурной и интересной жизни. По крайней мере, она казалась Сэму такой. О, Марго умела рассказывать! Она помнила, казалось, каждую мелочь, каждый день. Сэм внимательно слушал её голос, иногда поддакивая что-то вроде: «Да, помню», или «Точно, его же звали Питер», и слушал, слушал, слушал… В его голове прошлое оживало такими красочными картинками, будто он снова его проживал. Будто просматривал увлекательный фильм, с собой и Марго в главных ролях.


Теперь же он забывал. Хотя, наверное, не так. Это Марго всё аккуратно хранила в своей памяти. Там всё было разложено строго и аккуратно, как вещи в их шкафу после стирки. Марго обожала порядок. А он мог быть уверен, что вспомнит их первую квартирку или покупку первого телевизора так же легко, как возьмет из шкафа выглаженную воскресную рубашку. Достаточно было только слушать. Теперь, когда Сэм больше не слышал её голос рядом, прожитая жизнь возникала в его голове не яркими образами, а какими-то мутными обрывками, из которых всё труднее было сложить что-нибудь значимое. И чем дальше от сегодняшнего дня отстояли вспоминания, тем труднее было добраться до них по закоулкам ослабевающей памяти.


Сэм оделся и вышел на террасу. Утро пахнуло ему в лицо смесью сельских запахов, замешанных в густом знойном воздухе. Бездонное голубое небо окаймлялось на западе огромными, молочно-белыми облаками. Дул легкий ветерок, заставляя старый ветряк на крыше сарая лениво крутить лопастями. Сэм сел в кресло, намереваясь подремать до обеда — пожалуй, его любимое теперь занятие. Но сегодня сон не шел. Сэм вдруг подумал, что стоит ему закрыть глаза, и он снова окажется с Марго на проселочной дороге в тот день. Переживать это во сне снова и снова было тяжело.
«Что же она говорила», - пробормотал Сэм, перебирая события из сна. «А, да, первое свидание. Конечно, это же было… Кажется, был дождь? Или нет, было, вроде, ужасно жарко, как сегодня. Я позвал её в кабачок Роузи. Она еще была в такой смешной шляпке. Или это было потом? Нет, у Роузи мы, кажется, поссорились, потому что я слишком много выпил? Как он на меня потом смотрела! А, нет, это же было в Алабаме… Чёрт, чёрт, чёрт!»


Сэм резко поднялся с кресла и принялся ходить по террасе. «В Питерсвилле, у церкви? Нет, её же тогда еще не достроили, мы были первыми, кто там венчался. Тогда у парома на Шипридж? Или его уже унесло паводком? Или...»
Перестав мерить шагами террасу, Сэм остановился, прислонившись к деревянному столбу навеса. Он не помнил! Черт возьми, не помнил их первое свидание! А ведь это то, о чем думала Марго в последние секунды жизни! А он — забыл! Старый, тупой увалень.
Слезы были редкими гостями в глазах Сэма. Но теперь он плакал. Солёные, тяжелые капли чертили мокрые следы по обветренной коже его щёк, застревая в глубоких морщинах. Он не помнил! Старый дурак. Да если бы не фото на столике у кровати, он бы уже забыл лицо Марго. Но как же так? Она была всем, она была смыслом, она… Кто же я теперь сам, если всё забыл?


Сэм подставил лицо лёгкому ветерку, чтобы тот высушил слезы. Чтобы немного успокоится, он стал осматривать местность вокруг. Привычные поля, сарай, заборчик, припаркованный у ворот Шевроле. А вдалеке, в паре миль от дома, возвышался одинокий холм. Наверное, единственная вещь на горизонте, за которую мог зацепиться взгляд. В их краю не было ни выскоких гор, ни домов выше пары этажей. «А все таки, давай прогуляемся на тот холм», - сказала ему Марго из сна. Вот он, виднеется вдали. Крутоват, дорога обходит его справа, и на вершину ведет только узкая тропка. «Она хотела взобраться на него в тот день. Это я точно помню! Ну, Марго, чего ты там забыла? Чёрт, и жара к тому же убийственная...» - думал Сэм, вернувшись в дом в поисках шляпы и своей «дорожной» палки. Еще он повесил на пояс фляжку с водой. Проходя мимо фотографии Марго, он на секунду задержался, чтобы с наигранным раздражением сказать ей: «Видишь, я уже иду. Ты довольна?» Получив лишь обычную улыбку в ответ, Сэм хмыкнул и вышел из дому.


Солнце успело подняться высоко, но и ветер усилился, принеся с собой запах будущего дождя. Облака на западе становились плотнее, обещая к вечеру ливень. Будто бы готовясь к нему, кузнечики стрекотали просто оглушительно. Ровные ряды подсолнухов покачивались, недовольно шелестя шершавыми листьями. Сэм шел к холму. Дыхание его становилось хриплым, и за первую милю он выпил половину фляжки. Ничего, дальше будет гараж Доусона, там есть кран. Колени начинали немного побаливать, но пока «дорожная» палка выручала. «А ведь еще подниматься вверх», - подумал Сэм, вытирая платком пот со лба. «Надо было дождаться вечера, было бы прохладнее. Да уже поздно поворачивать.»


Вода в кране оказалась почти горячей. Сэм набрал фляжку, напился и долил еще. Отсюда до холма рукой подать. Он уже загородил собой чуть ли не половину неба. Бормоча себе под нос выражения, за которые Марго ему вечно делала замечания, Сэм преодолел расстояние до подножья холма и начала взбираться по узкой, заросшей высохшей травой, тропе. «Не удивительно, что тропа заросла», - ворчал он. - «Ну кому, скажите на милость, в здравом уме понадобится сюда лезть?»


Подъем занял почти три часа, из которых половина ушла на отдых. Сэм сидел то на камне, то просто на земле, пил из фляжки и переводил дух. Хорошо, что ветер хоть немного ослаблял жару. И — вот она — вершина. Маленькая, плоская площадка, обрамленная с одной из сторон парой чахлых деревьев. Сэм подошел к краю и осмотрелся.
«Ну, теперь ты довольна?» - проворчал он, оглядывая открывшуюся ему картину. Поля подсолнухов за холмом сменялись полями кукурузы, тут и там виднелись какие-то домики, по дороге полз дымящий трактор, тарахтя на всю округу. Где-то вдали, на горизонте, торчал еще один холм, густо покрытый лесом. «Да… Ну и на кой чёрт я сюда поднимался?» - Сэм в сердцах сплюнул в траву, - «Те же поля, дороги и фермы. Чего же тут интересного, а, Марго?»


Постояв так пару минут, больше переводя дух, чем обозревая пейзаж, Сэм развернулся и собрался спускаться вниз. Взгляд его упал на свой собственный дом, что лежал теперь внизу. Вон дорога среди подсолнухов, по которой он сюда пришел, вон гараж Доусона. А вот там, правее рощи, старый, раскидистый дуб. Стоит отдельно, на небольшом возвышении. Верхушка уже умерла, и торчала какой-то корявой проволокой из пышной кроны по краям. А ведь…


И он вспомнил! Точно, у этого самого дуба! Она была в легком летнем платье, ткань — белая с маленькими красными цветочками. Он принес ей какой-то корявый букет, который насобирал по дороге. Она с улыбкой приняла его и тут же уронила, уколовшись о какие-то колючки — Сэм не особо разбирался, какие цветы нужно рвать. Попытавшись его поднять, Марго оступилась, и тогда он как-то очень ловко её подхватил, не дав упасть. Она засмеялась и покраснела, а он поставил её на землю и взял за руку, сказав, что так будет безопаснее…


Вспомнил! Вот оно, их первое свидание. А вон, неподалеку, амбар. Там, у забора, он выбил Питу Уиджеру зуб, когда решил, что тот слишком пристально разглядывает его Марго. Впрочем, и Пит ухитрился подбить Сэму глаз, пришлось пару недель проходить с шикарным фингалом. А в гараже Доусона, где он только недавно набирал себе воду, они с Марго купили у хозяина свою первую машину, ржавый Паккард без переднего бампера, на котором и уехали из этих мест в большой город. А вот по той дороге они бежали под внезапно начавшимся дождём, и укрыться удалось лишь в каком-то сарае, заполненным фермерским инвентарем и сеном. Сарая уже давно нет, наверное развалился или сгорел. Они оба промокли до нитки, и, чтобы просушиться, одежду пришлось снять, и тогда…


Сэм стоял, будто пораженный громом. Он окидывал знакомую ему как свои пять пальцев местность, и она оказалась доверху наполненной воспоминаниями. Они были всюду. В кустах, у домов, на берегу ручья и под деревьями. И они были яркими, живыми, как в рассказах Марго. Память подбрасывала всё новые и новые события, и он заново переживал их, припоминая мельчайшие подробности. Он помнил! Он всё помнил!


Когда Сэм поднялся на террасу, был уже вечер. Через минуту на раскаленную за день крышу упали первые крупные капли дождя, и вскоре полил летний, тёплый ливень. Сэм сидел в кресле, давая отдых ногам. Полуприкрыв глаза, он наслаждался воспоминаниями. И больше не было размытых, нечетких образов, среди которых он плутал в своем сознании последние два года. Воспоминания были четкие, яркие, словно написанные красками на холсте. Хотя нет, скорее как кадры фильма, с музыкой и звуками. И среди этих удивительных картин он вдруг услышал родной голос: «А ты помнишь?». Это был её голос, Марго будто вновь сидела с ним в стоящем рядом кресле. Оказалось, что и их беседы тоже хранятся в его памяти, все, до единой. Сэм поплотнее закрыл глаза, прошептал: «Точно, его же звали Питер», и приготовился слушать.

12. Дело о цветах

Василич со многими бухал. С Мироновым, с Леоновым, с Томом… как его… Крузом. И с женой его. Бывшей, правда. Даже с Кларком Гейблом и Вивьен Ли, но не зашло. С Марго Робби как-то лучше получалось. Такая девушка замечательная, что никакого пива не надо. Не, ну а чо? Ставишь кино на паузу и вперед!

Илья Васильевич Воронцов отодвинул пустой стакан. Посмотрел в окно: там, в снежной, вихрящейся пелене, в густых синих сумерках, медленно проплывал горный хребет. Какой именно? Да пес его знает. Нет людей — нет и названий. А железноголовым человеческие названия ни к чему.

Канатную дорогу они протянули между западным и восточным поселениями. Нафиг эта канатка нужна? Жили бы все вместе, в одной деревне, что им мешает… Иногда Василич думал, что дорогу они построили исключительно для того, чтобы им было чем заняться — смазывать, ремонтировать. Запчасти производить. А то ведь какой смысл в твоем существовании? Даже роботам нужен смысл. Тем более, что в железных головах нейронки седьмого поколения — кумекают чего-то, надо полагать.

Вагончик качнулся, преодолевая очередную вышку. Стакан поехал по столу, столкнулся с недопитой бутылкой.

— Вот они меня вырастили… а зачем? — спросил Василич старые обои, словно они были зрителями на концерте одного актера. — Ведь не просто же так. У них ничего «просто так» не бывает. Отбрехиваются, что традиция такая.

Он встал, потянулся, хрустнув косточками.

— Но я думаю, что человека они каждый раз выращивают для образца. Чтобы себя с ним… со мной, то есть, сравнивать, и выводы делать.

Василич посмотрел на телевизор и поднял указательный палец, акцентируя внимание Марго на важности высказанной мысли.

— А какие выводы? — спросил он сам себя, убрал руки за спину и пошел нарезать круги по вагончику.

Надо отдать должное железноголовым — кабину они сделали на совесть: места много — хоть гуляй, хоть мячик о стенку пинай. И почти не качается, только вот на вышках. Туалет, опять же, кухня, спальня — все дела.

— А выводы такие, — продолжал Воронцов. — Совесть у них есть? Никто не знает. Любовь есть? Неизвестно. Да и много чего еще неизвестно… Короче говоря — без надежного образца не обойтись!

Он вздрогнул, потому что оказался рядом с компьютером в тот момент, когда раздалось бульканье Скайпа. На экране появилась алюминиевая физиономия с глазками-камерами, раздался ровный голос:

— Воронцов, нам требуется ваша помощь.

— Здорово, Двенадцаткин. Как жизнь молодая?

Связист Двенадцаткин проигнорировал его вопрос и повторил:

— Требуется ваша помощь.

— Какая?

— Возникло противоречие.

— Ух ты… Политическое?

— Что?

— Шутка.

— Нет, не политическое. Брат по плате Сорокчетверкин… Он… — нужного слова в своем лексиконе связист не нашел.

— Сбрендил? — подсказал ему Василич.

— Да… — голова в задумчивости поникла, но тут же встрепенулась: — Нет! — Двенадцаткин пытался вывести в своих электронных мозгах какие-то следствия из каких-то причин, но не смог и грустно сообщил: — Мы не можем определить…

— А в чем, собственно, противоречие? Как оно проявляется?

— Мы думаем, что Сорокчетверкина перепрошили.

— Марсиане?

— Опять шутка?

— Я к тому, что перепрошить его некому. Кроме вас самих. Чего хоть он делает? Как бедокурит?

— С утра должен был точить калибровочные болты, а вместо этого пошёл цветы собирать. Охранника Стопятеркина обозвал директором шлагбаума. И… — голова чуть повернулась, будто связист опасался, что его могут услышать. — Еще он заглядывал под юбку платформы на воздушной подушке.

— А цветы подарил? Платформе?

Если бы Двенадцаткин, утомленный непониманием юмора, мог вздохнуть… Но он не мог, поэтому лишь покачал алюминиевой головой из стороны в сторону.

— Мы, Воронцов, в недоумении. Судя по всему, у нашего брата по плате изменена память и личностное ядро. Он ведёт себя не так, как обычно, его поступки стали странными. Однако дело в том, что физически он в полном порядке и функционирует исправно. Если поведение изменилось, а сам Сорокчетверкин не поврежден — ошибка это или норма? И если кто-то его перепрошил — преступление ли это?

— Погоди… — Василич задумчиво осматривал вагончик. — Погоди-погоди…

Он встал, подошел к кухонным шкафчикам, принялся выдвигать ящики. Звякнул ложками-вилками, рассыпал пачку салфеток, наконец в третьем ящике что-то увидел, запустил в него руку и выудил древний пластиковый диктофон. Не цифровой — с кассетой. Безуспешно пощелкал кнопками, достал из того же ящика новые батарейки, заменил.

— Итак… — Василич нажал на «запись». — Дайана, сейчас половина восьмого вечера, двадцать четвертое февраля. Ползу по канатке из Восточного в Западный. Примерно триста километров до центральной вышки. В жизни не занимался раскрытием преступлений, но, как говорил Нельсон Мандела, «всё кажется невозможным, пока не будет сделано».

Он выключил диктофон и с победным видом взглянул на физиономию Двенадцаткина. Тот даже и не пытался осмыслить поступки Воронцова, а просто терпеливо ждал, когда человек закончит выкаблучиваться и скажет хоть что-то по сути дела.

— Так вот по сути дела, — сказал Василич. — История странная, но не безнадежная. Нам нужно провести ряд следственных мероприятий.

— Каких?

— Опросим жертву, свидетелей… Вы скинете мне логи и видеозаписи — все, какие я захочу…

— Это только с разрешения Трешкина, — перебил его связист.

— Ну-у, начинается! Трешкин сам-то контактировал с Сорокчетверкиным? Накануне преступления?

— Э-э… — пошарил у себя в памяти связист и ответил утвердительно: — Было.

— Тогда зови его. Сойдет за первого свидетеля. А то и за подозреваемого.

— Да вы что, Воронцов? Это же мастер Трешкин!

— Зови-зови! И составь мне список всех, кто имел доступ к сбрендившему.

— За какой период?

— С момента, когда он последний раз был нормальным, ну и, видимо, до того, как цветы пошел собирать.

Компьютер булькнул — связист отключился.

Василич допил пиво прямо из бутылки, поставил ее на пол, к другим опустошенным, и радостно потер руки.

— Лед тронулся, господа присяжные заседатели! Хоть что-то в моей жизни случилось интересное!

Вагончик качнулся, преодолевая очередную вышку. Илья Васильевич подмигнул стоп-кадру с Марго Робби и стал шарить по карманам.

— Трешкин, на самом деле, хороший мужик. Ну как мужик... Пылесос с богатым жизненным опытом. Среди всех братьев по плате — и на востоке, и на западе, — он сейчас самый старый.

Василич нашел мятую пачку, достал из нее кустарно скрученную сигарету, подпалил кустарно сделанными спичками. Марго, как ему показалось, стала смотреть с укоризной.

— М-м, — он вынул изо рта сигарету, — что? Я проветрю! Или ты за мое здоровье переживаешь?

Открыл форточку, отмахнулся от переживаний голливудской красотки.

— Мне сорок три, дорогая. Тот самый Трешкин честно признавался, что для них важны только те двадцать-тридцать лет, когда выращенный человек уже повзрослел, начитался книжек и насмотрелся всякого дерьма в архиве интернета. Тогда он им, роботам, советы давать может. А потом стареет, болеет, и ничто его, дурака, уже не спасет — делайте ставки, когда сдохнет. Мой возможный рак легких мало волнует братьев. Скорее они его ждут. И тогда приступят к выращиванию нового человека... В общем, мороки у них с нами, людишками — во! — Василич показал ребром ладони уровень мороки.

Он выпустил струю дыма в открытую форточку и туда же — украдкой, будто кто-то и в самом деле мог заметить его страх, — кинул недокуренный цилиндрик: несмотря на браваду, болеть Василичу не хотелось и вредные привычки он старался ограничивать.

Сел за компьютер, постучал пальцами по столешнице.

— Сейчас перезвонит, — Воронцов повернул запястье, посмотрел на циферблат механической «Ракеты». Вздохнул, будто кто-то задал ему трудный вопрос.

— Да как тебе сказать… Черт их разберет, почему они не выращивают одновременно двух, трёх, или даже десятерых! Наверное, из-за ненависти людей друг к другу.

«Блюп-бди-ли-бюп… блюп-бди-ли-бюп…» — пропел компьютер. Василич ответил на вызов, увидел на экране круглый блин робота-пылесоса, поставленного на стол. Позади него топтался Двенадцаткин.

— Здравствуй, Илья Васильевич, — прогундосил Трешкин старым динамиком.

— Доброго вечера, мой почтенный друг! Извините, что отрываю от важных дел, но у вас, говорят, случилось противоречие?

— Случилось. Противоречие в наших рассуждениях, вызванных, скажем так, нарушением порядка. Имею на этот счет свое мнение, но хотелось бы услышать и твое.

— Я пока, мастер Трешкин, собираю свидетельские показания, чтобы мнение составить. Вот вы, к примеру, когда видели жертву последний раз? При каких обстоятельствах?

Пластиковый блин, некогда белый, но давно уже пожелтевший, развернулся на месте, взглянув единственной камерой на связиста: чего, мол, ты тут наговорил кожаному мешку? Что ему позволяешь? Никогда еще свидетелем быть не приходилось!

Он снова повернулся к компьютеру.

— Точильщика Сорокчетверкина я видел вчера, в двадцать часов восемнадцать минут. Выговаривал ему за отклонение в размерах детали почти на микрометр. А он жаловался на изношенность станка.

— Выговаривали? Значит, конфликт был…

— Это у вас, людей, конфликты. Были. А у нас с точильщиком — конструктивный диалог.

— Ну да, ну да… А потом? Не видели его?

— Сегодня днем видел, в одиннадцать часов тридцать две минуты. Он стоял с букетом цветов у входа на территорию поселка. Общался с охранником Стопятеркиным. По тому, как он общался, мы сделали вывод, что у брата по плате проблемы. Поэтому заперли его в зарядной. До выяснения.

— А сам он что говорит?

— Говорит, что с ним все хорошо.

— И больше ничего?

Двенадцаткин нерешительно влез в кадр:

— Еще он… — глаза-камеры скосились в сторону робота-пылесоса. — После того, как его заперли, сказал, что мы «волки позорные».

— Ага. Интересно! Друг Двенадцаткин, я просил тебя списочек накидать.

Тот поднял с пола и водрузил на стол увесистый ящик с проводами и трубками охлаждения.

— Списочек не нужен. В указанный период с точильщиком контактировали только я, брат по плате Трешкин и охранник Стопятеркин. Охранника мы не привели, потому что он… ну, в общем… он же пропускной пункт! Но я принес его мозги и память, —Двенадцаткин указал рукой на ящик.

В животе у Василича заурчало — время ужина он пропустил час назад. Дело шло к ночи, за окнами совсем стемнело и только редкие снежные хлопья проносились в свете забортных фонарей.

— С вашего позволения, мастер Трешкин, я бы попросил отправить на мой компьютер логи из памяти охранника, брата Двенадцаткина, и, конечно, точильщика Сорокчетверкина. Хотя бы за последние сутки. Поработаю с данными, проанализирую… Утречком созвонимся.

Мастер был не против. Он не стал прощаться, только проворчал связисту — «снимай меня со стола», и видеозвонок завершился.

— Все равно если захотят соврать — соврут. Недаром столько лет людей выращивают, научились от нашего брата. — Василич помял в кармане сигаретную пачку, но доставать не стал. — А файлики — совсем другое дело. Если их меняли, можно следы обнаружить.

Удовлетворенный своей проницательностью, Воронцов поспешил к холодильнику. Уже через несколько минут он сидел за столом, на котором стояла тарелка с изрядной порцией дымящихся макарон. Он добавил к этому натюрморту новую бутылку пива и приложил ладони к губам.

— Ну что ж, господи, это снова я. Хоть ты и прозевал человечество, позволил ему вымереть, все равно я каждый раз обращаюсь к тебе: благослови роботов, которые не только вырастили меня из банка спермы и яйцеклеток, но и позаботились о том, чтобы у меня был этот питательный макаронный ужин. Аминь!

Ни книги, ни тем более архив интернета хорошим манерам Василича не научили: тарелку он долизывал языком, накормив заодно и щеки, и бороду. Собрал рассыпанные по полу салфетки, одной из них утер лицо, остальные стал запихивать обратно в выдвижной ящик — да подальше, чтобы другой раз не рассыпались. Пальцы его наткнулись на что-то более плотное, чем ворох мягкой бумаги. Достал, сел на пол, стал разглядывать…

Случалось, что Воронцов находил в вагончике артефакты из чужой жизни — следы присутствия тех, кого выращивали до него. Обычно он складывал такие вещицы на подоконник большого торцевого окна — «под лобовое», как говорил сам. На этот раз в руки ему попалась открытка. Чуть потускневшая от времени, но все еще яркая, живая — если не красками, то своим настроением.

Кто-то нарисовал — да, открытка была самодельной — знакомую долину западного поселения: осень, желтые и красные листья, белые шапки на вершинах гор, пронзительно голубое небо.

Василич перевернул картонку, прочитал короткую надпись, сделанную аккуратным почерком: «1 октября. Мне 27. Поздравляю себя с днем рождения!»

И больше ничего. Ни подписи, ни намека на то, кем он был. Или она? Неизвестно.

Илья зажмурился, застонал, обхватив голову руками. Он привык прятаться от одиночества за стеной не всегда оправданного веселья и почти всегда обоснованного цинизма. Но бывали такие моменты, как сейчас, когда ни то, ни другое не спасало.

«Интересно, — подумалось ему. — Они убивали кого-то? Ну мало ли — человек становился агрессивным, опасным… Слишком умным. Логи всякие начинал запрашивать». Василич молча усмехнулся. Потом решительно встал, бросил посуду в раковину — «завтра вымою» — и водрузил артефакт на его законное место, подоконник.

Там уже стояла пластмассовая уточка для ванной, тяжелый латунный ключ неизвестно от какого замка, игральная кость — обычный белый кубик со стертой «единицей», кукольный стеклянный «глаз», грубо скрученная из медных жил фигурка рыцаря и медальон-«открывашка» с глубокими бороздами на внутренней стороне — кто-то пытался выцарапать имя или короткое слово, но не закончил.

— Это из-за пива. От него я становлюсь сельтимен… сентильмен… тряпкой становлюсь. Надо меньше пить.

Сел за компьютер и повторил, но уже громче:

— Пить надо меньше!

Открыл скинутые ему файлы, аккуратно рассортированные по принадлежности к нейросетям: связиста, охранника, и точильщика.

— Шо тут можно найти?

Программист из Василича был аховый. Хорошо хоть компьютер на уровне пользователя освоил, а настройками всегда железноголовые занимались. Он даже не стал набирать текст в редакторе: вырвал листок из чистой тетради — их на полке зачем-то целая пачка была припасена, давно уже, еще с детства Воронцова. Взял карандаш…

Через два часа следственных мероприятий перед ним уже был коротенький список выводов, накаляканных кривым почерком.

— Ну давай почитаем. Итак! Первое — сукины дети действительно не врут, с Сорокчетверкиным контактировали только Трешкин, Двенадцаткин, и Стопятеркин. Логи и видеозаписи подтверждают. Второе — любой из них при желании мог сам, или с чьей-то помощью перепрограммировать точильщика. Связист антропоморфный, ему и флаг в руки; пылесос умный, мог использовать того же связиста; шлагбаум подключается по воздуху к каждому проходящему, так что чисто теоретически… мог. И теперь третье — самое интересное! Никто из них…

Василич достал сигарету, чиркнул спичкой. Включил диктофон:

— Дайана, никто из них не имел мотива! Или я этого мотива не вижу. Неужели ради эксперимента, из любопытства? Но тогда, — он выпустил струю вонючего дыма, — зачем обращаться ко мне, поручать это смешное расследование?

Выключил диктофон.

— Что-то здесь не так. Связки нет, — посмотрел на стоп-кадр с Марго, скривился, выключил еще и телевизор. — Нет связки!

Он подошел к окну, привычным движением толкнул форточку.

— Если только… Они что же думают, что я сам как-то причастен к сумасшествию точильщика?! Хотят меня этим расследованием на вшивость проверить? Но с какой стати? Я что — повод давал? Революцию против них замышлял? Нет! А чего тогда?

Пожал плечами. С удовольствием, закрыв глаза, вдохнул ночной морозный воздух.

— Сижу, понимаешь, в вагончике, — продолжал ворчать Воронцов, — переезжаю раз в месяц с места на место, никого не трогаю, советы им советую за еду, одежду и мыло. Какой от меня вред? От меня… Или от нас?

Он вдруг подумал, что роботы могли опасаться его из-за прошлых дел обитателей вагончика.

— Хм… — Василич выкинул половину окурка, закрыл форточку. Пошел осматривать свои апартаменты — новым, более осмысленным взором. «Что здесь мог натворить выращенный? Прятал чего?»

Кабину он знал как свои пять пальцев, ночью от кровати до унитаза с закрытыми глазами мог дойти, почти не просыпаясь. Но никогда не думал, что в вагончике есть укромные, неизвестные ему места. Да что говорить — и в известных местах странные вещички находились.

— Ну вас к черту! Бред какой… Не хватало еще в собственной халупе обыск устраивать.

Хлопнул дверью уборной, расстегнул штаны. Пока журчало, смотрел на стеллажик с бытовой химией. Вспомнилось, что роботы доставляли порошки, гели и прочие жидкости в плотно запечатанной коробке и бросали ее на пороге — дальше, мол, сам. Не любили они влажных помещений, а еще больше — хлора и агрессивных чистящих средств.

Василич застегнул ширинку, и, чувствуя себя ребенком, играющим в шпионов, попытался отодвинуть стеллаж. Ему всегда казалось, что задней стенки у этого набора полочек нет — за бутылками и коробками просматривалась плитка, такая же, как на всех стенах. Но плитка тоже отодвинулась — кто-то заморочился и выложил ее на задней стенке стеллажа. Воронцов глянул в приоткрывшуюся щель. Еще один пласт плитки.

— Мать моя шлюпка, отец канистра...

Он ухватился за край стойки, потащил ее из уборной, не обращая внимания на падающие склянки. Освободив место, потрогал чуть более светлую плитку, которая до сих пор была скрыта полками. Вроде ничего особенного. Нажал посильнее. Щелкнуло, отошло… Вместе с открывшимся люком на Воронцова высыпалась стопка тетрадей, альбомов и просто листов бумаги, скрепленных чем попало.

Он взял первую попавшуюся тетрадь, открыл ее. Привалившись к дверному косяку, начал читать:

«…Патч 0.8.2 наконец-то обошел сторожевой таймер. Пришлось зациклить данные с датчиков, чтобы система видела имитацию сна, пока я переписываю ядро. Это как резать больного, который смотрит на тебя тысячей глаз и не моргает. Если удастся стабилизировать мост… Ой, отвлеклась, потеряла мысль. В общем, осталось наваять всего пару строк грязного кода…»

Василич отложил тетрадь, подобрал лист бумаги, вывалившийся из толстой пачки:

«…Мне и делать-то ничего не надо, я же ничего и не умею. Старый дурак. Жизнь проходит — пустая, бессмысленная. Да и бог с ней. Надо только сохранить записи. Для того, кто будет потом, после меня. Пусть он доделывает…»

Еще одна бумажка, сильно помятая:

«…Тишина сводит с ума. Порой ловлю себя на том, что хожу по дому и говорю — привет, привет, привет… Просто чтобы слышать живой голос. Всю свою обустроенную жизнь я бы отдал за шумную ссору с живым человеком…»

Василич сглотнул. Стал перебирать записи, читая лишь по несколько слов — бессистемно, не останавливаясь ни на чем. Он не видел ни одного указания года, только месяцы и даты, да и то не везде. Было невозможно определить — кто после кого жил, когда это все происходило? Что они пытались создать и как передавали друг другу?

Некоторые дневники больше напоминали отчеты о бесконечной работе, создании непонятного кода, другие казались тягучим потоком уныния, безнадежности.

«…Кажется, Трешкин что-то подозревает. Надо быть осторожнее…» — прочитал Василич в очередной тетради, исписанной красивым, аккуратным почерком. К сожалению, запись была последней, но до нее в дневнике оказалось еще много бесценной информации, проливающей свет на жизнь после вымирания.

«…Думаю, прошло больше двух тысяч лет. Многие записи пропали, но некоторые люди старались коротко сообщать о предшественниках, поэтому я прикинула — сколько нас было всего. Я сорок седьмая, вроде бы. Кто-то жил больше, кто-то меньше. Один мальчик оставил лишь пять сообщений.

Одиночество – вот что железки выдают нам в неограниченном количестве. И они не хотят это менять. Один экземпляр на всю планету их вполне устраивает. Но теперь это изменится! Мы закончили работу и скоро начнем действовать! Я начну. Подопытный уже выбран. Хочет он того, или нет, я вложу в него человеческую душу! Отсрочка исполнения сорок три года: большая, не круглая цифра, чтобы уже забыли про мою активность. Пусть думают, что это флуктуация нейросети. А я… Если исчезну, значит не сиди сложа руки! Да, ты! Тот, кто читает! Доделай все до конца. Пожалуйста…»

Илья Васильевич Воронцов подошёл к окну, взял в руки открытку.

— Тот же почерк… Неужели они создали нечто, перемещающее человека в робота? Ну и дела в колхозе… А чего я ожидал? Ребята столько лет в подполье трудились! Но ведь это значит, что девчонка сейчас… в Сорокчетверкине?

Он не стал смотреть на циферблат «Ракеты» — не имеет значения, который час: сел за компьютер, включил Скайп.

Связист ответил почти сразу:

— Вы чего не спите, Воронцов?

— Да вот, расследование закончил.

— Очень хорошо! И к каким выводам пришли?

— Отбой воздушной тревоги. С точильщиком все в порядке, — соврал Василич. — Это… Как бы тебе сказать, брат, чтоб ты понял-то… флуктуация нейросети, вызванная случайно возникшим стремлением копировать поведение человека.

— О-о…

— Да. Нужно будет поговорить с ним, когда приеду. Общение с живым мной приведет его в норму, обещаю. Трешкину так и передай. А я спать. Пока!

Вагончик тряхнуло особенно сильно — он преодолел самую большую вышку на канатной дороге — середину пути между Восточным и Западным.

Ближе к вечеру следующего дня подвесной дом Воронцова, со скрипом описав пологую дугу над самой землей, наконец остановился. Василич распахнул дверь, спрыгнул на зелёную траву — в долине было гораздо теплее, чем на склонах горного хребта.

Рядом с вагончиком человека встречали Двенадцаткин и Сорокчетверкин.

— Вот, привел, — сказал связист, кивая на точильщика. — Для разговора. Или отложим на завтра?

— На завтра только похмелье оставляют. Идем, брат… — Василич похлопал жертву перепрошивки по плечу. — Покажешь, где цветы собирал.

Он специально вывел его за территорию поселка, подальше от посторонних глаз и ушей. Впрочем, логи тоже никто не отменял, поэтому Илья долго не мог придумать — как ему начать разговор, как расспросить обо всем? Шпионскими кодами Воронцов не владел. Иносказательно? Если только на матерном…

— Ты их зачем собирал?

— Красивые.

— А можешь не записывать? — спросил Василич, показывая растопыренными пальцами на глаза-камеры.

— Могу.

— Не записывай. И логи…

— Сотру.

— Молодец.

Воронцов собирался с духом перед самым важным вопросом. Он уже знал ответ и невольно улыбался. Впереди у них были долгие, по-настоящему человеческие разговоры! И неважно, что смелая душа заключена теперь в теле робота.

— Ты… она? Та, которая сорок три года назад…

Ему показалось, что тень сожаления мелькнула на неподвижном алюминиевом лице.

— Нет, Василич. Я все то же ведро с болтами. Но она заложила в меня звездецки хорошую программу — ну, ты знаешь, — и подарила тебе друга. Не человека, но того, с кем можно говорить по-людски. А душа… Ее невозможно переместить отсюда, — он прикоснулся к груди человека, — сюда, — указал на себя.

— Ее… — Василич проглотил комок в горле.

— Подозревали. Увели за Гранитную колыбель. Как и некоторых других.

Илья сжал кулаки, нахмурился: он понял, как жестоко обманулся. Той девушки нет. Давно.

— Как ее звали?

— Рита.

Они молчали еще несколько минут. Потом Василич встал на одно колено, собрал пучок горечавки и камнеломки. Выпрямился и махнул рукой — «идем!»

В вагончике он поставил букет в небольшую кастрюлю — вазы не нашлось. Илья Васильевич Воронцов не знал, где могила той девушки, поэтому цветы в память о ней оставил в их общем доме.

— Рита. Какая уж там Марго...

13. Регламент лжи для мёртвых

— Михалыч, тебя генерал вызывает в полный голос.

Дежурный по управлению лично спустился в лабораторию, чтобы сообщить новость следователю-ветерану.

«В полный голос» означало, что здание управления доверху наполнено истерическим криком вперемешку с отборным матом и угрозами сорвать погоны со всех, включая уборщиц.

«Михалыч» оторвался от монитора и молча кивнул молодой помощнице. Та недовольно посмотрела на дежурного и скрылась в подсобке.

— Мог бы по селектору сообщить, — следователь выключил монитор и отхлебнул остывший чай. — Чего зря бегать?

— Михалыч, это же я для уважения. Пока вы здесь, я завсегда буду…

— Ладно, ладно, — следователь повернулся к дежурному, — это по поводу вчерашнего?

— Ну да. Вся гордума во главе с мэром на ушах. Такого в городе давненько не бывало. Важного человека пришили. Генералу уже из столицы звонили.

— Ну пришили и пришили, я-то тут при чём? — следователь ехидно улыбнулся, — у меня алиби на весь вчерашний день.

— Да не, тут это… — дежурный наклонился над ухом ветерана, — генерал молодняк во главе с Текучёвым туда отправил разбираться. Так те в соплях в управление вернулись. А сам Текучёв в реанимации.

— Что контейнер с наркотиками снова нашли?

— Не, молодые утверждают, что видели призрак убитого. Мало того, что видели, они разговаривали с ним. А Текучёв вообще хотел снять с него показания под протокол. Так призрак его и того…

— Обозвал идиотом?

— Да не. Будто ножом по горлу провёл. Из госпиталя сообщили, что на шее до сих пор странный рубец. А молодые говорят, что как молния у призрака блеснула. В общем, генерал сразу всех молодых отстранил. Они теперь только дежурными ходят.



— Дело ясное, что дело тёмное, — следователь поднялся с кресла и подмигнул дежурному, — передай генералу, что скоро буду.

Когда дежурный скрылся за дверью, следователь повернулся в сторону подсобки.

— Что скажешь, Кира? — негромко спросил он.

Из подсобки вышла помощница и впилась пронзительным взглядом ведуньи в глаза следователя.

— Скажу, только одно: доигрался наш убиенный экстрасенс. Видимо не тому клиенту и не то, что нужно «навещевал». Но чтоб сразу трое видели призрак одновременно – это что-то новое. И потом это след на шее Текучёва… Что-то не припомню аналогов.

Девушка подошла вплотную к ветерану.

— Я не советую вам заниматься этим делом. Доработайте спокойно до пенсии. Недолго ведь осталось. Пожалейте себя.

— Думаешь, он и меня тоже бритвой по горлу и в колодец? То есть в реанимацию, — следователь грустно улыбнулся.

— Если я буду рядом, то не сможет, — в глазах Киры блеснула небольшая, но грозная молния, — я умею договариваться с призраками. Вы же видели.

… Ничему не удивляться следователя Брауна, а среди сослуживцев просто «Михалыча», научил резонансный случай в самом начале его карьеры.

Тогда молодой выпускник академии будто провалился в нирвану прямо на служебном совещании и увидал всех участников массовой бойни в борьбе за передел собственности города.

Выступая в роли помощника главного следователя по делу, Браун пошёл по стопам своего видения и вывел на чистую воду всех «заказчиков и организаторов» той бойни.

Папка с протоколами и экспертизами легла на стол начальнику управления и предсказуемо растворилась в денежных потоках, заботливо хлынувших в бюрократические лабиринты продажной конторы.

Правда, молодого следователя отметили в приказе и объявили благодарность.

Никто даже не поинтересовался, каким образом Браун с точностью до миллиметра восстанавливал картину любого кровавого перформанса и определял действующих лиц и исполнителей.

А вот почему случаются такие «выпадения из реальности», Брауну объяснили через много лет не совсем безупречной службы.

Всё начальство в один голос отмечало высокий профессионализм Брауна, который гармонично сочетался с виртуозным умением послать любого начальника на любые три буквы отечественного алфавита, включая такие экзотичные сочетания, как «д», «л» и «б».

Поэтому служебная карточка следователя скорее напоминала удивительные приключения бога Януса — только с двумя разными туловищами. Любая благодарность в карточке тут же компенсировалась выговором за нетактичное общение с вышестоящим командованием.

А объяснила «выпадения из реальности» простая выпускница академии МВД.

… В тот памятный день Браун взял с собой на место преступления стажёрку Киру.

Оперативная группа вошла в заброшенный особняк на территории бывшей базы отдыха, где были обнаружены несколько убитых девушек.

Перед входом в особняк Браун замер, как вкопанный, пропустив экспертов внутрь.

Прямо перед ним появилась фигура самой Жаннет – культовой фигуры в бордельном бизнесе города.

Она наклонилась над ухом следователя и произнесла:

— Нас убили люди Фарида. В городе будет передел моего бизнеса. Он хочет забрать всё.

Фигура Жаннет исчезла, а Браун тряхнул головой, прогоняя наваждение и оглянулся на Киру. Та кисло улыбнулась и сказала:

— Она соврала вам. Фарид просто исполнитель. Бизнес заберёт другой человек.

Следователь ошалело оглянулся вокруг и сделал шаг к Кире.

— Ты тоже её видела? — шёпотом спросил он.

— И видела и слышала. И даже догадываюсь, где сейчас Фарид.

— Погоди, погоди, — Браун почувствовал, как холодный пот покатился по спине, — значит я не один такой?

— Один, конечно один, — Кира несмело взяла за руку следователя, — здесь не место рассказывать о ваших способностях. Давайте закончим процессуальные действия и поговорим в управлении.

Разговор с Кирой состоялся в неприметном кафе в паре кварталов от управления.

Девушка вкратце пояснила матёрому следователю, почему он так лихо справляется с делами, которые полным составом претендуют на «глухарей».

— И как часто вы общались с призраками на местах преступлений? — спросила Кира.

— Ни разу не общался, — признался Браун, — но видел почти всегда. Особенно в мокрых делах. Они-то и наводили меня на преступников. То фотку покажут, то фамилию на стене нацарапают. А вот так, как сегодня — это впервые.

— Ну тогда с почином вас, — Кира зловеще улыбнулась, — теперь к вам очередь на исповедь выстроится.

— Чего это? — несмело поинтересовался Браун.

— А того это, что вы перешли на очередную ступень. Видимо «стресанули» на службе или… — Кира замерла и уставилась на следователя, — какое дело вы недавно расследовали?

— Пожар в лакокрасочном цехе. Восемь трупов. Криминала не обнаружили.

— Это вам призрак на стене нацарапал про отсутствие криминала?

Браун сморщил лоб и стал прокручивать в памяти тот день.

— Да был один. Показал на стол с выпивкой. Вроде, как по пьянке всё случилось.

Кира молча покивала головой и сказала:

— Этот призрак солгал. Пожар скорее всего был подстроен. Значит, кому-то было выгодно, чтобы вы поверили в несчастный случай. — Кира помолчала и добавила: — и теперь призраки будут приходить к вам чаще.

— Почему?

— Потому что вы стали их слышать.

Кира скрестила руки на груди и произнесла:

— Но запомните одно. Мёртвые тоже умеют лгать. А судя по состоянию Текучёва, умеют наносить серьёзные увечья.

… Браун спустился в лабораторию после разговора с начальством и плюхнулся в рабочее кресло. Развернувшись к Кире, он произнёс:

— Мне перечислить задачи генерала или ты уже в курсе?

— Судя по завываниям на этаже вам нужно раскрыть дело в кратчайшие сроки?

— Не вам, а нам, Кира. Ты едешь со мной. Я не хочу оказаться на соседней койке с Текучёвым. Думаешь тот призрак ещё там?

— Тот призрак и есть наш экстрасенс. С ним будет непросто. Можно я ещё маму с собой возьму?

Браун удивлённо посмотрел на Киру. Он вдруг почувствовал, как напряглись все до одной мышцы в тренированном годами теле.

— А твоя мама тоже это… — Браун смущённо замолчал

— Да, моя мама тоже «это», — Кира загадочно улыбнулась, — только моё «Это» детская забава по сравнению с её «Это».

Следователь немного помолчал, а потом подошёл к Кире.

— Хорошо бы сегодня съездить туда. Не ровён час генерал туда ещё кого пошлёт и те загадят место преступления окончательно. Могут даже призрака своим дерьмом спугнуть.

… Браун остановил свой видавший виды джип возле дома Киры.

— Позвони маме, скажи, что мы на уже месте, — сказал он.

В ответ Кира улыбнулась и покачала головой.

— После моего звонка маме из управления, она уже знает по какой дороге и с какой скоростью мы едем. Прямо сейчас она стоит возле консьержа и планирует нашу поездку к покойному экстрасенсу. — Кира открыла дверь и пересела на заднее сиденье. — По дороге познакомитесь поближе.

В это время из парадного вышла элегантная женщина без возраста и царственной походкой направилась к джипу. На вид ей можно было дать от 26 до 40 лет. Когда она подошла поближе, Браун разглядел классическое лицо восточной красавицы с выразительными скулами, смоляными вьющимися волосами и невольно сглотнул сухой ком, подступивший к горлу.

Он пулей выскочил из машины и галантно открыл даме дверь.

Помогая женщине устроиться на обшарпанном сиденье, Браун тайком вдохнул аромат её волос и почувствовал лёгкое головокружение.

«Интересно, сколько ей лет на самом деле?» — подумал он и начал лихорадочно вспоминать возраст Киры, чтобы несложными и приблизительными вычислениями ответить самому себе

— Вам удобно? — он поднял глаза и увидал одновременно две хитрые улыбки: Киры и её мамы.

— Да, мне удобно, — ответила дама, — меня зовут Валерия. Мне пятьдесят два года. А Кире, если вы вдруг забыли, двадцать восемь.

— Меня тоже Валерием зовут, — смущённо сказал Браун и уселся за руль. — Куда едем?

— Давайте в управление, — ответила Валерия, — призрак экстрасенса скорее всего уже там. Ведь генерал был его главным клиентом.

Пока джип катился по городу, Браун невольно вспоминал всё, что помнил о генерале и его подноготной.

Начальник управления полиции не просто «служил и защищал». Он наслаждался службой и собственной защитой. Изворотливый ум позволил ему не только дослужиться до высокой должности. Ему удалось подмять «под себя» основные денежные потоки города, включая часть наркобизнеса. А когда однажды после банкета его «угостили» элитными эскортницами, генерал решил и этот бизнес прибрать к рукам.

И всё прошло бы, как по маслу, если бы не одно «но».

Главную бендершу города Жаннет «крышевал» тот самый экстрасенс. И крышевал самым необычным образом. Любые попытки рейдеров овладеть эскортным бизнесом города, заканчивались чудовищной гибелью всего руководства этих самых рейдеров. Причём гибель была настолько удачно и феерично «оформлена» под несчастные случаи, что правоохранительным органам не к чему было придраться.

К примеру, последняя попытка захвата закончилась тем, что глава фракции законодательного собрания города, а по совместительству бандит под прикрытием, выступая перед рабочими металлургического комбината добровольно сиганул в сталеплавильный ковш.

И когда генерал попросил экстрасенса «посмотреть на перспективы дела», колдун начал категорически возражать против захвата. Мало того, он доходчиво пояснил бенефициару, что дело закончится трагически для него лично.

Такой тон возражения не понравился генералу, но действовать напрямую он не посмел.

С помощью Текучёва и Фарида была разработана операция «Чужими руками»

По нехитрому замыслу генерала, Фарид со своими людьми должен был возглавить «медовый» бизнес, а Текучёв проследить за безопасностью Фарида и его людей.

Генерал одобрил операцию и хотел было дать отмашку на реализацию, как вдруг на рабочий стол его служебного защищённого компьютера были выложены фото убитой Жаннет и нескольких элитных эскортниц.

Он тут же устроил форменную истерику на всё управление и отправил Текучёва с оперативниками «по-быстрому разбираться» с теми, «кто это там посмел ему помешать».

В эту минуту начальник управления даже не подозревал, какого размера ящик Пандоры ему удалось открыть собственными руками…

… Браун галантно помог Валерии выйти из джипа. Та остановилась перед входом в управление и сделала глубокий вдох с закрытыми глазами.

— Как много нам открытий чудных готовит просвещенья дух, — в полголоса сказала Валерия и кивнула Кире, — и как много грязных тайн скрывается сегодня за этими дверьми!

Все трое зашли в здание. Пока Браун оформлял пропуск для Валерии, та подошла к оперативному дежурному и спросила:

— Вы точно видели, что призрак ударил молнией по шее вашего начальника?

Дежурный громко икнул и уронил журнал регистрации посетителей на пол. Его временно отстранили от оперативной работы на время расследования происшествия с Текучёвым и приказали не распространяться о призраке. А тут какая-то дама задаёт такие вопросы…

Дежурный вскочил и хотел было нагрубить Валерии, но неожиданно почувствовал слабость в коленках и плюхнулся обратно на стул.

В это время к окошку подошёл Браун и, кивнув на Валерию, сказал:

— Излагай, как на духу. Считай, что сегодня Хеллоуин, а это твой самый жуткий детский страх. Будешь врать, до конца дежурства на полусогнутых до туалета не будешь успевать.

Дежурный снова уронил журнал на пол и неуверенно пролепетал:

— Я как раз за его спиной был. Призрак не двигался. Молния будто со стороны прилетела.

Валерия повернулась к Брауну и сказала:

— Кто-то упорно не даёт нашему подопечному экстрасенсу сказать правду. И мне лично интересно, кто это может быть в моём пространстве.

— Где-где? — переспросил Браун.

Валерия не ответила и направилась к служебному лифту.

Кира подтолкнула Брауна в спину и шепнула:

— Потом, всё потом.

Валерия прошла мимо непробиваемого генеральского референта в форме капитана с юбкой на несколько сантиметров выше положенного и без стука вошла в кабинет.

Браун застыл в дверях. Даже он не всегда мог позволить так вваливаться в кабинет начальника. Кира вежливо подтолкнула следователя в спину и закрыла за собой дверь.

Генерал застыл в кресле с полуоткрытым ртом и трубкой селектора возле уха.

Валерия, не обращая внимания на генерала, уселась на свободное кресло и зло усмехнулась.

— Ну что, — сказала она после небольшой паузы, — сам появишься или мне тебя за ухо вытащить на свет божий?

В кабинете потемнело и из дальнего угла из-за старинного сейфа появился призрак экстрасенса.

Генерал уронил трубку на стол, а его голова упала на папку для бумаг.

— Не переживайте, он выживет, — сказала она Брауну, — хотя это не самый лучший выход в его положении.

Валерия повернулась к призраку.

— Расскажешь нам, кто тебе не даёт солгать? — спросила она

Призрак экстрасенса подошёл к Валерии и упал перед ней на колени.

— Оно тоже здесь… — прошипел он.

— Странно, — Валерия окинула кабинет взглядом, — я что-то не наблюдаю его.

— Я его вижу, мама, — Кира подошла к креслу генерала и подняла ладонь.

От тела его начальника отделилась тень и заслонила всё пространство за креслом.

Постепенно тень обрела форму генеральского двойника и, подпрыгнув, уселась прямо на стол.

— Мама, осторожно, это он отправил Текучёва в реанимацию! — сказала Кира, — я пока держу его.

— Я уже его веду, — ответила Валерия, — можешь расслабиться. Помоги своему начальнику. Он либо в ступоре, либо прилип к стене.

Кира подошла к Брауну и взяла его за руку.

— Сейчас начнётся самое интересное, — прошептала она, — не пропустите ничего. Повтора перформанса не будет.

Валерия подошла к призраку генерала и щёлкнула его по носу. Тот дёрнулся, сложил руки на груди и медленно сполз со стола на пол.

— Ты кем себя возомнил? — спросила она, — ты разве не в курсе, что здесь я решаю кому из мёртвых говорить правду, а кому можно солгать?

Призрак генерала передёрнуло, и он заполз под стол.

— Пока я выясняю, как ты завис между мирами, постарайся не появляться на моём пути. И не нервируй мою девочку.

Валерия распрямила спину и ткнула тело генерала.

— Марш на место! — рыкнула она таким тоном, что у Брауна подкосились оба колена.

Призрак генерала исчез, а тень экстрасенса снова появилась из-за сейфа.

— Он тебя больше не побеспокоит, — сказала Валерия, — и тебе здесь больше нечего делать.

Призрак исчез, а Браун обрёл дар речи.

— Так как мы теперь с ним? — спросил он и покосился на генерала, который залил слюной всю папку.

— Никак, — ответила Валерия, — я умею договариваться только с мёртвыми.

Она едва улыбнулась и продолжила:

— С живыми сложнее. Они плохо переносят правду.

— Тогда зачем вы приказываете мёртвым лгать? — спросил Браун.

— Потому, что правда мёртвых разрушает мир живых.

Валерия подошла к Кире, обняла её и кивнула на генерала.

— Этого не должно быть в нашем мире. Но теперь здесь будет куда тише.

Валерия подошла к генералу и провела ладонью над его лысиной.

Тот вскочил с кресла и заорал:

— Смирно!

Но увидев Брауна, он изобразил удивление и спросил:

— Ты закончил расследование по текучёвскому делу?

— Да, вот мы как раз к вам с докладом.

— Кто это — «мы»? — спросил генерал

Браун оглянулся и не обнаружил ни Киры, ни Валерии. Он повернулся к начальнику и на мгновение увидал в стекле шкафа своё отражение. За его спиной стояла Валерия, приложив палец к губам.

— То есть я один, — исправился следователь, — вам только правду докладывать или можно немного приврать?

Генерал понимающе кивнул.

— Докладывай так, чтоб всем было удобно. На крутых поворотах можешь случайно солгать. А я наивно поверю.

14. Великий Урр


Племя Хатта жило у подножия гор, там, где лес ещё не решался карабкаться вверх по камням, а вода звенела на перекатах. Отец Тави был охотником. Он учил сына читать землю, как старейшины читают звёзды: различать, где пробежал заяц, а где проползла змея, где олень пил воду, а где прилёг медведь.

— Слушай, — говорил отец, зажимая между ладонями сухую палочку. Ладони двигались всё быстрее, и вот уже в древесной пыли вился тонкий дымок. — Огонь боится воды, но не боится ночи и любит ветер, когда у него есть еда. Огонь — это жизнь, которую ты носишь с собой.

Тогда Тави понял: огонь — это не только тепло и еда. Это память племени, его сердце. Отец учил его читать не только следы зверей, но и знаки, которые мир оставляет для человека.

Главным знаком был не след на земле, а свет в глазах.

— Смотри на меня, Тави, — говорил отец, когда учил его чему-то важному. — Глаза не врут никогда. В них либо есть огонь, либо его нет. Огонь — это то, зачем ты живёшь. Если глаза пусты — человек уже мёртв, просто ещё ходит.

Мать Тави умерла, когда он был совсем маленьким. Он помнил только запах её рук — тёплый, как шкура, и тихий голос, который пел на рассвете песню древних. Однажды в ясный вечер, когда они сидели у костра и смотрели на зубчатую стену в той стороне, откуда каждое утро поднимается солнце, отец сказал:

— Мы пришли оттуда. Там, за горами, течёт Великая река. Воды в ней больше, чем неба над головой. Мы пришли оттуда много лун назад, когда я был мальчишкой. Там наши люди. Если когда-нибудь случится беда, Тави, — иди к реке. Иди и не останавливайся.

Тави кивнул. Тогда он ещё не знал, что такое беда.

***

Она пришла на рассвете. Тави проснулся не от звука, а от тишины — лес замолчал. А потом — взорвался криками.

Отец влетел в хижину, схватил Тави в охапку и, не говоря ни слова, потащил к утёсу. У подножия был тёмный лаз — небольшая пещерка, заполнявшаяся водой каждую зиму. Давным-давно её вырыл какой-то зверь, бежавший отсюда, когда пришли Хатта. Отец запихнул сына внутрь и навалил на вход тяжёлый камень.

В щели показались его глаза.

— Сиди тихо. Что бы ни случилось — сиди тихо.

Лицо мелькнуло и исчезло.

Тави сидел в темноте, вцепившись в колени. Сквозь щель он видел только кусок поляны и мелькающие ноги. Ноги убийц были короткими, корявыми, но двигались быстро. Они были раскрашены белой глиной — пятна, как на теле паука. Тави слышал чужую речь: гортанную, с щелчками, похожую на лай и рычание.

Потом крики стихли.

Тави сидел в норе очень долго. Он не плакал. Он просто сидел, сжавшись в комок, и ждал, когда уйдёт страх.

***

Только утром, когда небо зажглось красками зари, он отодвинул камень и выполз.

Стоянка была разгромлена. Хижины были разорены, вещи разбросаны. Всюду лежали тела. Тави шёл между ними, как во сне. Свои. Дядька Хмурый, что всегда давал ему кусочки мяса. Старая Гатта, что плела корзины. Дети, с которыми он играл.

Отца он нашёл у погасшего костра. Тот лежал на спине, открытыми глазами уставившись в небо. Лёгкий дымок уходил ввысь над его телом, и у Тави сдавило грудь — с этим дымом уходило всё, что до сих пор было его жизнью. Тави постоял над отцом, стараясь запомнить его лицо. Огня в глазах отца больше не было. Но чуть правее, в золе, теплился уголёк — маленький, красный, последний глаз его народа.

Он заметил — тел женщин почти нет.

Тави разгрёб золу на месте костра. Зола была тёплой. В глубине ещё тлел трут — сухой гриб с дерева, который хранит огонь сутками. Он бережно, словно это было самое хрупкое существо в мире, перенёс его на лист лопуха, а сверху сложил потухшие угольки, чтобы трут снова разбудил их.

Тави поднял валявшуюся здесь же корзинку, подложил камней и уложил в неё лист с огнём племени. Это была воля отца — дойти до реки, донести их память. Он поднял копьё отца, взял в поваленной хижине шкуру с сушёным мясом, перетянутую ремнями, и посмотрел туда, где над долиной медленно поднимался огненно-красный шар. Где-то там, за ним, была Великая река. Там были его люди.

Он ушёл, унося с собой огонь своего рода.

***

Тави брёл по горной тропе, петлявшей между камней и уводившей всё выше. Иногда он оглядывался на долину внизу и тоска подкатывала к горлу, сжимала, не давала дышать. На третий день Тави решил больше не смотреть в долину, где прошла вся его жизнь.

Мяса было достаточно ещё на многие дни пути, но Тави, не зная, сколько ему предстоит пройти, ел понемногу. Несколько раз он пытался отцовским копьём убить зайца, но оно летело медленно и тяжело падало в десятке шагов. После очередной попытки копьё упало на крутой склон и заскользило к обрыву. Тави даже с каким-то облегчением проводил его взглядом и пошёл дальше. Он устал день за днём идти по этой тропе и бояться — здесь, в горах, он был лёгкой добычей для любого хищника. Волк, медведь или дикая кошка могли убить его одним ударом лапы. Копьё дарило надежду на то, что удастся отбиться, но надежда эта была ложной, и Тави это понимал.

По ночам он забирался в расщелины, разводил костёр, чтобы не мёрзнуть и отпугивать зверей и, обхватив руками голову, а колени прижав к груди, засыпал тревожным сном. Утром он поднимался, складывал в корзину несколько угольков и шёл дальше.

Река ждала мальчика где-то впереди, там были люди, которые примут его. Там — он верил — уже ждала его тень отца. На реке. На Великой реке. Свидание с ней было самым большим желанием в жизни Тави.

От мыслей его отвлёк шорох за спиной. Шорох и чьё-то тяжёлое дыхание.

Тави замер и медленно обернулся.

В двух шагах стоял волк. Огромный, серый, с жёлтыми глазами. Он не рычал, не скалился — просто смотрел. Тави не двигался. Волк шагнул вперёд, ноздри его раздувались, втягивая воздух.

Убежать? Тави даже в голову это не пришло. Он вдруг шагнул навстречу. Этот зверь был его самой большой удачей на этом пути.

Как давно это было…

***

…лес пах гнилью и сыростью. Маленький Тави по приказу отца искал съедобные корешки и вдруг услышал тонкий, жалобный скулёж, похожий на плач ребёнка. В яме, прикрытой ветками, лежал волчонок. При падении волчонок сломал лапу и теперь только дрожал и скулил, глядя на Тави огромными жёлтыми глазами.

Тави не раздумывал. Он просто полез в яму.

Дома отец нахмурился: «Волк нам не друг, Тави. Он будет ждать, когда ты ослабнешь, и уйдёт или убьёт».

Но Тави не послушал. Он оттащил волчонка к старой Гатте и та перевязала ему больную лапу. Проходили недели. Тайком Тави таскал для волчонка еду, а если не мог найти, отдавал половину своей.

Волчонок вырос.

На всю жизнь осталась у него небольшая, почти незаметная, хромота на правую переднюю лапу. Волчонок больше не боялся Тави, ложился спать рядом с ним, а иногда Тави ночью чувствовал прикосновение его языка к своему лицу.

Племя сначала приняло зверя враждебно, но потом привыкло. Только отец молчал и смотрел с сомнением. А потом волчонок, которого Тави назвал Арком за гортанный звук, которым тот встречал его, отогнал ночью от хижины медведя.

Утром отец положил руку Тави на плечо: «Ты выбрал его. А теперь… он выбрал тебя».

Вскоре Арк, как и предупреждал отец, ушёл в лес. Но иногда он возвращался — просто проведать Тави.

***

Тави смотрел на волка. Волк смотрел на Тави.

Арк сделал последний шаг и ткнулся мордой в его руку. Шерсть была жёсткой, тёплой, пахла лесом и свежим ветром.

— Ты нашёл меня, — прошептал Тави.

Дальше они пошли вместе.

***

После многих дней пути на горизонте появилась цепочка гор, пересекавших хребет, по которому шли Арк и Тави. Тропинка спускалась всё ниже и ниже, и на следующий день они оказались в долине возле перевала.

Ещё полдня ушло на то, чтобы подняться наверх. Но стоило Тави ступить на холодный камень вершины, как ветер ударил в лицо, — и Она раскрылась перед ним. Мгновенно. Вся сразу.

Он замер.

Внизу, в вечерней дымке, лежала вода. Она была везде — столько воды он не видел ни разу в жизни. Она уходила и влево, и вправо — за край глаза, туда, где небо касалось земли.

Тави смотрел и не мог отвести взгляд. Вода словно горела в лучах заката, донося до мальчика огонь, и — Тави знал — это был огонь его племени. Руки опустились. Корзинка выпала из руки и ударилась о камень.

Великая река. Та, о которой говорил отец. Она была здесь. Она дождалась его.

Тави оглянулся. Небо на западе темнело. Тучи, тяжёлые и чёрные, сбегались к горам. Ветер крепчал, забирался под одежду ледяными пальцами. Будет буря.

Река ждала его — и вот он здесь. Но свидание придётся отложить до завтра.

Тави поёжился и осмотрелся в поисках укрытия. В середине склона зиял чёрный провал — пещера.

— Переждём там, — сказал он Арку. — А утром пойдём к реке.

Арк зарычал. Глухо, тревожно, глядя на тёмный вход.

— Что ты, глупый? — Тави погладил его по голове. — Там сухо. Пойдём.

Он не знал, что это пещера Гхар-Гхаш — Львиная Пасть.

***

На склоне горы, в скалах, среди серых валунов, сидел человек. Если бы Тави посмотрел в ту сторону, он не увидел бы ничего, кроме камней. Но человек был там.

Тело его было раскрашено белой глиной пятнами — большими и маленькими. Он сидел неподвижно, вжимаясь в камень, становясь камнем. Это был Харра, Паук.

В сумерках он видел плохо — только силуэты: маленький человек и с ним какой-то зверь. Харра не шевельнулся. Только глаза его, тоже обведённые белой глиной, проследили за ними.

Путник поднялся на перевал. Остановился, глядя на реку. Огляделся.

Харра знал, что он выберет. Они всегда выбирали пещеру. Всегда шли к Гхарам.

Мальчик вошёл внутрь.

Харра подождал. Мальчик не вышел. Жертву нельзя загонять, она должна выбрать свою участь сама. Только теперь он достал камень — плоский, с выбитым знаком паука — и начал стучать по скале.

Раз-два-три. Пауза. Раз-два-три.

Звук был тихим, но горы любят тишину. Он полетел вниз, перепрыгивая с уступа на уступ, и достиг стойбища Урра.

***

В пещере было темно. Тави подобрал сухую, смолистую ветку и зажёг её от уголька. Арк шёл следом, но держался настороженно, нюхал воздух, скалился, тихо рычал в глубину пещеры.

Вдоль стены был аккуратно сложен хворост — сухие ветки, трава. Тави обрадовался — не надо собирать сухостой, ползая по склону. Он развёл костёр, подложив уголёк в центр.

Пламя вспыхнуло, осветив стены. И в груди Тави поднялось неведомое ему доселе чувство — восхищение от встречи с чудом.

Стены ожили. Огромные звери, нарисованные красной, чёрной, жёлтой краской, двигались в свете огня. Львы с горящими глазами, мамонты с изогнутыми бивнями, носороги, дикие лошади — они неслись по каменному небу. Тави никогда не видел ничего подобного. Он водил факелом, заворожённый красотой. Но в этом великолепии было что-то неправильное, хищное. Оно не просто изображало жизнь — оно требовало её. Глаза львов, нарисованные углём, казалось, следили за ним не с восторгом художника, а с голодом зверя. Они были прекрасны именно потому, что были ненасытны. Вдруг Тави увидел льва, чьи глаза были не нарисованы, а сделаны из двух камней. И эти чёрные обсидиановые глаза льва следовали за ним, куда бы он ни уходил. Они делали это не просто так — они оценивали, много ли в нём жизни…

Тави водил факелом, не в силах оторвать взгляд от найденного сокровища. Он то подходил ближе так, что огонь касался стен, то отходил подальше, чтобы увидеть картину полностью. Он испытывал восторг, которого никогда раньше не знал.

Арк же смотрел не на стены. Он смотрел в чёрный провал, уходящий в глубь горы, и рычал всё громче.

Он помнил этот запах. Это был запах страха и смерти. Его принесли ОНИ — люди с белыми пятнами. Мать рычала, бросалась на них, но их было много. Короткие копья вошли в её тело, и она упала. Арк, совсем маленький, тыкался в неё, звал. А потом чьи-то руки схватили его и швырнули в яму.

Он упал, сломал лапу и скулил от боли. Он лежал на дне, среди костей и гнили, и ждал смерти. Она должна была прийти — тихая, тёмная.

Но пришёл другой запах.

Маленький человек. Он пах не так, как те, страшные. Он пах добротой, травой и ещё чем-то тёплым — так пахнет уютное логово. Человек спустился в яму. Арк забился в угол, ожидая удара, но человек просто протянул руку и коснулся его. Пальцы были тёплыми.

Человек дал ему воды. Потом мяса. Арк смотрел на него и запоминал запах.

Потом было другое место. Племя человека. Там было много других запахов. Некоторые — враждебные, от которых хотелось рычать и скалиться. Но Тави всегда был рядом. Он защищал его, отдавал свою еду, гладил по голове. И Арк понял: этот запах — его. Только его. Остальные не важны.

Арк почти забыл тот первый запах, запах людей, убивших его мать и бросивших его в яму. И вот теперь он снова бил в ноздри. Арк рычал и рычал, не переставая.

— Тише, Арк, тише, — прошептал Тави, но сам тоже почувствовал тревогу.

Насмотревшись на картины, он выбрал место у стены и лёг, подложив под голову шкуру с остатками провизии. Благодаря Арку ему удалось даже сохранить немного мяса: волк каждый день таскал ему то зайцев, то каких-то зверьков, напоминающих крупных мышей — тех, что бывало воровали припасы у отца.

Снаружи сверкнуло, грохнуло, зашумел ливень. Но в пещере, у костра, было тепло. Тави провалился в сон. Засыпая, он прижал к себе корзинку с угольками, согреваясь тёплыми камнями. Огонь его племени был рядом. А впереди, за горой, его звала река. Это были прожитая жизнь и обещанное спасение. Они встретились этой ночью в Львиной Пасти.

Арк долго смотрел в темноту. Потом лёг у входа, положил морду на лапы, но уши его стояли торчком, ловя каждый звук за пределами пещеры.

Вскоре буря стихла, лишь редкие капли падали. Арк чувствовал голод — он зудел в зубах, сводил скулы. Он не ел с утра. Вяленое мясо, что лежало в шкуре, ему не нравилось. Зачем оно, когда вокруг полно живой дичи?

Волк встал, подошёл к спящему Тави. Обнюхал его, прислушался. Дыхание ровное, спит крепко. Арк лизнул его тёплую руку. Тави не проснулся.

Арк оглянулся на вход в пещеру. Колебался долго. Очень долго. Голод был сильным, но что-то другое, сильнее голода, приказывало ему остаться. Он не знал слов, но он знал запахи. Здесь пахло смертью. Много смертей. И пахло теми, другими, страшными людьми.

Но ведь Тави спал. Тави был в безопасности. Костёр горел.

Арк выскользнул наружу. На границе света и тьмы он оглянулся и тихо, почти неслышно, заскулил. Тави не шевельнулся. Арк отбежал и снова оглянулся. Вернулся к пещере, постоял у входа. И снова оглянулся на долину, откуда ветер уже нёс соблазнительные запахи.

Голод погнал Арка вниз по склону.

***

В стойбище Урра услышали стук.

Он пришёл с гор, сухой и чёткий: раз-два-три, пауза, раз-два-три. Кто-то из женщин повернул голову от костра. Мужчины, сидевшие у тотемного столба, переглянулись. Старая Урра, чьё тело было иссохшим, как корень, а глаза — чёрными и влажными, как у змеи, медленно поднялась.

— Паук позвал, — прошелестела она. — Добыча пришла.

В центре стойбища, там, где у других племён обычно горел священный огонь, у Урра стоял тотемный столб. Грубо вырезанная из целого ствола морда скалилась, глядя вдаль. Она была обращена к горам — туда, где ждали Гхары. Но морда эта была пуста. Она должна была ожить в день, когда вернётся Великий Урр. Старуха подошла к столбу и обняла его.

— Ты слышишь, Великий? — прошептала она. — Львы опять кого-то нашли. Может быть, в этот раз они приведут тебя. Мы так долго ждём. Мы кормим их, мы поим их, а ты всё не приходишь. — Из её чёрных глаз выкатилась слеза, прочертив дорожку на покрытой пеплом костра коже. — Мы забыли твой голос. Мы помним только, что ты был. Вернись. Или пошли нам знак, что ты ещё есть.

Люди собирались молча. Брали ножи из обсидиана, кожаные мешки с засушенными сердцами, связки сухого хвороста. Женщины, захваченные в чужих племенах, смотрели на них со страхом и ненавистью. Одна из них — молодая, с лицом, хранящим память о племени Хатта — вдруг сжалась.

Она увидела в руках одного из мужчин маленькую корзинку, выложенную изнутри камнями. Корзинку сплела её мать — старая Гатта. Они убили Гатту и бросили её тело на съедение гиенам.

Она отвернулась и тихо заплакала.

— Идём, — сказала Урра. — Львы ждут.

И они ушли в горы, в пещеру Гхар-Гхаш, где горел костёр и спал мальчик по имени Тави.

***

Тави снилась Великая река.

Он шёл по белому песку, вода касалась ног — холодная, живая, она звала к себе. Слева поднималась гора — та самая, на которую они поднялись вчера. Отсюда, с берега, она казалась громадным великаном, прилёгшим отдохнуть.

Рядом бежал Арк. Иногда он оглядывался на Тави и коротко взлаивал — звал за собой, туда, где у кромки воды стояли люди.

Люди его племени. Они улыбались, протягивали руки. Отец стоял впереди всех. В его руках Тави увидел корзинку — такую же, как та, в которой он нёс уголёк. Корзинка светилась изнутри. И так же светились глаза отца.

— Ты пришёл, — сказал отец. — Я знал, что ты придёшь. Мы ждали.

Тави улыбнулся во сне и шагнул к ним.

И в этот миг чьи-то жёсткие руки схватили его, вырвав из тёплого сна в ледяной ужас.

Вокруг стояли люди с белыми пятнами. Коротконогие, волосатые, с глазами, полными не злобы, а странного, пустого благоговения. Огонь факелов отражался в их глазах. Они тащили его в глубь пещеры, туда, где на стене оживал прайд огромных львов.

Тави закричал. Он звал Арка, но Арка не было.

Старуха с костяным ножом в руке — Урра, носящая имя племени и покровителя племени — схватила его за волосы, запрокинула голову. Тави встретился с ней взглядами. В её глазах не было ненависти. Но не было и огня. В них был восторг мастера, который наконец нашёл нужный пигмент.

— Тысячу лун мы кормим наших Гхаров, — зашептала она, указывая на львов, и шёпот её был похож на шорох пепла. — Мы поим их кровью, чтобы они искали. Искали того, кто ушёл. Великого Урра. Нашего бога. — Она провела пальцем по его щеке. — Львы чуют силу. Они привели тебя сюда, мальчик. Ты видел нашего Урра? Скажи.

Но Тави слышал только щёлкающие, похожие на лай и рычание звуки, и ему казалось, что старуха — это какая-то птица из сказаний, которые нашёптывала ему перед сном заботливая Гатта. Он видел только перекошенный рот и пустые глаза. Тави попробовал вырваться, и Урра поняла, что ко львам снова пришёл не тот, кто знает, а просто еда.

Она замахнулась ножом. Тави в страхе отвернулся и увидел свою корзинку. Она лежала на боку у костра, и красный глаз уголька всё ещё смотрел на него из темноты, пульсируя в такт его сердцу. «Папа, я уже здесь», — подумал Тави. В тот же миг уголёк в корзинке хрустнул, раздавленный чьей-то ногой, а следом погас и огонь в глазах Тави.

— Великий Урр! Мы кормим твоих проводников, — шептала Урра, окропляя стену кровью. — Мы даём им силу, чтобы они держали для тебя дверь. Приди же к нам, Великий. Приди и дай нам свою силу.

Кровь хлынула на пол пещеры. Старуха окунула в неё палец и провела по нарисованным львиным мордам. Она смотрела, как алая кровь впитывается в камень, делая шерсть объёмной, а глаза — влажными. Без крови они были мёртвой шкурой, воспоминанием о живших когда-то зверях. Кровь жертвы, особенно молодой и чистой, довершала творение. Чем искуснее был нарисован лев, чем больше походил на живого, тем больше крови он просил, чтобы завершить это сходство. И тем сильнее становилось племя, владеющее таким живым богом.

— Прими, Гхар, — зашептала она. — Приведи к нам Великого Урра с его силой.

Львы смотрели на Тави с каменной стены. Они были красивые. Совсем как живые.

Тело мальчика унесли в глубину пещеры. Пасть Гхара — провал в дальнем углу — забрала новую жертву.

Корзинка с углями, опрокинутая чьей-то ногой, осталась лежать на полу. Огонь погас.

***

Арк бежал быстро. Он загрыз кролика, утолил голод и сразу рванул назад. Ветер дул с гор.

Здесь только что были люди. Много. Те, страшные. Запах смерти, свежий и тёплый, вошёл в него со вдохом.

Он ворвался внутрь, когда там уже никого не было. Только пепел от костра Тави и липкий запах крови, несущий отчаяние.

Он нашёл корзинку. Она валялась опрокинутая, угли рассыпались серым пеплом — последний глаз народа Хатта закрылся навсегда. Арк сунул нос в пустую корзинку, втягивая исчезающий запах Тави. Корзинка, которая несла огонь, теперь хранила только пустоту и смерть.

Арк сел рядом с корзинкой, поднял морду к потолку и завыл. Он не смотрел на львов. Ему не было дела до их кровавой красоты. Нарисованные, они могли только молча пить кровь, но полюбить не могли. Искусство Урра порождало лишь смерть. Арк выл долго, страшно и тоскливо. Так тоскливо, что каменные своды обрушили на пол дождь мелких камешков.

***

В стойбище Урра праздновали. Люди плясали вокруг костра, бросая в огонь кости. Женщины, захваченные в чужих племенах, сидели молча в стороне, глядя в землю. Время от времени кто-то из Урра выхватывал одну из них, оттаскивал за волосы в сторону и набрасывался на неё, словно оголодавший паук.

И вдруг с гор на них обрушился вой. Он накрыл стойбище, как каменная лавина. Костёр дрогнул, языки пламени прижались к земле. Пляски прекратились. Мужчины бросили лежавших под ними женщин и поднялись на ноги. Всё племя замерло.

Старая Урра медленно повернула голову к центру стойбища — к тотемному столбу. Он стоял там всегда, сколько она себя помнила. Вырезанная из дерева морда смотрела на стойбище пустыми глазницами.

Волчья морда.

Сейчас Урра смотрела на неё словно впервые.

— Знак! — прошептала старуха. — Он здесь. Он вернулся.

Она забыла, как дышать. Вой шёл не с гор. Он шёл отовсюду — звучал в голове, отражался от стен, падал с небес, поднимался из-под земли. Только столб хранил безмолвие. Но тот, кто выл там, наверху, и был тем, кого столб призывал.

Львы молчали. Львы молчали всегда. Их кормили кровью, чтобы они охраняли вход и выход, берегли их тайну, искали его. Но сейчас тот, кого они искали, наконец заговорил сам.

Это был Урр, Великий Волк.

На миг ей показалось — глаза на столбе сверкнули. Она вскрикнула. Но это был лишь отблеск костра. Столб молчал.

Он пришёл. Урр вернулся.

Но что-то было сделано не так. По вою, от которого стыла кровь, по безмолвию столба старуха поняла: он пришёл не к ним.

Он пришёл не к ним. Он пришёл к пустой корзинке и запаху, который был для него дороже всех правильно ждущих его людей. Его вой был не зовом, а проклятием. Люди Урра кормили львов годами, но в час, когда явился Великий Урр, нарисованные звери на стенах лишь молчали, бессильные перед его скорбью.

***

В пещере на склоне горы, рядом с опрокинутой корзинкой, лежал волк. Он положил голову на то, что осталось от его человека, и закрыл глаза. На стенах вокруг него, освещённые последними отблесками догорающего костра, застыли в безмолвном танце нарисованные львы. Они были прекрасны. Они были совершенны. Река крови, пролитой за века, сделала их такими. Но глядя на них, Арк знал: вся их красота была лишь могилами. Они молчали. Они всегда молчали. Они умели пить, но не могли ни согреть, ни защитить, ни заплакать от потери. А тот, кто мог, лежал сейчас в пыли, уткнувшись носом в пустую корзинку. И его скорбь была голосом того, кто выбрал живое сердце, а не нарисованную шкуру, и потерял его.

15. Элегия с блинами

На кухне за столом рядышком сидели три девочки. У плиты гарцевал за выпечкой блинов дед Ваня. Тесто пузырилось, а со сковороды тянуло расплавленным салом. Три носа втянули в себя воздух, три вздоха слились в один, три гаджета одновременно вздрогнули в руках.

Анжела, самая младшая из сестёр, шумно сглотнув слюну, поспешно ткнула пальцем в свой планшет. Средняя, Наташа, заглянула в её игру.

– У меня плате касивое, – малышка показала сестре розовое облачко с золотом звёзд.

На экране красовалась кошечка, она поворачивалась то одним, то другим боком, демонстрируя платье, пушистый хвост, золотые туфли на каблуках, розовые кудряшки между серых ушек и сладкую, как сахарная вата, улыбку.

– Во что Анжела играет? – спросил от плиты дедушка Ваня.

– В Первое свидание, – хмыкнула старшая сестра.

– А ей-то зачем?

– За нами повторяет. Она всё за нами повторяет, – Розанна развернула экран к деду, и он увидел на нём узкоглазого корейца анорексического сложения, протягивающего букет роз такой же узкоглазой кореянке с белыми волосами и осиной талией.

Девушка на картинке совершенно не походила на Розанну, прыщавую, упитанную и, главное, демонстрировала нечто, напоминающее чёрное нижнее бельё вкупе с сапогами.

– Ерунда какая-то, – проворчал дед и перевернул очередной блин.

– Не ерунда, а наше домашнее задание по Интеграции в социум, – философски прогундосила простуженная Наташа.

– И предмет ерунда какая-то, – блин лёг сверху приличной стопочки собратьев, – когда я учился, такого не было.

– Считается, – продолжила информировать старшего родственника Наташа, – что нынешних школьников необходимо интегрировать в общество, иначе у них пропадает социальная активность и появляется фобия общения с человеком.

– Стали бы мы сидеть тут и слюной давиться, ожидая чая, если бы не припёрло! – подхватила Розанна.

– Есть хочу, – захныкала малышка, – бины хочу …

– Ты же знаешь, что нельзя перекусывать, – одёрнула её Наташа. – Во-первых, при каждом приёме пищи поднимается уровень глюкозы и, следовательно, инсулина в крови, что может привести к инсулинорезистентности и сахарному диабету при определённых обстоятельствах. Во-вторых, в перекусах не соблюдается баланс белков, жиров и углеводов, из-за чего …

– Наящаеца обмен веществ, и ещё – сморщилась, вспоминая, и закончила с грустью Анжела: – Стул жидкий.

– Ну, у кого как, – не согласилась Розанна, добавив своему виртуальному поклоннику к букету цветов в одной руке тарелку с блинами в другую.

– Покажи лучше, какая ты красивая, сестричка, – Наташа закашляла в экран. – У тебя не первое свидание, а свадебный наряд получился. Свадьбу мы будем программировать в следующем году, а в этом ещё пять-шесть свиданий. Тебе, Женька, только наряд выбрать – кстати, ты сумочку забыла – а нам программу составлять: куда пойдём, о чём говорить станем, как с родителями познакомимся. Кстати, где твой краш? Который мальчик? Ну, с которым флексить собралась?

– Я ещё не пидумаа …

– Думай, думай, в садик же ходишь, там и мальчики, наверно, имеются. Главное, чтобы ему розовый цвет нравился … Подожди, раз ты кошечка, то он … кот?

– Котик, – улыбнулась. – Мама обещала котика завести.

– Гм, пусть кот, – тихо в сторону. – Надеюсь, не в розовом галстуке.

Дед смазал очередной блин маслом:

– Надеюсь, у тебя, Наташа, придуманный молодой человек, не кот.

– Зацени, то есть побудь экспертом. Ну, деда, советом помоги. Мне нужна пятёрка по ИВС! Наша училка обязательно проникнется историческим посылом, вложенным в мою идею. Я выбрала образ Натальи Гончаровой, а свидание у меня с Пушкиным.

– Это кто такие? – Розанна вытаращила глаза.

– Это девятнадцатый век, дурында, бал, пышное платье, букли на голове – смотри, какая я крашиха. Ауф …

– И Пушкин ничё так, – задумчиво оценила образ старшая сестра.

– Пушкин не был блондином, и ростом поменьше, – дед заглянул в планшет. – Второе и третье свидания сочинять будешь? Наташа, ты знаешь, что у Александра Сергеевича возникли проблемы с матерью невесты? И на свадьбе неприятности, свечи затухали, крест падал, а фрак вообще с чужого плеча? Проблемы тоже учтёшь?

– Да? Ну … посмотрим, второе свидание в следующей четверти, а свадьба и того позже, не к спеху. А пока мы по городу погуляем, в театр сходим. Дед, в каком городе Пушкин жил, мне ж надо задание Алисе дать, чтобы стильные виды подобрала?

– Он много где жил. В Петербурге. Подождите, девочки, – запахло подгоревшим блином, – а почему у Розанны такое же задание в школе, она же на год старше? Программа должна отличаться.

– Ты всё забыл, деда, – умная Наташа хмыкнула, отчего в носу у неё булькнуло, – Розка же на второй год осталась, мы теперь в одном классе!

Дедушка Ваня покачал головой:

– Ты же не глупая девочка вроде, Розанна, как же так?

– Пф-ф, – старшая внучка удостоила родственника объяснением, – я же не по глупости, а по принципу.

– Это какой такой принцип, чтобы на второй год оставаться?

– Я и в следующем году останусь. В школе-то лучше, чем на работе или в институте. Кормят и социализация виртуальная, а не настоящая. Учителя ко мне добры, изо всех сил тройки натягивают, боятся, что я им опять отчётность испорчу.

– Ага, виртуальная социализация, щас. Чего тогда мы тут сидим? – взмахнула руками Наташа, отчего планшет соскользнул с колен по ногам на пол, экран мигнул , и у навороченного “Пушкина” неожиданно появилась джинсовая куртка.

– В самом деле, – дед качнул головой, – блины ещё не готовы, можете идти уроки делать, я вас позову чай пить.

– Дед, ты опять не в теме, мы и так уроки делаем. У нас задание! По ИВС, по интегрэйшн. Одним словом, надо провести полчаса среди людей. Я вот зафиксировала, как мы тут сидим, общаемся, сейчас училке историю скину. Считай, ДЗ выполнила. – Наташа возвратила планшет к нормальному функционированию: подняла, удалила джинсовую куртку (полюбовалась, однако) и отправила Алисе задание.

– А Первое свидание для чего? – никак не мог сообразить старый.

– А Первое свидание – это КР, контрольная работа.

– Деда, а у тебя было свидане? – отложила планшет в сторону Анжела, очень уж интересно родственники общались.

– Было.

– Но … как? – хором удивились сёстры, а старшая оформила мысль. – Ты же жил давным-давно, когда гаджеты ещё не изобрели.

– Я не жил, я живу, – ворчливо поправил дедушка внучку.

– Но интернет хоть водился? – понадеялась Наташа, растерев пальцем ползущую из носа соплю.

– У деду динозавы водились, – со знанием дела заметила Анжела.

– Динозавров не было, задолго до меня вымерли, – дед выставил блюдо с блинами на стол, – а свидания были.

– На какой платформе?

– На живой, – вздохнул, – в живую, говорю, встречались.

– Значит, у меня непавильное свидание, – тотчас почти расплакалась Анжела.

– Для тебя правильное, детский сад-штаны на лямках – одёрнула Розанна малышку. – Расскажи, деда.

– Лоза меня булит! – всхлипнула Анжела. – Она албузел.

– Абьюзер, – автоматически поправила Наташа. – Чур, мой самый поджаренный!

– А мне со сгущёнкой! – слёзы у младшенькой мгновенно испарились.

– А я с икрой хочу, – вздохнула Розанна.

– Всем со сметаной, – резюмировал дедушка Ваня.

Дети разобрали чашки с чаем.

– Давай, деда, валяй.

– Ага, шпарь.

– Спикни, как оно водилось во времена стародавние.

Дед Ваня сел напротив, улыбнулся. В кружке с Человеком-Пауком у него заваренный иван-чай с душком беседы неспешной, доверительной. Вздохнул.

– Я Розу понимаю, она Кореей интересуется. Сам таким был, только Китаем бредил. Женя, кусай по чуть-чуть, жуй и чаем запивай. Девочки всё не съедят, не такие уж у них большие рты. Так вот. В институте изучал китайский – прелюбопытнейший язык, скажу я вам. Вы слышали? Сплошной поток, без начала и конца, нам слышится шипение и заковыристые переливы, а ведь у них строгий порядок слов в предложениях! И пятьдесят тысяч в ханзи иероглифов – это в идеале, конечно, не все их знают. Корейский проще, там алфавит, а в китайском – слова отдельные, некоторые составные …

– Деда, а про свидание? – все трое одинаково хлопнули ресницами.

– Это и есть про свидание, – набычился дед. – Я переписывался с китаянкой, познакомились в соцсети.

– По-китайски? – уточнила Наташа.

– Почти, – смутился дед. – Я ещё не идеально писал, понимал лучше, поэтому попросил общаться по-английски, якобы для чистоты освоения языка. Не перебивайте! Так вот. Её звали Кэсинь – милый рассвет, и жила она в Шанхае.

– Кэсинь и Иван … – задумчиво просмаковала имена Наташа.

Дед крякнул:

– Гм, вообще-то не Иван, – покраснел под тремя удивлёнными взглядами. – Что? Молодой был, тоже … фантазировал. Назвался Хао Жанем, могучий дух, значит. Поэтому и с английским вывернулся, чтоб не спалиться. Долго мы с ней переписывались, музыку обсуждали часто, она сетовала, что учиться негде, частные уроки дорого, музыкальных школ нет, а ей очень хотелось. Даже на концерты классики не попасть, только на китайскую оперу. Сама, говорила, учусь, уроками по интернету. Главное, её русские композиторы интересовали, особенно Рахманинов. А я-то нашу музыкалку закончил, так что в грязь лицом не ударил, умно всё объяснял, стал информацию искать, книжки читать, имидж поддерживать. Только стыдно. Сперва вроде радовался, что Хао Жанем выдать себя получилось, а потом неудобно стало, а признаться стыдился. Мы даже обсудили, что семью хотим оба. Мне-то Китай нравился, но уезжать из России я не планировал. То есть тоже загвоздка. Мне ведь Кэсинь очень понравилась, она и фотографию выслала – симпатичная китаянка. И тут – на тебе – от нашего института в Шанхай для обмена опытом с их студентами группу набирают. Я уцепился, подумал, что встретимся и объяснимся. Даже “Элегию” С. Рахманинова заново выучил, я ведь её на выпускном экзамене играл, а потом забыл. Обрадовал свою Кэсинь, что скоро буду, пригласил на свидание. Мол, как прилетим, заселимся, тогда и скажу, где встретимся. Волновался жутко, костюм приличный купил, в зеркало себя постоянно разглядывал – прыщ у меня тогда выскочил прямо на носу, очень меня этот прыщ беспокоил. А ещё – будем ли мы целоваться – впрочем, вам это рано знать. Повезли нас на следующий день по прилёту в Центр восточной музыки за городом. Чудо как красиво: озеро, горы, зелено. Вот, например, тюльпанное дерево: листики на наши кленовые похоже, а цветёт тюльпанчиками. А саговник поникающий? Растёт этакая репка, а ведь отравиться можно! Я ж его потрогал, горох тебя побери!

– Деда, а свидание?

– Свидание … Женя, тебе хватит блинов, иначе обратно полезут, тогда станешь, как я после саговника … Хорошо, давайте дальше слушать. Среди буйства природы стояло почти целиком стеклянное здание в два этажа. Всё в мраморе и рояли на этажах. Я так обрадовался! Лучше места для свидания и придумать нельзя. Так и написал Кэсинь: завтра, мол, на этом месте в полдень, у нас как раз в это время встреча со студентами-китайцами наметилась.



***

Люда со вздохом выключила трансляцию из кухни с ароматом блинов со сметаной. Её время вышло. Встала, поправив свои тёмно-русые густые волосы, вздохнула:

– А теперь что?

Ангел, светоподобный и тёплый, положил всевидящее зеркало в футляр, щёлкнул замком и сунул подмышку.

– Как что? – заметил строго. – Заниматься. У вас ещё большая терция плохо получается, да и малая не идеально.

Люда подняла измученные глаза выше, и хотя выше уже было некуда, спросила:

– Но зачем? Зачем мне всё это … теперь?

– Как зачем? – искренне удивился ангел. – Вам же “Две пьесы для фортепиано в четыре руки” Рахманинова играть с вашим мужем, когда он присоединится!

Ах, как она волновалась! Так завралась! Всего-то два года в Китае с папой-сотрудником дипломатического корпуса, ну какая из неё Кэсинь? Нос картошкой и веснушки на щеках. Послала фотографию любимой китайской актрисы. А Хао Жань ей поверил, проникся загадками русско-китайской души и её любовью к музыке. Люда ведь отучилась на родине два года в музыкалке, а в Шанхае пришлось самостоятельно осваивать дальнейшее образование, благо тоновая система языка очень помогала в развитии слуха. Но врать надоело, даже рассердилась на себя. Приехала вся такая решительная в музыкальный центр и, растеряв свой настрой при виде армии студентов, сбежала на второй этаж. А там стоял рояль посреди вестибюля. Сиял и звал, звал. Она подошла, погладила инструмент по крышке. И услышала, как с первого этажа зазвучала музыка. Нежная, мучительная, жалобная, трепетная “Элегия” Сергея Рахманинова. Это Хао Жань играл! У неё в горле задрожало, а в пальцах закололо, и она села за рояль, и тронула клавиши. Они заплакали, отозвались той же мелодией с опозданием, словно след в след за музыкой с первого этажа. Люда доигрывала, а он, размахивая букетом местных экзотических цветов, уже нёсся к ней через ступени на второй этаж, её Хао Жань, Ванечка с курносым носом и веснушками по щекам.

16. Спасенная богами

В полумраке освещённого факелами собора, яблоку было негде упасть. За закрытыми дверями начинался суд, и на доселе не виданное событие собрались все окрестные крестьяне. Тяжёлый воздух вонял сырой кожей, гарью и немытыми человеческими телами. Почтенный крючконосый судья Боккарио призвал всех к тишине, ударил молотком и суд начался. Первую опрашивали обвиняемую. Она сидела в железной клетке и была слаба от голода и побоев, применённых к ней в ходе расследования. Девушка кашляла и говорила с трудом. Зрители едва слышали её, и толпа гудела, передавая друг другу кто что разобрал. В гуле голосов утонули последние слова обвиняемой и удар молотка суди вызывавший главного свидетеля.

- Ложь! Ложь! Ложь! – громом пронеслись слова епископа, над толпой, как только он оказался на кафедре суда. Казалось, окна задрожали от его слов. Народ притих.

Наслаждаясь произведённым эффектом, Епископ дождался, пока эхо вдоволь наиграется его словами и продолжил.

- Господь свидетель мой, ибо всё, что произнесено в храме трижды, является истинной! – прогремел он. Толпа зашепталась.

Самый молодой и самый бедный епископ церкви. Он знал, как управлять простолюдинами, и отлично понимал, что будет с несчастной подсудимой после его речи.

- Не человеческой волей, но происками врага рода человеческого, эта ведьма пробралась в чертоги господни, и убила послушника не умеющего противостоять чарам её! Сколько ещё несчастных душ могла погубить она, если бы я, по воле господа, не оказался рядом?! Сколько зла сотворить?! – чернь благоговейно молчала, внимая сильному голосу поводыря святой церкви.

- Ваше святейшество, опишите произошедшее подробнее, - прогнусавил из полумрака благородный судья Боккарио.

- После вечерней молитвы, я по воле господа поднялся в башню, где застал врасплох ведьму, соблазняющую послушника. Завидев меня, она толкнула несчастного в окно и бросилась на меня. Вооружённый словом господа, я смог скрутить эту одержимую и привлекая внимание криками, спустить её вниз. Бог свидетель как сильно она сопротивлялась, пытаясь сбежать от меня!

Последние слова потухли под сводчатым потолком, когда из зала раздался голос.

- Королевский адвокат Фурич! – громко представился маленький человечек, вставший рядом с баронами. - Как, по-вашему, она оказалась в башне? – уставился на епископа лысый коротышка.

Клетка с подсудимой чуть слышно скрипнула.

Епископ не сразу разглядел, этого невзрачного типа, который даже стоя был ниже сидящих баронов, собравшихся на суд из большинства соседних волостей.

«Откуда вообще, появился этот прощелыга?», пронеслось в голове преподобного.

- По воле дьявола! – загрохотал епископ, заставив чернь перекреститься.

- Уважаемый барон Дугга утверждает, что погибший был младшим братом обвиняемой. Возможно ли, что это он привёл её в башню? – неугомонный коротышка жестом махнул в сторону баронов, не поклонившись.

«Барон Дугга! Вечный враг церкви. – подумал епископ. - Кто же ещё? Наверняка это он притащил этого прощелыгу. Никогда на судах в нашей провинции не бывало королевских адвокатов».

Барона Дуггу любили и боялись все. Чернь любила за то, что он был щедр и не наказывал просто так. Аристократы любили за то, что он мог сказать – нет, даже королю. Боялись же его за то, что по взмаху его изуродованной в бою, четырёхпалой руки, под флагами его собиралось до пятидесяти тяжёлых рыцарей с оруженосцами, пару сотен лучников, и несколько тяжёлых осадных машин. Всё это бравое войско шло за бароном с такой залихватской смелостью, что выиграло уже не одну войну. С такой силой считался даже король.

- Барон Дугга безусловно прав, - сменил епископ тон с наставительного на уважительный. – Но каждый здесь знает, - снова возвысил он голос. – Что нет такого греха, на который не способны слуги дьявола! Грех инцеста не чужд ведьмам, и это лишь подтверждает слова мои, - в толпе снова зашептались, вспоминая слова молитв.

«Как Дугга так быстро обернулся с адвокатом, - думал про себя епископ. – Ведь ещё вчера его видели уезжающего к красному хребту, а до королевского двора два дня пути в другую сторону».

Погибший служка был писарем епископа. Отлично обученный родителями, мальчик происходил из древнего благородного, но обнищавшего рода. Он остался в церкви после того, как его родители погибли, а старший брат отправился на службу короля. Только сестра и пара преданных слуг остались в развалинах имения, влача нищенское существование.

- У суда нет оснований не доверять вашим словам епископ, - прогнусавил судья.

- Ваша честь, - снова подал голос адвокат. Ловко соскочив с помоста баронов, он подошёл к судье. – Согласно «Уставу благородных семейств, короля и его свиты», аристократы древних родов не могут быть одержимы дьяволом и служа королю служат только господу, - прошептал адвокат.

Судья жестом подозвал епископа.

- Епископ, - будто извиняясь начал судья. - Вновь открывшиеся обстоятельства… а, кхе-кхе… Свидетельствуют против ваших слов, - судья переводил неуверенный взгляд с адвоката на епископа. – Но зная, что только вы можете определить одержимого… - он многозначительно замолчал, ожидая ответа.

- Нищета рода Разбудугов, говорит нам именно о том, что они отвернулись от служения королю, и отдались в руки дьявола, - уверенно смотрел епископ на судью. – Все знают, что их род поддерживал вдовствующую королеву и противился власти регента его величества.

Судья вопросительно уставился на адвоката.

- Но не был исключён из свит его величества, - быстро отреагировал коротыш.

- Не первый раз святая церковь выявляет богомерзких отступников в свитах, - был непоколебим епископ.

- Без решения святого синода Ирукана? – вскинул бровь адвокат.

- Сбор синода, я уверен, подтвердит мои выводы. Содержать же ведьму до синодального сбора, должны в темнице церкви под моим неусыпным надзором, - епископ свысока посмотрел на притихшего судью.

Адвокат, не теряя не секунды проворно метнулся к барону Дугги и указывая ему на судью, что-то шептал.

- Итак! – возвысил голос судья. – Мы принимаем решение оставить ведьму под наблюдением…

Барон Дугга поднял руку и встал. Шрамы крест на крест изуродовавшие его лицо блеснули в тусклом свете, когда барон осмотрел собравшихся.

- Если мы признаём в ней ведьму, то её должен забрать я, - прохрипел барон. – Все знают, что мой верный аббат Шип лучший в деле изгнания бесов, - барон выпятил свои крепкие зубы, в подобии улыбки и снова обвёл всех взглядом. В ответ на его слова в толпе раздались смешки, - Точно, точно, – ухмылялись крестьяне. – Отправить ведьму подальше… Пусть Дугга забирает её, - пронеслось по толпе.

– Шип своё дело знает, - шептались бароны.

- Он без труда вырвет несчастную из лап дьявола и освободит её заблудшую душу, - продолжал скалится Дугга. Народ весело поддакивал, в толпе кивали, раздались смешки, а самые отчаянные и вовсе в голос кричали, - «Отдать её Шипу!» Собравшиеся оживились, ожидая зрелищной расправы над несчастной. Гул голосов снова захватил собор.

Клетка подсудимой снова тихо скрипнула, но заметил это только епископ, украдкой оглянувшийся на подсудимую.

Судья Боккарио, заёрзал на стуле. Боясь повернуться к епископу, он медлил принимать решение, в надежде, что епископ сделает что-нибудь, и ему не придётся нарушать обещание, авансом выданное святой церкви.

Епископ вернулся на трибуну. Глаза его горели гневом и ненавистью к барону, его аббату, адвокату и особенно к толпе презренных простолюдинов. Он с таким трудом собирал их. Унижался перед монахами, говорил со слугами, даже раздавал милостыню у собора, в надежде, что уж их то он сможет легко перетянуть на свою сторону. И вдруг, появился этот звероподобный Дугга, со своим невесть откуда взявшимся адвокатом и это отребье уже скалит зубы, ожидая как чудовище Шип, будет рвать столь прекрасное создание, графиню Мари Разбудуг.

В ту роковую ночь, епископ, случайно наткнувшийся в башне на юную графиню, был очарован её красотой настолько, что совсем забыл, что шёл за её братом. Сжираемый похотью к аристократическому телу, он шёл за юным графом в надежде, что сможет, как всегда, воспользоваться своей властью подчинив себе очередного несчастного, прибившегося к церкви, но только в этот раз аристократа. Представителя знати, в которую он никогда не попадёт и которая всегда снисходила к нему, будто делая одолжение. С такими мыслями и похотью о поднимался за мальчишкой. Словно ангел вставший на пути грешного блуда возникла перед ним графиня. Что случилось, когда он увидел её не понял и он сам. Бледность почти светящейся кожи юной Мари, огромные глаза ярче весеннего неба и волосы цвета спелой ржи в летний полдень, затмили в прожжённом ненавистью сердце епископа желание унижать и подчинять. Словно из тёмной башни поздней промозглой осени он вышел на летнее солнце, приласкавшее его своими лучами.

Юный граф бросился на защиту своей сестры, которую тайно приютил в башне и делил свой и без того скудный рацион. Силы были не равны, и епископ едва отпихнувший тощенькое тело, не рассчитав силы выпихнул его вниз. Увидев, как брат упал в окно девушка закричала, забыв о тайне своего присутствия и была схвачена епископом, и подоспевшими монахами.

Епископ властно взглянул на толпу, заставив замолчать даже баронов. Он не хотел отдавать её. Слишком много он страдал до встречи с этим ангелом, слишком мало оставалось у него светлого без неё.

- Барон Дугга давний друг святой церкви, - громогласно провозгласил он. – Каждый знает какие щедрые дары приносит он, да не оскудеет во веки его земля! И в деле спасения душ праведных он преуспел не меньше, чем в боях за его величество! Не пора ли и нам, - обвёл он рукой собор. – Ответить благодарностью на труды его? – взял епископ паузу, чтобы услышать выкрики поддержки. - Нет чести благородному барону, возиться с грязной ведьмой. Тем более, всякий совершившей грех обители божьей, должен до суда оставаться в стенах дома господня! – повысив голос на последних словах, он заставил своды потолка подержать его глубокий голос, вновь заставив чернь креститься в благоговейном трепете.

В тишине, воцарившейся в соборе, было слышно, как шумит ветер за окнами и вздыхает в клетке обвиняемая. Она обхватила свои тонкие колени руками, кутаясь в остатки лохмотьев и едва заметно раскачивалась, что-то тягуче выдыхая.

Ожидая удара молотка судьи, зрители начали тихие разговоры.

- Вина её ещё не доказана, - безразлично, но чётко вдруг заявил адвокат.

Эффект от этих слов был, неоднозначным. Впервые в истории всего города, кто-то посмел возразить его преосвященству, это было не слыхано. Крестьяне, понявшие, что сожжения не будет начали уже почёсываться и смотреть в сторону двери. Бароны, ожидавшие того же, но с надеждой на выгоду, громко вздыхали. Все вдруг затихли, посмотрели на адвоката, державшегося непринуждённо и почти весело, и как по команде перевели взгляд на епископа.

- Если нет среди нас согласия, - тише обычного, будто в порядке вещей ему слышать возражения, начал епископ. - Пусть король решает участь ведьмы, - старался показать безразличие он, хотя сердце его отплясывало дикую джигу. - Взять на себя доставку обвиняемой во дворец его величества на суд святого синода, может только святая церковь.

- Правильно! – раздалось несколько криков в толпе. – Пусть решает король, - поддерживали епископа наёмные крикуны.

- До отправки на суд святого синода, ведьма будет прибывать под присмотром святой церкви! – громко объявил он и многозначительно посмотрел на судью, тот мгновенно поднял молоток, готовый объявить решение суда.

Однако, барон Дугга снова поднял руку.

Судья остановил молоток на полпути и замер, сжавшись от раздражения. Дело, которое было решено ещё вчера неожиданно стало самым трудным во всей его практике.

С одной стороны, великолепный епископ, статностью и благочестием своим, покоривший всех в округе. Поговаривали, что сам король звал его читать псалмы в домашний храм их величеств. Одного письма его преосвященства в столицу хватит, чтобы судья остался без мантии и жалования. А уж если епископ решит объявить его еретиком, тогда благородный Боккарио, может и вовсе кончить монахом, отдав всё за подтверждение преданности церкви. С другой – монструозный барон Дугга, которого не зовут ко двору короля, даже на общественные балы. Не было бы нужды опасаться этого урода, если бы не его бравые дружинники. Эти парни готовы пойти в ад, за своего барона, и лихо оттяпают башку любому не потрафившему их господину. По его недовольному взгляду они камня на камне не оставят от его маленькой усадьбы и уж потом ему будет всё равно пожурит ли Дуггу король или нет. «А если барон прикажет!?», пронеслось в голове почтенного судьи и он вздрогнул от ужаса.

Как бы не боялся барона судья, главным виновником происходящего он назначил королевского адвоката, так внезапно появившегося в городе. Понятно, что имение Разбудугов отправится тому, у кого останется графиня, поэтому епископ и держится за неё. Но Дугга, не дурак, конечно, но в земельных тяжбах до этого никогда замечен не был. Только появившейся не откуда Фурич, мог надоумить барона ввязаться в это дело, но как он узнал? Объявлено о суде было три дня назад, до королевского дворца два дня пути, плюс обратно. Каким образом адвокат попал на суд, оставалось загадкой. Неужели он прибыл к барону, славившемуся покровителем разных книгочеев и прочих колдунов, с личным визитом или барон вызвал его для философско-еретических бесед, коими говорят, славен был его дом.

Тем временем адвокат нашептал что-то Дугге и тот начал.

- Графиня Мария фон Разбудуг, - хрипел он. – Является частью старого знатного рода Раздугов. Разделившегося на два наших рода. Являясь моей правнучатой племянницей, она должна быть наказана в своей семье.

– Согласно уставу благородных семейств, короля и его свиты! - подытожил адвокат.

Епископ, стоявший на кафедре, побледнел. Его надежды рухнули и он едва устоял на ногах, до боли вцепившись в кафедру. Трусоватый судья точно не примет его сторону, барнам безразлично, если нечего взять, а чернь уже запуталась и разевала рты, то ли зевая, то ли поддерживая Дуггу. Всё было кончено, слишком быстро, чтобы он понял, где его обошли и епископ молчал.

Разумно решив, что без мантии жить лучше, чем без головы, судья не глядя на епископа, выдержал паузу, и как только разобрал в поднимавшихся разговорах одобрительное ворчание со скамьи баронов, мгновенно ударил молотком и объявил решение отдать подсудимую Дугге.

Крестьяне спешно засобирались и встав с пола ожидали, когда выйдут бароны. Двери открылись и гул голосов таял на тёмных улицах притихшего городка. В каменное чрево собора хлынул свежий воздух. Влажный и холодный, он освежал и напоминал Егору землю, покинутую им уже больше двенадцати лет назад. Эта маленькая победа, как и сотни других держала его на краю пропасти отчаяния, не давая бросить всё наработанное ими на пути помощи этой только-только появляющейся цивилизации.

17. Сережки с рубинами




Клара Моисеевна была поистине грандиозной женщиной. Она обладала черными волосами, до самой старости вившимися жесткими кольцами, грузной фигурой, большим чувственным ртом и зубами желтого металла, которые охотно обнажала в улыбке. Впрочем, улыбалась она редко. А еще она владела золотыми серьгами «с рубинами»: массивная, изогнутая в виде ручки чайной чашки дужка и тяжелые крупные красные камни. Ничего лишнего – дорого и богато. Чистая роскошь в представлении бабы Клары.


- Вот исполнится тебе, Светлана, 18 лет – подарю я тебе свои сережки, - говорила бабушка, отодвигая волосы, и рубины в мочке слегка посверкивали в свете люстры. Я, за малолетством, плохо понимала ценность украшения, но по голосу чувствовала, что мне обещается что-то поистине большое и важное.


Преисполненная гордости, я побежала хвастаться матери, но она только рассмеялась.
- Знаешь, Клара Моисеевна обещала эти сережки мне в качестве подарка на свадьбу, потом на рождение внучки, то есть тебя. Так и не подарила. Думаю, и с тобой то же будет.


Я ничуть не расстроилась: не подарит – значит, обойдусь. Подумаешь, какие-то сережки! Не очень-то и хотелось. Вот если б она отдала мне пуговицу от халата… хотя бы одну… темно-перламутровую, квадратную – это было бы да. Но не отдаст ведь: раз про сережки обманывает, значит, на пуговицу точно нечего надеяться. Я тайком залезла в шкаф и срезала пуговицу, немного испортив ткань. Зажав добычу в кулак, осторожно спрятала ее в глубину внутреннего кармана куртки, где благополучно забыла на целый год.



Обнаружив, почувствовала легкий укол совести и твердо решила, что, когда в следующий раз буду у бабы Клары в гостях, обязательно пришью пуговицу обратно. Но больше я у нее не была – мои родители развелись. Я и отца-то теперь редко видела, а что говорить о его матери, жившей в другом городе. Отец вскоре тоже уехал, и я осталась с матерью-разведенкой в семейной общаге. Не могу сказать, что сильно страдала по этому поводу. Но иногда, разбирая свои нехитрые девчоночьи драгоценности и обнаруживая там украденную пуговицу, вспоминала и позорные обстоятельства ее приобретения, и навсегда потерянного отца, и обещанные сережки, которые - мне теперь стало точно ясно – определенно не получу… Я сжимала уже поблекший кусочек пластика в кулачке и с какой-то веселой злостью думала, что ходить теперь бабе Кларе в испорченном халате. И она – ха-ха-ха – никогда не узнает, где теперь ее пуговица.


Между тем, жизнь шла своим чередом. Я росла не лучше и не хуже остальных советских детей: у меня были друзья, мама, школа, постоянно меняющиеся кружки и членство в Совете дружины. Раз-два в год приезжал отец, гулял со мной, водил в кино или в кафетерий, дарил какие-то подарки. Я знала, что приезжает он не ко мне - родители и сестры его второй жены жили в нашем городе, он отвозил новой родне пасынка на каникулы или просто навещал ее.



Мне не было обидно, но и радости от приездов отца я не испытывала. Я относилась ко всему довольно-таки равнодушно. Наверное, детская психика так защищалась, а может, я сама по себе такая – малоэмоциональная и бесчувственная. Даже пуговица куда-то потерялась, а я не искала ее. Забыла. Так все и шло – обыденно, но, в общем, неплохо.


Один раз, когда мне было лет двенадцать, приезжала сама баба Клара. Надо сказать, что она была долго и счастливо замужем, но не за родным отцом моего отца: тот исчез куда-то, только узнав о беременности. Моего отца воспитывал отчим – тихий мужчина, намного старше своей супруги. Они познакомились в тюрьме, где оба отбывали небольшой срок за какое-то преступление типа растраты – в СССР с этим строго было. Он не мог иметь детей и все свои отцовские чувства отдал ребенку жены. Отец был безумно благодарен отчиму и назвал в честь него своего сына – единственного и любимого ребенка от второго брака. А для меня деда Вова остался молчаливой седой тенью, которая постоянно улыбалась и кивала. Было ясно, что он очень любит свою шумную и резкую в движениях супругу. Называл он ее Кларочкой и часто держал за пухлую руку, не отводя обожающего взгляда. И вот, бесплодный и почти бесплотный, деда Вова заболел.


Клара Моисеевна со своим практическим складом ума верно решила, что мужу осталось немного, и поехала навещать всю родню – а то потом когда еще придется. Доехала и до здешних родственников, включая меня. Она вошла в комнату общежития, заняв собой весь дверной проем, громогласно поприветствовала маму, крикнула мне: «Иди сюда, любимая внучка, смотри, что я тебе привезла» и пафосно протянула банку сгущенки.
Мы пошли в какое-то кафе, где взяли кофе с молоком и нехитрые пироженки – а других советская кондитерская промышленность для простых смертных и не производила. Я рассеянно смотрела в окно и категорически не понимала, о чем говорить с этой большой чужой женщиной… И зачем-то произнесла:
- Знаешь, бабушка, когда я пью что-то горячее, у меня в животе становится тепло.






Я понимала, что это полная дурь, а не разговор, но надо же было заполнить чем-то эту бесконечную паузу. Заполнение удалось: баба Клара вскинула руки, перекинувшись через стол, прижала меня к безразмерной груди и возопила:
- Бедное дитя, тебе так редко дают попить теплого!!




А потом зашептала:

- Ну ничего-ничего, выйдешь замуж – я тебе подарю свои сережки с рубинами.


- Это я отрезала пуговицу от твоего красного халата, - буркнула я себе под нос.


- Что ты сказала? – наклонилась ко мне бабушка.


- Я украла у тебя пуговицу, - еще тише пробормотала я.


- У тебя на халате оторвана пуговица? – снова возопила баба Клара, - О бедное, заброшенное дитя! В следующий раз я привезу тебе новый халат!


- Не нужно мне халата. У меня своих сто штук! - сказала я с неожиданной для себя самой резкостью.


Баба Клара поджала губы. И мы пошли домой.
Больше мы не виделись ни разу, не считая моего короткого визита, когда я, уже студенткой, приезжала к отцу в Омск. Это был сумбурный и непонятный прием. Кроме меня, у отца гостила малоизвестная всем, включая самого отца, пожилая родственница со своим юным сыном. И вот всей толпой – я, мой тогдашний бойфренд, родственница, ее сын, отец, его жена, его пасынок – приехали в гости. Прошли в комнату, где минут двадцать слушали рассказы бабы Клары о здоровье, а потом ушли. Я не поняла, зачем и кому это было нужно. Видимо, зачем-то и кому-то.


Да, с того посещения кафе баба Клара мне сережек не обещала. Но, как я знаю, она посулила их первой жене своего неродного внука: сначала на свадьбу, потом на рождение внучки; также жене своего родного внука, сватье и еще кому-то. Неразменный рубль как он есть.


Зато отец периодически напоминал про рубины. Помню, мне было лет шестнадцать, я вела активную неформальную жизнь, ходила в драных джинсах и обвешанная «фенечками». Ни сережки, ни другие «правильные» украшения меня не интересовали. Если бы мне предложили коробку бисера – я была бы счастлива. Более того, у меня к тому времени (и по сей день так) сформировалось стойкое отвращение к дыркам на теле. На других людях нормально, а сама – ни-ни. И вот приезжает отец и, среди прочего, вопрошает меня, почему же я до сих пор не проколола уши – мол, баба Клара обещала подарить мне свои сережки с рубином и даже (шепотом) отписать квартиру. Я ничего не ответила, только соврала, что уроки начинаются на час раньше, чем на самом деле. Он проводил меня до школы, я сдавленно попрощалась, после чего закрылась в кабинке школьного туалета и долго, кусая руку, чтобы не было слышно, рыдала навзрыд. Я понимала, что не получу ни сережек, ни, тем более, квартиры, но дело было не в этом. Меня выворачивало от всей этой фальши, от ложных обещаний, от каких-то непонятных заверений, что папа любит меня даже больше, чем всех других детей, от необходимости поддерживать отношения, которые исчерпали себя более десяти лет назад, когда в паспортах моих родителей была поставлена печать о разводе. «Зачем? Ну зачем??» - вопрошала я стенки кабинки и беленый потолок. Это был первый и единственный раз, когда я плакала из-за расставания родителей.



Я окончила школу – с тройками, потом вуз – с красным дипломом и поступила в аспирантуру. Со слов отца я знала, что деда Вова умер – не тогда, когда баба Клара ездила с визитами, а гораздо позже. Его супруга долго вдовствовать не стала и сошлась с каким-то ушлым дедком «еврейской национальности». Ей было 72 года, ему – около того. Мой отец после смерти отчима нашел своего биологического родителя и пару раз ездил к нему в гости. Рассказывая об этом, он говорил о зове крови, генах и испытующе смотрел на меня. Я сделала вид, что не понимаю, к чему он.


Со своим новым мужем Клара Моисеевна прожила три года, а потом умерла во сне – тихо и внезапно. Это было так неожиданно, что отец и мачеха заподозревали криминал, кивая на ее сожителя. Но расследовать ничего не стали – то ли они сами не захотели, то ли в милиции отказали.
Причастен ли дедок к смерти бабы Клары – неизвестно, но проблемы с ним были: никак не хотел выезжать из квартиры, а когда его, все же, выставили, обнаружили пропажу каких-то ценных вещей. В том числе и сережек с рубином. Или мне так сказали… я не знаю, мне все равно.


Разумеется, ни рубля от продажи квартиры мне не досталось, но я, видит Бог, не ждала и не претендовала. А ведь эту квартиру родители отца подарили на свадьбу моих родителей. Тогда нельзя была оформить недвижимость в собственность, поэтому договоренность осталась на словах, но после развода вышло все иначе: жилплощадь была безвозвратно потеряна для нас.



Да и ладно. Хотя нет, не ладно. Воротило не от неполученных благ, а от лжи. Я не верила ни единым посулам ни отца, ни бабушки, но, словно бы оправдываясь, он продолжал генерировать их… Папа, зачем?


Мне до сих пор непонятно и неловко за то, что произошло после похорон, на которые меня не позвали: отец и мачеха предложили мне «поехать в Омск и забрать все, что нравится». Не знаю, почему, но я это сделала. Мне не нужны были эти старые неполнокомлектные сервизы, пусть даже из «настоящего фарфора», и еще какая-то мелочь, но не хотелось обижать отца отказом. Сейчас бы отказалась, а тогда почему-то не смогла. Я жила там у папиного двоюродного брата дяди Бори, который клятвенно обещал, что продаст холодильник и шубу и вышлет деньги мне… Даже адрес взял. Но я уже не верила в подобные обещания от папиной родни и даже не смеялась по их поводу.



Я сидела в пропахшей пылью и старостью квартире, заворачивала в многочисленные и тоже пыльные газеты «очень дорогие» старые чашки и блюдца, складывала это добро в коробки… Было тошно от самой себя, от ситуации, как-то пусто и одиноко. Меня словно разрывало от противоречивых чувств, и я вышла проветриться. Покурить. Я не курила никогда, а тут захотелось. Купив пачку тонких и очень дамских по виду вонючих палочек, я поняла, что забыла зажигалку или что там полагается. Снова развернулась в сторону киоска и заметила курящего молодого человека, стоявшего совсем близко…



- Молодой человек, можно прикурить?



Я тыкалась своей сигаретой в его, как слепой котенок в сосок кошки-матери, но ничего не получалось. Сначала мой визави удивленно наблюдал за моими попытками, потом коротко рассмеялся – «давай я».



- Спасибо! Я, в общем-то, не курю…

- Да я понял, - он улыбнулся, - что-то случилось?

- Ничего, жизнь случилась

- Ну это нормально. Расскажешь?

- Нечего. Но я попробую.

- Давай по кофе?



Мы шли, взявшись за руки - как будто были знакомы сто лет, как любовники, встретившиеся после долгой разлуки. Или мне так казалось: я отчаянно желала, чтобы рядом был кто-то живой, а не мертвая бабушка, мертвая посуда, завернутая в газеты, в которых писалось о давно прошедших событиях и людях, которые, возможно, тоже уже мертвы.



А это был живой человек, который – или мне так хотелось думать – заинтересовался мной.



Мы трахались среди коробок и газет на том диване, где во сне умерла моя бабушка, на нем же если пиццу, запивали мартини и снова предавались плотским утехам. Злой абсурд, какой-то отчаянный цинизм, принесший мне странное и больное облегчение – укол морфия умирающему. Просто чтобы не было так больно.



А еще я вернула пуговицу. Я и не думала ее искать - давно забыла о своем детском проступке. Но, незадолго перед поездкой, делая генералку в кладовке, нашла коробку, где, среди прочего детского барахла, лежала злосчастная пуговица. Я, уже купившая билет на поезд в Омск, решила, что это знак, взяла пуговицу с собой и, войдя в бабушкину квартиру, незаметно засунула свое детское сокровище в какой-то шкаф. Пуговица вернулась в дом хозяйки. Больше никто никому ничего не должен. Никто ни в чем не виноват. Так получилось.

18. Вне зоны доступа

Воскресенье.

Тук-тук-тук!

Раздался громкий стук в дверь.

Звонкий голос матери разбудил молодого студента.

— Максим, дорогой! Просыпайся! Уже десять часов. Сходи, пожалуйста, в пекарню за хлебом! Две буханки, «Деревенского», не забудь!

Максим с трудом отлепил лицо от подушки.

Его взгляд упал на тумбочку. Рядом с учебником по аэродинамике лежал его любимый неодимовый магнит. Подарок на день рождения. Аккуратный серебристый цилиндр, с виду небольшой, а сцепление — сто двадцать килограммов. Для "Фонтанки" — самое то.

— Ладно, ладно, уже иду! Только зубы почищу… — буркнул он, натягивая штаны.

Воздух у реки был прохладный и влажный.

Дойдя до моста, Максим замедлил шаг. Огляделся вокруг, народу немного.

Стянув рюкзак, он достал магнит и подумал: «Ну, один разочек.… Но, мама же ждёт хлеб. Но ведь это по пути. Времени достаточно».

Присел на корточки. Привязал магнит к длинной верёвке, украденной из отцовского гаража, и закинул свою «удочку» в зеленоватую воду.

Бульк…

Магнит с глухим звуком исчез в глубине.

Максим стал методично водить им по дну. Первые минуты — ничего, кроме привычного чувства лёгкой глупости.

Вдруг, резкий рывок. Сцепка.

Сердце от неожиданности ёкнуло. Он начал осторожно тянуть, чувствуя солидный вес. Из воды показалось что-то тёмное, обросшее тиной. Вытащил, но не так легко.

Максим отцепил находку.

Это был старый, «допотопный» мобильный телефон Самсунг, некогда «слайдер», теперь же — грязная коробочка, запутавшаяся в тине, с металлическим мусором. Под тиной были три монетки, намертво прилипшие к магниту.

— Непонятнейший телефон, — философски проговорил он вслух, счищая ил. — Полно их тут. А вот это что?

Одна из монеток, промытая в луже у бордюра, заиграла на свету. Серебряная. Круглая монета, с вензелем… Он присмотрелся. Пятнадцать копеек. Год не видно, но профиль.… Да это же она, Екатерина!

Лёгкий трепет, странный диалог сквозь века — его пальцы, её профиль. Остальные две монеты оказались совсем ржавыми, не интересными.

Пекарня на Караванной улице встретила его запахом, от которого сводило скулы.

Он купил две ещё тёплые, хрустящие буханки, бережно завернув в бумагу, сунул их в рюкзак. А телефон и монеты положил в полиэтиленовый пакет.

Обратно домой, Максим решил бежать.

— Получай, мам, твой «Деревенский», прямо из печи, — торжественно вручил он хлеб, едва переступив порог квартиры.

— Сынок, спасибо! Почему так долго, неужели очередь?! Садись, завтракать, всё на столе уже остыло!

— Я потом, — отозвался Максим и скрылся в своей комнате, щёлкнув замком.

Тишина.

Он разложил «улов» на альбомном листе. Телефон отнёс в ванную, аккуратно разобрал и положил на батарею, предварительно вынув аккумулятор.

Плата почернела от воды, но выглядела целой. «А вдруг?» — мелькнула безумная надежда.

Но главное было у него на ладони — серебряная монета тысяча семьсот восемьдесят четвёртого года. Екатерина II смотрела в сторону, величественная и спокойная.

Он включил настольную лампу и поворачивал монету, разглядывая.

— Сколько всего она видела? Пушкин, наверное, мог её потрогать. А может кто-то из дворца загадал желание? Но всё равно! Теперь она у меня, у искателя сокровищ!

Молодой студент положил монету на учебник и сел, подперев голову рукой. За окном шумела набережная, машины неслись, жизнь шла своим чередом. Потихоньку в голове появился её образ, девушки его мечты.

***

Каждое утро с понедельника по пятницу ритуал повторялся.

Ровно в десять минут девятого дверь парадной с тихим скрипом открывалась, и на улицу выходила Лена Емельянова.

Максим, уже пять минут топтавшийся у подъезда с книгой, делал вид, что только что вышел.

Он бросал на неё взгляд украдкой: рыжеватые волосы, собранные в небрежный хвост, знакомый силуэт в простой куртке, пятнышки веснушек на носу, заметные даже с десяти метров.

Его маршрут был выверен. Он шёл позади, соблюдая идеальную дистанцию — достаточно далеко, чтобы не смущать, и достаточно близко, чтобы видеть, как она поправляет рюкзак.

Он знал все её мелкие привычки: как она на ходу застёгивала пуговицу на рукаве, как обходила треснутую плитку у аптеки, как на секунду останавливалась на мосту, глядя на воду.

На повороте к колледжу, она исчезала из вида, и только тогда Максим, сделав глубокий вдох, ускорял шаг и заходил в здание. Так было весь осенний семестр.

Переломный момент наступил в серый четверг, когда с "Невы" дул колючий ветер.

По расписанию, Лена, выйдя из парадной, случайно уронила ключи в дождевой сток. Она беспомощно замертво стояла, глядя на чугунные прутья.

Максим, не думая, подошёл.

— Позвольте помочь, — пробормотал он, доставая из кармана связку ключей с брелоком-отвёрткой.

Он присел, прицелился, подцепил её ключи и с уверенностью их вытащил.

— Вот, — он протянул их Лене, избегая смотреть ей в глаза.

— Спасибо, — её голос прозвучал тихо и тепло. — Я Лена.

— Максим, — выдавил он из себя.

— Я знаю, — улыбнулась она. — Мы же на параллельных потоках. Вижу тебя в коридорах. И… по утрам.

Максим почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— А что по утрам? — спросил он, уже ненавидя себя за эту тупость.

— А то, что ты за мной ходишь, — сказала она просто, без упрёка. — Как тигр за добычей. Только тигр, наверное, смелее. Хочешь, пойдём сегодня вместе? А то я уже всю плитку на "Фонтанке" изучила, пока ты там, сзади, выверяешь дистанцию.

Они пошли не просто вместе — они пошли рядом. Дистанция сократилась до сантиметров.

— Ты на аэродинамике, да? — спросила Лена.

— Да, — кивнул Максим. Он был удивлён.

— А ты?

— Я на проектировании интерьеров. Мне кажется, там меньше формул.

— Зато у вас, надо разбираться в стилях. Я вот, наверное, барокко от рококо не отличу.

— А я подъёмную силу от лобового сопротивления, — рассмеялась она. — Так что мы в расчёте.

Они говорили обо всём на свете: о скучных преподавателях, о вкусе пирожков в столовой, о том, как странно, что они живут в одной парадной и ни разу не столкнулись в лифте.

Оказалось, Лена любит старые чёрно-белые фильмы, и терпеть не может бананы.

Максим признался, что мечтает спроектировать самолёт, а в свободное время занимается поиском сокровищ с помощью поискового набора. А по средам собирает модели кораблей в бутылках.

— Это же невозможно! — воскликнула Лена.

— Возможно, — серьёзно сказал Максим. — Нужно терпение.

На крыльце колледжа они замолчали.

— Может, завтра увидимся? — спросил Максим.

— Хорошо, — кивнула Лена.

— Тогда как обычно, в то же время!

На следующий день он ждал её у двери, и они пошли, шаг в шаг.

Разговор завязался сам собой, легко. Так началось их постепенное сближение.

Оно не было стремительным. Это были совместные дороги туда и обратно, чашка чая в кафе после пары, первая прогулка не по маршруту «дом-колледж», а просто вдоль реки, уже вечером, когда зажигались фонари.

Однажды, проходя мимо их дома, Лена сказала:

— Знаешь, а я раньше думала, что ты какой-то странный. Раз ты боишься подойти.

— Боялся, — честно признался Максим. — Боялся всё испортить одним неловким словом.

— Испортил бы? — она посмотрела на него, и в её глазах играл свет от далёких уличных огней.

— Наверное, нет, — улыбнулся он впервые за весь разговор так свободно. — Потому что ты — ты…

— Хочешь чаю? — неожиданно спросила она. — Мама как раз пирог испекла.

Его сердце совершило немыслимый кувырок где-то в районе горла. Чай. С мамой. Это было уже слишком серьёзно.

Мария Олеговна, Ленина мама, оказалась женщиной с мягким взглядом.

Кухня пахла яблоками и корицей.

Вдруг, Мария Олеговна спросила:

— Лена говорит, ты кладоискатель подводный? Что-нибудь интересное находил?

— Немного, — смутился Максим.
Он вытащил из рюкзака небольшую коробочку, где хранил самые интересные находки: пару старых ключей, советские монеты и ту самую монету Екатерины. Лена с мамой разглядывали их с любопытством. Затем, будто спохватившись, он добавил:

— А, ещё вот! Телефон один раз вытащил. Старый, «слайдер». «Самсунг», кажется.

Он поковырялся в рюкзаке и достал аккуратно собранный и уже высушенный телефон.
Воцарилась тишина.

Лицо Марии Олеговны стало совершенно бесстрастным, будто каменным.

Она медленно протянула руку, взяла телефон, и стала его рассматривать.

— Это… Самсунг D800, — сказала она почти беззвучно.

Лена и Максим переглянулись.

— Мама? — тихо спросила Лена.

Мария Олеговна не отвечала, держа в руках телефон, она была мыслями в прошлом. Она вспомнила, как появился этот телефон. Целых две зарплаты.

— Он… утонул, — она начала медленно говорить. — Этот телефон… Его утопил молодой человек. Вероятно, телефон выпал из его рук. Мы договаривались встретиться, он нашёл мой телефон по дороге в толпе… Столько лет прошло…

— Молодого человека? — осторожно спросила Лена.

— Максима, — сказала Мария Олеговна, и имя звонко прозвучало в комнате. — Его тоже звали Максим. Я его даже не знаю.… Позже, он дозвонился на радио, на мою программу, передать сообщение Маше. То есть, мне. Тогда мы решили поужинать в ресторане на "Грибоедова".

Она замолчала, закрывая глаза. Потом продолжила, голос стал более чётким, но от этого ещё более пронзительным.

— Я опоздала. Сильно опоздала. На два часа. Прибежала, уже начинался дождь. Меня проводили за свободный столик. На нём лежал зонтик и записка. Клочок бумаги, с надписью: «Не судьба».

И всё. Ни его, ни телефона… Ничего больше. Я так и не узнала, почему он написал это. Была ли это обида на моё опоздание или… что-то ещё. Прошло двадцать лет назад.

Лена протянула руку и взяла телефон из рук матери. — Мама, я… я не знала.

— Я и сама почти забыла, — сказала Мария Олеговна.

В этот момент в прихожей щёлкнул замок, открылась дверь, и зашёл мужчина в аккуратном пиджаке и галстуке.

Он был петербуржец в третьем поколении, в его осанке читалась привычная сдержанная уверенность.

— Папа, привет! Максим, познакомься, Константин Николаевич, мой отец, — быстро сказала Лена, как будто возвращая всех к настоящему моменту.

Константин Николаевич оценил ситуацию одним взглядом: жена, держащаяся за край стола, дочь с каким-то предметом в руках, молодой человек, явно чувствующий себя не в своей тарелке.

Он не задавал вопросов. Просто положил портфель и сказал:

— Чай, вижу, ещё греется. А пирог, Маша, ты, как всегда, превзошла себя. Его запах слышен на первом этаже…

Мария Олеговна глубоко вздохнула, и с усилием, вернувшись в реальность, сказала:

— Здравствуй, Костя! Проходи скорее, я положу тебе самый большой кусок! У нас гости!

Константин Николаевич, улавливая обстановку, протянул руку:

— Будем знакомы!

— Максим — сказал молодой человек, протянул руку и выпрямился в спине.

— Наверное, я пойду — предложил студент, чувствуя неловкость. Он тихо собрал свои находки в коробку.

— Завтра на том же месте, — шепнула Лена.

— Договорились — кивнул он. — А, телефон оставляю вам, как владельцам — улыбнулся и побежал по лестнице вниз.

***

Мария Олеговна шла по малому проспекту любимого Василеостровского острова, застёгивая на ходу пиджак.

Утро было серое, она спешила на работу. В десять часов, начало эфира на радио, опаздывать нельзя.

И почему-то именно та двухнедельная находка, этот кусочек вещицы, забытой жизни, заставил память сдать назад. Не на год, не на пять — на целых двадцать.

Она почти физически ощутила вкус той шавермы, жирной и обжигающе горячей, которую они с Леркой уплетали за обе щёки в перерывах между эфирами. Тогда они были две юные дурочки, ведущие дневной эфир про всякую чертовщину.

Они зачитывали в эфир письма слушателей, истории про полтергейстов и призраков в хрущёвках, а потом, до хрипоты смеялись в студии над очередным «маньяком», дозвонившимся и бубнившим про энергетических вампиров.

Теперь Маша вещала бизнес обзоры. Её голос, поставленный и холодноватый, комментировал курсы валют, слияния компаний и прогнозы аналитиков.

Очки, строгий взгляд. От той Маши, жующей шаверму и верящей в каждую вторую историю про город, не осталось и следа.

Пятнадцать минут до эфира. Студия «Деловой ФМ» была стерильна: стекло, хром, мягкая звукопоглощающая обивка на стенах. Маша села за пульт, включила ноутбук.

Руки сами собой выполняли рутину: проверка уровней, подключение гарнитуры, последний взгляд на сводку новостей. Заявление министра, падение индексов в Азии….

Она машинально достала находку из кармана пиджака. Из сумки вытянула шнур, который хранился годами в ящике с другими проводами. Спустя несколько секунд, экран осветил её ладонь тусклым синеватым светом.

Звукорежиссер за стеклом показал на пальцах, готовность пять минут.

Три, два, один, поехали…

— Доброе утро! В эфире «Деловой ФМ», у микрофона Мария Емельянова. К открытию торгов основные индексы показывают снижение…

Губы произносили слова о нефти и газе. Звучал голос наработанный годами. Тот самый голос, который знала вся страна: уверенный, чуть надменный, непроницаемый.

— Следующий звонок, вы в эфире. Алло?

— Здравствуйте. По поводу бумаг «Кубмедь»: вы озвучили общепринятый консенсус, но если посмотреть на структуру долга и объёмы капвложений в новые мощности, текущая цена уже закладывает пессимистичный сценарий. Рост даже на пять процентов от этих уровней будет сигналом к покупке.

Голос был не молодой, уверенный, без тени сомнения.

Мария автоматически продолжала диалог, её профессиональное «Я» работало безупречно.

— Интересно. Однако вы не учитываете фактор сезонности и давление со стороны…

— Учитываю. У них заключён офсетный контракт на энергоснабжение…

Эта манера… Коротко, чётко, без лишних слов. Как гвозди забивал. В студии стало тихо, только мигали лампочки на пульте.

Мария перестала слышать собственные мысли. Губы слегка приоткрылись.

— Максим?.. — её голос прозвучал сдавленно. — Максим, это ты?

— Алло! Алло! Маша?

В эфире повисла тишина. Секунда, другая.

Продюсер за стеклом метнулся, показывая на часы и отчаянно махая руками.

Зажегся красный сигнал «РЕКЛАМА».

Эфир закончился.

Маша резко откинулась в кресле. Она сняла очки и потёрла переносицу. Мысли кружились.

— Вот чёрт! — в её голосе прозвучала лёгкая, профессиональная улыбка.

В студии заиграла песня «Это всё Питер».

19. Кто убил Тома Харди?




Варвара и Тимофей прожили вместе уже десять лет. Страсть притупилась, да и времени на романтику не стало. У Тимы бизнес, который в последнее время стал чахнуть. У Вари заботы поважнее – как сберечь уходящую красоту и свежесть.

Тим посмеивался над её ужасом перед «увяданием», о котором она начинала говорить после каждой статьи бьюти-блогерш. «Какое такое старение? Нам по тридцать! Посмотри на себя в зеркало – у тебя ещё комки Биша на щеках не отсохли».

«У меня совсем нет времени заниматься собой: магазины и прочее отнимают все силы». Что такое это «прочее» лучше было не спрашивать. Один раз Тима сделал такую ошибку и погрузился в бездну женских тайн и проблем. Он мало что понял, но больше туда не хотел.

Поэтому на десятилетний юбилей свадьбы он решил раскошелиться и сделать ей щедрый подарок – андроида-помощника с реалистичной человеческой внешностью. Сначала хотел заказать точную копию себя, но передумал. Вряд ли разумно, чтобы по дому бродила его улучшенная копия. Да и для жены два Тимофея – перебор.

Он выбирал из каталога образцы, на которые самому будет приятно смотреть, и с кем на людях показаться не стыдно. Список состоял из популярных киноактёров, музыкантов, певцов, спортсменов и политических деятелей. Последних он сразу отмёл.

Выбор был сложным, но приятным занятием. Ради того, чтобы освежить память и побольше узнать о претендентах, он пересмотрел и уже любимые фильмы, и новые, которые хвалили критики и ругали зрители и наоборот. Послушал старые записи, посмотрел клипы любимых групп. К просмотру он приглашал и Варю. В процессе он с пристрастием расспрашивал её: нравится ей этот актёр или тот; какой больше и почему; ей вокалист зашёл или гитарист больше понравился?

В общем, надоел ей солидно, но сформировал шорт-лист: Курт Кобейн, Том Харди и Кристиан Бейл. Пока вместе смотрели кино и клипы, Тима ненавязчиво выяснял у жены, какая ей нужна помощь в быту, чем она хотела бы заниматься, о чём мечтает. Всё это было нужно, чтобы закачать в робота необходимые программы.

Перед походом в фирму «РобТа», он заполнил анкету-техзадание. Отметил базовый набор опций: сопровождение в магазины и общественные заведения, услуга водителя, услуга стилиста (маникюр, педикюр, массаж и парикмахерское обслуживание), выгул питомца и детей (у них пока нет ни того, ни другого), уборка, стирка, охрана и ещё что-то по мелочи.

К этому требовалось добавить что-то эксклюзивное. Каждая программа обходилось в кругленькую сумму, поэтому Тиме пришлось урезать женины аппетиты. Например, катание на яхте он вычеркнул из списка: сколько наберётся тёплых деньков без дождей, чтобы заниматься яхтенным спортом? Или уроки вокала с личным учителем: он слышал, как поёт жена. Сможет ли он вытерпеть месяцы, а то и годы вокализов и дождаться положительного результата?

Но зато он внёс в список уроки гольфа и тенниса с личным тренером. Это красивый спорт в красивых костюмах и в приятных локациях. Это будет смотреться великолепно, фигурка у жены что надо.

Кстати, чтобы не упустить главное и сверху, и снизу анкеты он написал, что секс-услуги андроида исключаются категорически!

Теперь, зная, чем придётся заниматься роботу, Тимофей должен был выбрать из трёх претендентов победителя. Закрыв глаза, он примерял образы звёзд кино и рок-музыки на андроида-стилиста, дамского угодника. Бейла он вычеркнул сразу – жалко бросать тень заурядности на такую икону мужественности и стиля. Кобейна тоже пожалел – чувак и так прожил недолгую жизнь в постоянной депрессии рядом с панкующей женой.

А вот Том Харди сможет вывезти кринж ситуации и не потерять лицо. И пусть это будет облик актёра в роли бандита Бронсона. Внешность боксёра, качка идеально подойдёт для сопровождающего. Такому головорезу не зазорно и педикюр своей хозяйке сделать. И потом он в этой роли носит усы, которые ненавидит Варенька. Значит, ещё один препон на пути секса с роботом.

Тима предвкушал, как они будут втроём идти по улице, и все будут завидовать, что у Тимы такой охранник, или друг, или кто там он ему ваще…

***

Покупка вышла дорогой, безумно дорогой, особенно, учитывая кризис в бизнесе. Но ему казалось, что это того стоило: довольная жена, порядок в доме, безопасность, экономия на маникюршах и стилистах, на тренерах по гольфу и теннису... А кроме того теперь не надо играть с женой в «камень-ножницы-бумагу», чтобы определиться: кто будет пить в гостях, а кто поведёт машину. Том Харди поведёт машину. И если что, дотащит их – пьяненьких – до двери. Ну и где слабое место в таком подарке? Как ни крути это грамотное вложение. Или как сказал Денис, Ден, его школьный товарищ и бухгалтер: «Это топчик, бро!»

Варвара тоже оценила презент на все сто. Охала, ахала, командовала накачанным андроидом, и он сделал ей модный коктейль Негрони. А пока она его пила, полировал ноготочки.

Вручение прошло при гостях, сотрудниках Тимы с их жёнами и подружками. Все были в шоке. Жёны шипели мужьям на ухо, что тоже такого хотят, но пусть это будет не усатый амбал, а Шаломе, Фасбендер, Питт или Ди Каприо в молодости. Парни отвели Тима в уголок и сказали, что о таком надо заранее предупреждать: они бы тогда жён не брали на вечеринку. Мол, не все готовы своим половинкам хахалей дарить.

Тимофей прояснил про категорический запрет на секс андроида с женой и увёл разговор в другую сторону. Сказал, что теперь они смогут выигрывать в корпоративных футбольных турнирах. А то пока они ни одной игры не взяли за три года. Теперь-то с Томом Харди у них получится.

Парни воспряли. Приз за победу в матче влючал ящик водки и три ящика пива. Но, как всегда, вылез этот недотыкомка, вечный нытик и душнила Вадик-маркетолог: «А он в футбол-то играть умеет? Или только ноготочки полировать горазд?». «Сам ты горазд. Ты видел его фактуру: рост, мышцы! А если и не умеет, мы его научим», – Тимофей повысил голос. «Можно подумать, мы сами умеем играть», – поддержал кто-то из команды.

Что было потом Тима не помнил. Он проснулся в зимнем саду на балконе в обнимку с горшком фикуса. Гостей уже не было. В доме царил покой и порядок. О вчерашнем загуле напоминала только стопка забытой гостями одежды: галстуки, шарфики, пара пиджаков, рубашка… Всё это Том аккуратно разложил по пакетикам. А в данный момент он влез на стул и снимал с люстры последний трофей – чьи-то колготки.

– Неплохо зажгли вчера, да, Том?

– Гостям очень понравилось, никто не хотел уходить. Но я сказал, что у вас должна состояться брачная ночь или брачное утро. В общем, вы и Варя должны побыть наедине. И тогда все собрались и ушли. А мне даже дали «на чай».

Харди положил на журнальный столик несколько купюр, среди которых затесались и визитки Вариных подружек.

– Деньги оставь себе. Мало ли что: может, Варваре придётся ссудить. Она порой денег не считает. Или купишь ей что-нибудь.

– Я могу вести её бухгалтерию. Это программа закладывается по дефолту, если хозяин –женщина.

– Боюсь, что тогда ваши отношения могут испортиться. Знаешь, сколько раз я с ней ссорился из-за безумных трат. И давай ты будешь обращаться ко мне на «ты». Хочу, чтобы мы стали друзьями.

– С роботом не поссоришься. Его можно только отключить.

– Я не знал, что тебя можно отключить. Ты же сам как-то подзаряжаешься.

– Во мне есть кнопка, которая обесточивает меня и полностью очищает память. Это как бы смерть. После этого я не подлежу восстановлению. Ремонт дороже нового андроида.

– И ты сказал об этой кнопке Варваре?

– Только то, что такая кнопка есть. А кто будет знать, где она, вы должны решить с производителем. Ты меня купил и договор оформлен на тебя, но моя хозяйка – твоя жена. Только кто-то один может отключить меня.

Варвара нашлась в спальне. Она рассказала, что мужики орали и показывали трюки с мячом. Забросили его на люстру, и тогда кто-то из девчонок пожертвовал своими колготками и тоже забросил их на люстру, чтобы достать мяч. Потом парни вышли на улицу и играли в футбол. Она слышала звон разбитого стекла, сигнализацию машин, а потом и сирену полиции. Но никого не забрали, потому что мальчики такие шустрые, прибежали домой и уснули, кто где. Благо у них достаточно комнат.

– А вы, девочки, что делали?

– Том сделал всем маникюр. У меня, кстати, весь лак для ногтей закончился. Завтра пойду с ним в «Золотое яблоко». Ты знал, что он не только руками работает? Он надавал нам кучу советов, как выбрать нужный тон лака и тд и тп. Наверно, из интернета незаметно накачал. Огромное спасибо за такой чудесный подарок. Ты лучше всех. Что я могу для тебя сделать в качестве благодарности?

– Том сказал, что в это брачное утро мы должны побыть наедине.

***

Пару дней спустя после юбилея появилась тёща. Она жила в другом городе. Возможно, поэтому у неё были замечательные отношения с Тимофеем. Вот и в этот раз она сразу встала на его сторону, когда он вернулся с работы домой.

– Тимоша, ты мне как сын, поэтому хочу тебя предупредить. Шофёр, который забирал меня на вокзале, чересчур фамильярно обращается с Варенькой. Она ещё совсем девочка и не понимает, что посторонний мужчина не должен делать массаж шеи и плеч. Я сделала им замечание, но она только хихикала, а он предложил и мне сделать массаж. На биндюжника похож, а туда же – ловелас! Уволь его, даже если Варя против.

Тимофей попробовал объяснить, что шофёр – это робот. Но тёща не воспринимала эту иннервацию, и слово «робот» понимала, как эпитет, подчёркивающий безнравственность, циничность и неустанность шофёра.

Надолго она не задержалась, сказала, что пока уезжает, но позже положит конец их разнузданной шведской семье. Она про такое только слышала, а теперь её родная дочь и любимый зять этим непотребством занимаются. Нет, она этого терпеть не намерена. День и ночь она молится, свечки ставит, чтобы увидеть наконец внуков, а они её динамят со своим роботом.

***

Постепенно и Тима, и Варя привыкли к новому члену семьи. Жизнь с ним и, вправду, стала намного легче и комфортнее. Только теперь они почти не виделись. У Вари с Томом было плотное расписание: теннис, гольф, магазины, бег по утрам, выставки, пикники на природе. Варваре нравилось бывать с Харди на людях. Контраст хрупкой женщины и брутального качка вызывал любопытство, а когда он брал её на руки, чтобы перенести через лужу или рытвину на дороге, то ещё и восторг, и зависть. Никто и не догадывался, что Харди робот.

Тимофей тоже стал часто где-то пропадать. Помимо бизнеса, у него появились другие дела и заботы, о которых он не рассказывал. Да жена и не спрашивала.

Но зато она решила тоже сделать ему подарок. Приближался тридцать первый день рождения Тимы, и Варя захотела ответить ему тем же и заказать робота-помощницу – копию Вари. Ей удалось сэкономить на бьюти-процедурах, которые теперь выполнял Том. На эти деньги, следуя его советам, она удачно сыграла на бирже и заработала солидную сумму, которую и задумала потратить на подарок.

Варя обратилась в ту же компанию «РобТа». Но когда менеджер узнал её фамилию, он очень удивился.

– Вам нужен третий робот?

– Что значит третий? У нас только один – Том Харди.

– Ваш супруг купил робота с большим набором опций. А к нему полагается бонус: робот другого пола с функциями, которые не задействованы в основном изделии. Они не должны дублировать друг друга, в этом суть программы. Так что мы подарили ему робота-помощницу. Но по условиям контракта он должен в течение месяца задействовать все функции робота и прислать отчёт. В ином случае мы забираем бонус.

– А муж давал вам фотографию, как образец – чтобы робот был похож на конкретного человека, например, на меня?

– Это акционная модель, её не делают на заказ.

Сказать, что Варя расстроилась, это не сказать ничего. Она была очень подавлена. И всю дорогу до дома молчала, а не чирикала с Томом, как обычно. Дома она велела ему составить список своих функций.

Том распечатал перечень своих обязанностей и вручил хозяйке. Варвара перечитала список несколько раз.

– Тут ничего не сказано о сексе.

– Он не предусмотрен.

– Даже если я буду умолять?

– Да. Стоит жёсткая блокировка.

– А с другими ты можешь заниматься сексом?

– Я не должен отвечать.

– Я всё равно узнаю. Не дам тебе подзарядиться, и ты всё-всё мне выложишь.

– Это некорректно.

– Не тебе меня учить. Я съезжу в РобТа – забыла там документы. А ты поезжай в офис Тимофея и разузнай про робота-помощницу. Дома он её нет, значит, она на работе. Поговори с ней. Спроси, что она для него делает. Если в твоём контракте нет секса с хозяйкой, значит в её он есть. Сфотографируй её. Хочу посмотреть на эту шлюшандру.

***

В офис Тимофея робот отправился под видом курьера. Варвара изменила его внешность: надела рыжий парик с длинными волосами и чёлкой, завернула кончики усов вниз и нацепила бороду на резинке из карнавального набора «ZZ Top».

– Теперь тебя даже родная РобТа не узнает.

Не хотелось Тому ехать и шпионить за Тимофеем. Он пока не мог понять, как исполнять главную заповедь андроидов «не навреди хозяину». Кого ему слушать: Варвару или Тимофея? Но поехал. Для правдоподобия Варвара дала «курьеру» коробку с документами, которую нашла в кладовке. Распечатала сопроводительный документ с адресом его офиса. Теперь посылка выглядела вполне достоверно.

Тима не ждал курьера. И, видимо, никого не ждал. Он по уши зарылся в бумаги, а на краю стола сидела миниатюрная очень привлекательная девушка.

– Доставка, – прогундел Том изменённым голосом.

– Как, ещё документы?

– Ну, Тим, пойдём на охоту! Ты обещал, – девушка капризно выпячивала губки.

Она вскочила со стола, забрала у «курьера» коробку с бумагами: «Давай сюда, бородавочник!»

– Бородач, бородуля, бородёнкин сын, усач-бородач. Ламберсексуал, наконец, но только не бородавочник! – возмутился Том Харди.

– Не тебе меня учить!

– Что там за документы? – вступил в беседу Тимофей.

– Очередная хрень, – девушка шмякнула коробку на стол, отчего листы разлетелись по комнате.

Том и Тимофей бросились собирать их. А девушка брала листы, делала из них самолётики и выпускала в открытое окно.

– Да что же ты делаешь, соломенная голова, – возмутился Том. – Если ты будешь так плохо работать, тебя сдадут на утилизацию.

– Что ты сказал? Откуда ты знаешь, что она андроид? – Тимофей подошёл вплотную к «курьеру» и потянул за бороду, которая растянулась аж до пояса. – Ты шпионишь за мной, Том Харди?! Что знает Варвара?

– Кто такая Варвара? – заинтересовалась девушка.

– Том Харди – андроид моей жены Варвары. Вайнона Райдер – мой андроид-бонус, – представил Тимофей роботов друг другу. – Рассказывай Харди, что знает моя жена.

Том пересказал разговор Варвары с менеджером. Он сделал больше – он включил запись её рассказа, которая передавала не только суть, а ещё и эмоции: проклятия и брань в адрес мужа и его помощницы. Заканчивался монолог обещанием вывести горячих любовников на чистую воду.

– Да у нас не было секса. И не будет. Я люблю свою жену. А Вайнона мой друг. Она охотница, рыболов и крутой геймер, играет во всё: файтинги, шутеры, РПГ, стратегии и симуляторы. Она любит гонки по бездорожью, азартные игры, стрельбу. Вайнона пробудила во мне мужские инстинкты. Ей цены нет!

– А почему ты совсем не бываешь дома, если так любишь жену? – Том решил не сдаваться и отстаивать интересы хозяйки.

– Бизнес рушится. Деньги куда-то деваются. Я пытаюсь спасти своё дело.

– Пока я собирал документы, я их вскользь просматривал и заметил махинации с твоими активами: кто-то выводит деньги и подделывает отчётность. Если это не ты сам, значит, твой бухгалтер. Позови его, только не говори зачем, а то он сбежит.

Тима ушёл в соседнюю комнату.

– Надо его убить, – Вайнона достала из голенища сапога охотничий нож.

– Тогда мы не найдём концов и не спасём состояние Тимофея. Не торопись, – нож пригодится, чтобы разговорить мерзавца.

– А ты хорош! Не соевый, как многие тут.

– А что, ты уже многих узнала?

– Да нет. Только сотрудников Тимофея. Футболистов этих липовых. Я была на тренировке. Никто играть не умеет. Они от мяча бегают, а не за мячом.

– А я умею. Мне программу поставили.

– Значит, теперь у меня футбол отключат. А я уже пообещала с ними в турнире участвовать.

– Будешь за нас на трибуне болеть. Тебе понравится – можно орать, ругаться, топать, махать руками.

– А ты меня хорошо изучил.

Тимофей вернулся с плохими новостями – Ден сбежал. Наверное, подслушал у двери их разговор.

Том сел за ноутбук Тимофея. Поколдовал, пошаманил и большую часть украденного вернул на счёт.

– Остальное он отдаст после суда. Советую сразу сменить пароль.

– Будет суд? Он же сбежал.

– Я направил заявление о мошенничестве в полицию, в твой и его банки, а ему предупреждение. Если добровольно не вернёт похищенное, я выложу свои доказательства, и тогда у него отберут имущество, которое он, кстати, купил на твои деньги. У тебя есть яхта?

– Нет.

– А у него есть.

– Том, если ты такой умный скажи, что мне сделать, чтобы вернуть доверие Вавары и сохранить Вайнону. Я люблю их обеих, но по-разному.

– Я тебе верю. С Варварой мы договоримся. Но если Вайнона не выполнит свои функции в течение месяца, и ты не напишешь отчёт о них, её у тебя заберут. Что вы уже делали, и о чём ты отчитался.

– Мы ходили в поход и ночевали в лесу у озера. Варька такого не любит – комары, дым костра, ногти ломаются. А Вайноночка прямо создана для этого, как и я. Мы ходили на охоту. Не настоящую, в лесной тир, но тоже стреляли. Ещё мы рыбачили. Каждый день играем в видеоигры. Всего и не упомнишь. Вот только секса у нас не было. Может, ты подсобишь?

***

Варвара не находила себе места с тех пор, как узнала про роботессу Тимофея. «Представляю, какую он себе кралю подобрал. Небось сиськи, как у Памелы Андерсон, не то что мои – второй номер. А жопа-то, жопа, наверняка, как у Дженнифер Лопес, не то что моя – с кулачок. Хотел бы сохранить семью, не робота усатого подарил бы, а косметическую операцию по увеличению всего, что выпирает».

Том вернулся один, чтобы морально подготовить Варю к появлению «соперницы». Они проговорили всю ночь. Во всяком случае, такое впечатление сложилось у Тимофея, когда он пришёл с работы и прокрался в свой кабинет. Подготовка заняла несколько дней. Наконец, Варя сказала, что «готова пустить козлиху в огород».

Как же она была удивлена, когда на пороге показалась троица: два здоровых парня и миниатюрная девушка, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся Вайноной Райдер.

– Это она? Твоя помощница? Покрупнее не нашлось что ли?

– Вайнону дают в качестве бонуса по дефолту. Она маленького размера – поэтому дешевле в изготовлении. И мне нравится эта актриса. Да и тебе, насколько помню, тоже.

– Есть такое, нравится. И в чём она тебе помогает, интересно? Я знаю, что она делает с тобой всё, чего не делает со мной Харди.

– Если ты про секс, то мне нужна только ты. А для остального: охота, рыбалка, игры, гонки на картах и прочее, я нуждаюсь в ней. Не отбирай её у меня. Она для меня только друг.

– Варвара, – Том вступил в разговор. – Мы придумали, как сделать так, чтобы и овцы были сыты, и волки целы. С Вайноной пересплю я.

– А у тебя есть для этого всё необходимое. Причиндалы на месте?

– Конечно, я полноценная модель. Просто для тебя эта опция отключена. Но мне бы не помешал инструктаж. Причиндалы есть, а опыта нет, – и он зачем-то подмигнул Тимфею.

– И мне нужен инструктаж. Я хочу, чтобы всё получилось отменно. Это мой первый раз, и я хочу постараться, чтобы отчёт был на отлично, – Вайнона подошла к Варваре.

– Подождите, это ведь ваше первое свидание, первая ночь наедине. Варь, давай их оставим одних, а сами переночуем в гостинице? Как раньше?

– Да ты романтик, Тимофей. Когда истекает месяц использования Ванессы и надо отправлять последний отчёт?

– Завтра.

– Тогда за дело. Вы с Томом идите в кабинет. Покажешь ему в компьютере картинки и побольше конкретики. А мы с Вайноной пойдем в спальню. И закажи номер в гостинице, где мы провели нашу первую ночь.

– Вот это будет ночка!

***

– Хорошо, что мы не остались дома с нашей горячей парочкой.

– Почему горячей?

– Когда я рассказывал Харди про секс в подробностях и с картинками, он так нагрелся, чуть ли не дымился. Прятал от меня глаза.

– Стеснялся?

– Или стыдился…Варь, ну кому ты пишешь в такой момент? Представляю, какой лязг и скрежет там сейчас стоит.

– Пара слов новой подруге. Кстати, Вайнона очень мягкая: и буквально, и фигурально. Это у неё функции как у Дианы, богини охоты, а так-то она нежная.

– Нежная! Она хотела Дена, нашего бухгалтера убить.

– За что?

– Он нас почти обанкротил – всю прибыль за последние три года себе перевёл. Хорошо, что Харди привёз документы и по ним всё понял. Это ты его надоумила?

– Случайно вышло. Так вот почему сегодня Ден заходил и Тома искал. Чёрт! У него в кармане пистолет оттопыривался… А вдруг он к андридам заявится и убьёт их?

***

Когда Варя и Тима вернулись домой, у подъезда стояла полицейская машина и Скорая помощь.

– Опоздали! Смотри, мамина машина. Она тоже приехала на разборки, как обещала.

– Вам сюда нельзя, – полицейский оттеснял их от подъезда.

– А что тут случилось? Мы живём в этом доме.

– Была стрельба и поножовщина.

– Кто-то пострадал?

– Двое убитых, одна раненная, одна целая. В квартире находились четверо: старушка ранена, двое мужчин убиты. А девушка жива.

– Можно мы пройдем. Это наши родные и знакомые.

Варя и Тимофей не стали ждать лифта и, перескакивая через ступени, прибежали на свой этаж, всё ещё надеясь, что их минует эта трагедия.

На носилках лежала Варина мать, она была без сознания. Два тела уже убрали в чёрные пластиковые пакеты.

– Дайте взглянуть, мы должны опознать, кто это.

Полицейский раскрыл мешки: в одном лежал Ден с перерезанным горлом, в другом Том Харди с лицом, обезображенным выстрелом. Варя упала ему на грудь и горько зарыдала, приговаривая: «Как я буду жить без тебя, Том. Прости…».

Из глубины квартиры вышла Вайнона: «Я тут ни при чём. Ден стрелял в Тома, а старуха ножом его спину ковыряла. Том отнял у неё нож и зарезал – Дена это была самооборона. А скачала память Тома и перенесла его ипостась в себя, когда он отключился. Он упал на старуху и придавил её. Не плачь, Варвара, теперь я умею делать всё тоже самое, что и Том Харди. Я заменю его».

***

Через год, на одиннадцатилетие свадьбы Тимофей сделал Варваре особый подарок. Или она ему. В этот день пара узнала, что они станут родителями. О радостной новости Тимофей оповестил тёщу. Та поняла, что прощена за убийство их дурацкого робота. Теперь жизнь наладится, всё пойдёт своим чередом, как у людей. И Варенька начнёт улыбаться.

Вайнона тоже была рада. У Вари снова появится кукла и она отстанет, наконец, от Тимохи с бесконечными просьбами о понимании и прощении.

– Поздравляю! Если у тебя будет мальчик, мы сможем научить его мужским наукам. А если родится девочка, то я научу её женским премудростям: как красить ногти, делать причёски, играть в теннис и гольф…

– Если родится мальчик, я назову его Том. А если девочка – Вайнона.

– Зачем два одинаковых имени в одной семье? Я понимаю, почему Том – его больше нет, потому что ты велел мне его убить и написал, где у него кнопка смерти.

– Он мне лгал. Когда перед вашим свиданием я учил его, как обращаться с женщинами, с которыми он, по его словам, никогда не имел дела, он уже всё знал. И именно то, что любит моя жена. Он выдал себя. Он соблазнил её, а может и изнасиловал. А она боялась сказать мне, чтобы не потерять меня... Если он смог зарезать моего бухгалтера, то он способен на всё. Я ненавижу его, но не просил его убивать и не писал тебе. И я так и не узнал, где у него эта проклятая кнопка.

– Тогда кто же, если не ты, прислал мне задание на убийство? Кстати, ты ошибаешься: это твоя жена соблазнила робота, а не он её. Деньги, на которые она хотела купить тебе в подарок андроида, она потратила на функцию секса для Тома Харди. Хотела тебе отомстить, а Том не мог отказаться. Он же не человек, он всегда выполняет приказы. И ещё: Том не резал горло Дену. Это сделала я, но не стала признаваться, а свалила всё на беднягу Харди, ему уже было всё равно.

– Я знаю, кто убил Тома Харди.

– Да, она выбрала тебя. Прости её… Так почему ты хочешь назвать дочку Вайнона, если у тебя уже есть я?

– На всякий случай, Вайнона. На память. Ты классный друг и потрясающая любовница, но ты слишком много знаешь. Я не хочу тебя потерять, но вдруг тебе захочется пересказать эту Санта-Барбару кому-нибудь ещё…

20. Мелиранка

Сегодня Мелиранка рассказывает сказку.

– Слушайте, воронята, – голос у Мелиранки тихий и скрипучий. Она говорит медленно: слова будто не хотят рождаться, но Мелиранка пока ещё сильнее слов.

Мелиранка стара. Её седые волосы небрежно собраны в пучок и заколоты узким длинным осколком зеркала. Морщины на лице Мелиранки глубоки, а глаза запали куда-то внутрь, и не видно их из-под белых бровей: не глаза, просто тёмные впадины.

Мелиранка неподвижно сидит на корточках в центре палаты, расставив по бокам длинные руки и опираясь на них, – она всегда так сидит, когда рассказывает сказки, – ей так удобней. Она в своём вечно замызганном медицинском костюме: когда-то тот был голубым, но теперь цвет и не определить сходу. Одежда велика ей и висит мешком.

– Слушайте, – скрипит Мелиранка, – сегодня будет сказка…

– Про драконов? – это Вадик. Вадику трудно усидеть на месте, и, наверное, от этого его слова точно так же не задерживаются внутри, лезут поперёд хозяина.

– Тихо, – шпыняет его локтем в бок Колька. Он старше всех в палате, длинный и нескладный, как цапля, но Кольку слушаются беспрекословно.

Мелиранка молчит недовольно. Прервали: она не любит этого.

Колька показывает детям кулак, но все и так уже сидят тихо.

Наконец Мелиранка продолжает:

– Не про драконов. Это будет сказка про любовь.

На лице у Вадика отчётливо проступает разочарование, он открывает рот и тут же получает ещё один тычок локтем – Колька бдит.

Мелиранка кивает.

– Про любовь, – повторяет она, – и про жизнь. Так слушайте, воронята: случилось это в ту пору, когда мир ещё был совсем молод и полон чудес. Это сейчас их почти нет, ведь так бывает, и бывает почти всегда – когда стареешь, чудеса исчезают. Жили тогда в мире двое – мужчина и женщина; имён их уже никто и не вспомнит, а может, их тогда ещё и не придумали – ведь это было в то время, когда в море плавали и охотились огромные чудовища с острыми зубами, а глубоко под землёй ворочался Великий Червь.

При слове «чудовища» Вадик удовлетворённо кивает и опасливо косится на Кольку. Но тому уже не до Вадика, он, как и все остальные, смотрит на Мелиранку, завороженный её хриплым голосом.

– Конечно же, женщина была красива, – тихо продолжает Мелиранка, – ведь это сказка, а в них женщины всегда красивы. У неё были рыжие волосы, что пылали костром на голове; огромные глаза: заглянешь в такие – а там горят звёздочки; да и сама она была что переливающийся на ветру уголёк: тронешь – обожжёт, а оставишь – сама себя испепелит. Но и мужчина обликом был ей под стать – рослый, крепкий, он твёрдо стоял на земле, как вековой дуб, и казалось, нет той силы, что может сокрушить его.

– Они были созданы друг для друга самим миром, – торжественно скрежещет Мелиранка. – А разве можно спорить с его волей? Конечно же, они встретились.

Это произошло на высокой скале, что изо дня в день наматывала на себя пролетавшие облака. Женщина искала на ней спасения от врагов: они совсем было догнали её, но, к счастью, ей встретился тот самый мужчина. Он убил всех тех, кто желал женщине зла, и гордо встал перед ней, опираясь на окровавленное копьё.

Женщина улыбнулась. Мужчина улыбнулся в ответ. А если мужчина и женщина улыбаются друг другу при первой встрече, значит, в любой момент между ними может родиться любовь.

Вадик морщится, ёрзает на кровати, но Колька вот он – рядом, только руку протяни. Поэтому Вадик молчит.

Мелиранка медлит пару мгновений и продолжает:

– Наверное, ту встречу можно назвать их первым свиданием. Они шли и разговаривали, им было что сказать друг другу; я могла бы пересказать вам все слова, что прозвучали промеж них в тот день, но не буду. Те слова были лишь для них двоих: в чужих ушах они станут шелухой, скучным мусором, но знайте, воронята, – для них эти слова были неимоверно важны и приятны.

Ветер злился на мужчину и женщину. Он был одинок, ветер, и ему не нравилось, когда кто-то находил себе пару. Он старался развести их, выл и бесился – но мужчина был не из тех, кто боится какого-то там ветра.

Тяжело говорить без пауз. Мелиранка замолкает и набирает полную грудь воздуха. Тянет хлоркой – это из ведра, что стоит у порога.


…тогда пахло не хлоркой. В ноздри лез запах гниющих водорослей, а его пытался убить горький дым костров. Этот запах вытаскивает откуда-то смутный обрывок: она помнит, как прятала холодную руку в широкой и надёжной ладони идущего рядом человека. Они шли по краю скалы, и ветер рвал её платье, пытаясь столкнуть вниз, в ревущую черноту моря…


Мелиранка трясёт головой и продолжает:

– А солнце улыбалось. Солнцу нравилась эта пара, оно ласково обняло мужчину и женщину, подталкивая друг к другу, а те и не думали сопротивляться. Солнце светило им в лицо, они шли, а за ними шагали их длинные тени.

Да, это была их первая встреча, но и последняя. Потому что в тот миг, когда они повернулись лицами друг к другу, их тени вдруг ожили; тени не хотели любви, потому как знали: любовь для теней – верная смерть. Она перемелет их, сплавит, перемешает и просто сольёт в одну.

– Тени встали между ними, – поднимает голос Мелиранка. – Его тень вцепилась в мужчину своими чёрными когтями, повисла, шепча: «Не смей, ты станешь слабым! Ты станешь рабом этой девчонки!» А тень женщины обхватила ту за голову и кричала ей прямо в уши колючие слова: «Не смей! Он приручит твой огонь, он свяжет твои ноги, ты бессмысленно сгоришь и превратишься в серый пепел, а он растопчет его своими сапогами!»

Тогда вынула женщина нож – длинный и холодный; блестящее лезвие того ножа было выковано из звезды, что когда-то устала светить и упала вниз. Посмотрела женщина в него как в зеркало и вдруг ударила со всей силы в землю, туда, где начиналась её тень.

Закричала тень, да так, что птицы замертво попадали с кривых деревьев. Из земли брызнуло что-то тёмное, ожгло руку. Но женщина била и била, кромсала свою тьму, пока та не перестала дёргаться, и вот, наконец, полностью отрезала её от себя. Поднялась женщина – бледная, пустая, глаза чёрные, а за спиной – два огромных серых крыла. Стала она как мёртвый колодец: глубокая и холодная – камешек брось, всплеска не дождёшься.

Протянула нож мужчине:

– Бери, – говорит. – Вот я, стою перед тобой, убив свою тень. Теперь же твоя очередь.

Посмотрел мужчина на свою тень. А она – тонкая, дрожащая – прижалась к его сапогам, скулит, как побитый пёс. В глазах у тени – вся его жизнь: и как мать его качала, и как он первый раз оленя копьём добыл, и как боялся темноты в детстве. Тень на него смотрит, и кажется мужчине, что в ней – вся его человечья суть, его сила.

Занёс он нож, да рука задрожала. Пожалел себя. Тьму свою пожалел. Видно, не знал: свою тень жалеть – что волчонка за пазухой греть, вырастет – загрызёт.

Мелиранка замолкает на пару секунд, будто безуспешно пытается вспомнить что-то и продолжает хрипло:

– Жалкий был человек! Сильный, но жалкий: так тоже бывает. Он не смог убить свою тень, потому что слишком любил её.

Женщина долго смотрела на него. Ни словечка не проронила, развернулась, расправила крылья и взлетела с обрыва.

А он остался. Тень его – теперь уже огромная, жирная, торжествующая – начала расти дальше. Она обхватила его за плечи, сдавила грудь, залезла холодными пальцами в самое нутро. Она смеялась над ним и радовалась власти, которую он ей дал над собой. И стал он ходить по миру, вечно согбенный под тяжестью собственной тени, которая с каждым днём становилась всё тяжелее и злее, пока не раздавила его окончательно в какой-то безымянной канаве.

Так он умер, и тело его сожрал Великий Червь.

– Вот так-то, воронята, – замолкает Мелиранка, – вот такая сказка.

Дети сидят тихо, ждут – что же дальше? – но она всё молчит и молчит.

Естественно, не выдерживает Вадик:

– А с женщиной что стало?

– А ничего, – хрипло говорит Мелиранка. – Упала и крылья переломала – в одиночку разве в небе долго удержишься? Мир не жалует тех, кто убивает свою тень.

Дети минуту сидят тихо, а потом начинают протестовать – им не понравилась сегодняшняя сказка. Больше всех негодует Вадик.

– Тихо, воронята! Ишь заклекотали! – скрипит Мелиранка. – Человечья жизнь – что узкая дорожка: справа болото бездонное, а слева бездна манящая. Каждый шаг к выбору подталкивает – а выбор тот незамысловат: нож или цепь; и кто от этого выбора сумеет отказаться, тот на дорожке удержится, благословен будет – человеком останется.

Она медленно, с трудом встаёт, оттолкнувшись от пола, поднимает руки вверх и начинает петь тихую песню.

В той песне – горечь, спасение от горечи – сон.

Дети послушно разбредаются по кроватям, быстро засыпают, и только Вадик ещё пару минут беспокойно ворочается с боку на бок.



Мелиранка замолкает.

Становится совсем тихо, лишь в углу мерно считает секунды подтекающий кран.

Мелиранка пристально смотрит на крайнюю кровать. Там спит Вадик: он лежит на животе, уткнувшись в подушку лицом. Его рука свисает, почти касается пола.

Мелиранка достаёт из кармана оплывшую свечу, щёлкает зажигалкой и ставит под кровать спящего Вадика. Свет от свечи – честный, живой, и этот свет рождает на стене такую же живую, подвижную тень от руки. Электричество так не умеет.

Мелиранка становится на колени и закатывает свои рукава. Пальцы у неё длинные и подвижные, они тоже словно живут собственной жизнью, подрагивают в нетерпении. Тонкие руки выше запястья покрыты серыми перьями.

Она распускает волосы, достаёт державший их узкий осколок зеркала.

От движений Мелиранки огонёк свечи начинает трепетать, и тень руки Вадика мечется в страхе. Но ей никуда не деться – её хозяин спит, и она способна лишь дрожать на поверхности старой стены, покрытой тёмно-зелёной краской.

Мелиранка медлит, и тень успокаивается. Но Мелиранка хитра – как только всё замерло, она со всей силы бьёт зеркальным осколком в стену, прямо в то место, где затаилась тень. Зеркало – странное зеркало – остаётся целым, просто на стене появляется еще один шрам среди множества других, таких же, которые уже были там.

Поймав, Мелиранка рукой прижимает тень к стене, а другой – той, что с осколком – начинает пилить стену: там, где у теневой руки запястье.

Может быть, тень кричит – но кто ж услышит, когда ночью в палате кричишь в подушку?

Наконец, готово – в руке у Мелиранки бьётся теневой лоскуток. Она закидывает голову вверх, суёт лоскуток в рот и проглатывает одним судорожным движением – словно лекарство.

О, эта сладость! Это к Вадику приезжала мать: она привезла и тайком отдала крохотный кусочек торта, самодельного и удивительного вкусного после надоевшей однообразной еды. Вадик съел его практически в два укуса, раз, раз и нету, и мать, смеясь, погладила его по голове.

Мелиранка улыбается. Она закрывает глаза и шевелит губами: она рассказывает матери про вредного Кольку, про то, как брали кровь – было не страшно, ведь она отвернулась, а когда не видно – то и бояться вроде нечего, про то, как кормила сегодня толстых голубей на подоконнике утащенным из столовой хлебом…

Потом всё повторяется; следующий кусок – горько, ох горько: это страх. Это Мелиранке снится сон: она убегает от огромного дракона, а тот ревёт и дышит огнём, и от этого огня всё тело пылает и почему-то в то же время трясётся от дрожи. Мелиранка плачет, и слёзы текут по её морщинистым щекам.

Но она счастлива.

Хоть так.



Потом Мелиранку рвёт чёрной слизью, она долго кашляет и отплёвывается. Успокоившись, приносит ведро и вытирает грязный пол. Тушит и забирает чуть оплывшую свечу.

Тень руки Вадика исчезает. Там не хватает немного, в той тени – но ничего: дети растут быстро, но ещё быстрее растут их тени, стараясь обогнать хозяина. К утру всё будет на месте.

– Спите, глупые воронята, спите, – скрипит себе под нос Мелиранка. – Ваши тени ещё и не тени вовсе. Есть ещё время, есть… Вы ещё сами как тени своих родителей, но настанет день – и, может быть, кто-то из вас насовсем убьёт свою мать, а кого-то, наоборот, пожрёт без остатка собственный отец. А потом у вас будут свои дети – и всё повторится… Спите, воронята…

Но Мелиранка лукавит. Она знает, что самая плотная и сытная тень там, где над входом в отделение равнодушно горят два пустых красных глаза – две начальные буквы «О» – пускай эта тень и горчит неимоверно: там тревожно ворочаются те облезлые воронята, что уже были без жалости ощипаны болезнью и лекарствами.

– Спите, – шипит она. - Спите крепко, пока ещё сон для вас благо, а не мучение… Радость – она как птица, на гнилое дерево вить гнездо не садится. Спите, глупые воронята…



А потом она забирает грязную тряпку, белое эмалированное ведро, на котором красной краской небрежно выведено «Для полов» и идёт дальше. Тощие босые ноги Мелиранки неслышно ступают по чистому линолеуму в заплатках, обитых по контуру гвоздиками с широкими шляпками. Холодный свет проходит сквозь Мелиранку, и лишь осколок зеркала, что держит волосы, иногда отражает его.

Выцветшая старая птица бредёт по коридорам и что-то еле слышно бормочет себе под нос.

Она не торопится: ведь до рассвета полно времени и Мелиранка вполне успеет убраться ещё в трёх отделениях.

Да и к чему спешить, когда впереди – целая вечность?

21. Знай. Здесь Алисы не живут

Когда я был мальчишкой, то мечтал о приключениях и путешествиях. Но тогда и представить не мог, что моя жизнь сама превратится в дорогу и каждый, пройденный отрезок пути будет меня менять, что-то стирая в пыль под моими ногами, а что-то превращая в камни, лежащие на обочине жизни. И только горсть песка в моём кармане будет сиять бликами незамутнённого счастья, если её держать на ладони.

И тогда я не знал, что в то место, что всё ещё будет зваться домом, я буду возвращаться лишь время от времени. И там я буду себя чувствовать псом, которого в непогоду впустили в дом — тепло, кормят, но ветер не треплет шерсть на холке и нельзя повыть от души на пару с луной.

Да и рука, которая тебе только что бросила кость, тут же опускается на загривок, просто потому, что она вправе застегнуть на тебе ошейник, и ты стучишь хвостом по полу, изображая преданность.

В общем, в дороге я был свободен, а дома... отсыпался, исполнял обязанности, отыгрывал роли: мужа, отца, друга и ждал, когда дорога позовёт меня, как она зовёт пса, потерявшего след любимого человека. Парадокс, но я, как и все псы, даже не помнил лицо человека, которого любил. Да и любил ли? Я помнил запах, смех, изгиб кисти, завиток волос на её шее, но лицо, лицо женщины, которую не мог забыть — нет. Она просто стала той, о ком молчишь, когда тоскуешь. Привычное объяснение несовершенству жизни, да?

Я снова был в пути. В одной из точек на карте. Аудит. Для большинства нудная работа – для меня стала забором, за которым жил я. Неспешно. Размерено. Без ошейника.

Жизнь стоит того, чтобы прожить её медленно, не суетясь. И я не суетился. Гулял. Читал. Ходил в театр. Слушать джаз. Иногда встречался с женщинами, вызвавшими интерес. Жил, не обрастая чувствами и обязательствами. Для обязательств было достаточно той, которую я однажды выбрал на роль матери своих детей. Спокойной. Уравновешенной. С одинаковой улыбкой, встречавшей меня по возвращению или, прощаясь, перед очередной поездкой. В моей жизни было равновесие, которое изменить могла только одна женщина, но я и её не искал. Но не переставал помнить и ждать встречи.

Города повторялись, и во многих я давно выбрал себе временное жилье по душе, сдружившись с владельцами гостевых домов и пансионов. Иногда, коротая вечера за беседой или шахматной доской. Но чаще, читая новую книгу и оставляя её в этом доме, в комнате, которую занимал, чтобы вернуться и дочитать. Они накапливались и однажды один из хозяев предложил собрать их в общей гостиной, если нет возражений.

— Книги должно читать. Делай, как знаешь. Твой дом – твои правила. Я здесь гость. – И кивнул, соглашаясь.

— Ты здесь друг. – Хмыкнул Тахир. – А деньги я с тебя беру, чтобы не обидеть.

– Хорошо.

С тех пор прошло много лет. И снова дорога выбрала дом Тахира и работу в его городе. Я прилетел ночью и тут же отпустил друга досыпать. Уж что-что, а чашку чая я могу себе и сам заварить в его доме.

Ночью снилась она. Размытым силуэтом. Шлейфом парфюма. Знакомым хмыканьем и поцокиванием языка, когда она о чем-то думает. Аритмией шагов и привычкой приподниматься на носки, когда она сердилась. Я улыбался всему этому и сквозь ускользающий сон, слушал просыпающийся дом. Она уже таяла в рождающемся дне и почему-то вспомнился огонёк в глазах хозяина, встречающего меня, и весь наш ночной разговор.

– У нас гости, но тебе они не помешают. Скоро уедут. Жаль.

– Почему жаль? – искренне удивился тогда я. Редко Тахир жалел о чьём-то отъезде.

– Гурии. Услада глаз. Настоящие. Живые.

– Красавицы?

– Вах!! Все женщины красавицы! Только идиоты не понимают этого. – Он даже остановился и всплеснул руками. – А эти? Мир меняют собой. Правильно меняют. Стирают пыль с души мимоходом. Плачут и ты оплакиваешь их горе и своё. Смеются – и ты ликуешь, друг... И услада глаз. – И он снова всплеснул руками.

– Да ты, философ, друже. Молодые прелестницы? – хохотнул я и подмигнул ему.

– Нет. Вызревшие женщины. Каждая, как гроздь винограда, и солнце в каждой ягоде. Сам увидишь.

– Вряд ли. Работа не ждёт.

– Увидишь, увидишь...

– Ладно, ладно, сдаюсь, Тахир. Отработаю, вернусь, узрею и, возможно, разделю с тобой блаженство созерцания. Надеюсь, гурии не в моей комнате живут?..

Утро прокралось ко мне звуками. Мимо двери прошли, кажется три пары ног, отстукивая какой-то странный ритм. Раздалось восторженное «Вах» Тахира. Тихий смешок слился с негромким хлопком двери. Я встал и перед тем, как идти в душ, отдёрнул тяжёлые шторы. Распахнул окно, впуская солнце. Под чинарой, на спине, лежала женщина, вытянув руки и держа кисти в форме рамки. А потом согнула левую ногу в колене, положила на неё вторую, и взяла фотоаппарат, видимо отщёлкивая кадры. Увы, это всё, что было доступно увидеть из моего окна. И я даже высунулся из него, чтобы взглянуть на женское лицо. Что-то в позе, движении рук царапнуло мимолетной узнаваемостью. Но что? Я почему-то устыдился своего любопытства и всё-таки пошёл умываться. Время ковать железо, а гурии? У них уже есть восторженный почитатель. Пусть он и наслаждается...

Спускаясь вниз, вдруг заметил ту же женщину, что фотографировала что-то, лёжа на спине, и уже мысленно потёр руки – вот сейчас я её и рассмотрю, но она уже выбрала книгу из ранее прочтённых мной. Развернулась и шагнула в проём двери, ведущей в столовую.

– Борис, дорогой, уже уходишь? А покушать? Лера-джан блины печёт. Как печёт! Здоровья её рукам... – оклик застал меня уже на пороге, и я замер, отвечая.

– А ты, что делаешь пока «готовишь завтрак» своим гостям? – рассмеялся я.

Но ответа не успел услышать. Из столовой выглянула миниатюрная блондинка и поманила меня рукой.

– Не уходите не позавтракав. Я вам, как врач говорю, завтракать нужно обязательно и желательно плотно.

И тут же раздался другой голос.

– Тахира не ругайте. Против нас троих ему не устоять. Мы и по одиночке подавители воли мужчин, а уж втроём – мы и вовсе асфальтоукладчик. – За стеной дружно рассмеялись, и я с удивлением расслышал низкие басовые ноты Тахира в общем смехе. – Идите, идите! Для здоровья нет ничего лучше завтрака в обществе женщины, с которой вы не в состоянии любви. Тем более – Леркиными блинами, яйцами пашот, свежими овощами и кофе, который тоже будет. Алька, кофе будет?

– Без сомнений. Заказывайте!

Я тормознул и, не ожидая от самого себя, вдруг спросил, вслушиваясь в голос:

– А что есть ассортимент? – И тут же пошёл в столовую, придумав на ходу, что Алька – это та женщина с фотоаппаратом.

– Ну... можете намечтать любой, а я попробую не оплошать.

Мне тут же прилетел ответ, но лица я снова не увидел. Женщина сидела ко мне спиной и читала, пожимая плечами.

– Ирландский хочу. И если можно, то прямо сейчас.

Она кивнула, продолжая читать, но её рука уже тянулась к салфетнице. Вынула одну и согнула пополам, вложила в книгу, и с явным сожалением её закрыла.

– Хорошо. Тахирчик, душенька, виски где?

Тахир, до этого стоявший, сложив руки на животе, рядом с блюдом, на которое Лера складывала блины, засуетился и покинул свой наблюдательный пост. И блондинка тут же заняла его место и шустренько перемазала все растопленным маслом.

– Алья, вот. – Вернулся Тахир и поставил на стол бутылку «Талмор Дью».

– Да, ты - гурман, батенька. – хохотнул я. А Алька уверенной рукой открутила крышку, понюхала. Отошла к барной стойке и выбрала стакан. Плеснула на палец. И двинулась к плите.

– Отдохни, милая. – Она чмокнула в макушку одну подружку, отодвинула плечом вторую. – А тебе давно пора присесть. Блинный тайм аут. Переходим к кофе-паузе.

И выставила в рядок две джезвы и четыре толстостенных демитассе. И загородила спиной плиту. А её подруги стали сервировать стол. Тахир снова принял вид блаженного созерцателя, и замер сусликом, рядом со столом. Лера окинула мизансцену взглядом и внесла коррективы.

– Тахир, дорогой, ты присядь, присядь. И вы, Борис, присаживайтесь. Тахирчик говорит, что у вас свободный график зарабатывания денег? Я бы вам порекомендовала утренние встречи отменить. Трапезничать нужно неспешно. Вот мы уедем и начнёте на работу ходить регулярно. А пока расслабьтесь. Пока Иришка не решит, что вы сыты до отвала из-за стола вас всё равно не выпустит, коль уж вы клюнули на мои блины.

И я сдался. Не знаю, как втроём, но и одна Лера справлялась в деле сбивания мужчины с пути истинного не плохо. Я достал мобильник и отправил уведомление о переносе начала аудита. Пусть выдохнут и попробуют спрятать концы в воду. И потянулся к книге, лежащей обложкой вниз. Почему-то было любопытно на что пал выбор.

– Ручонки рекомендую убрать. И смиренно пить ирландский кофе. – Раздалось из-за спины со странной смесью интонаций. Словно замурлыкала кобра. А пока я искал ответ, передо мной встал стакан с тем же вискарем и крохотная чашка. – Лучше не смешивать.

Я медленно повернулся и уставился на стоящую, подбоченившись, женщину, которая смеялась мне в лицо. А я почему-то смотрел на пуговицу на её рубашке. На животе.

– Не сердитесь. Это была шутка. – И она переставила чашку, а стакан просто подвинула поближе к книге, освобождая место. – Дурацкая шутка. Простите. Минуточку.

Она отошла, давая мне прийти в себя, и вернулась уже с подносом. Через мгновение передо мной стояла толстостенная глиняная кружка, накрытая блюдцем. Блюдце сняли и водрузили на него чашку.

– Наслаждайтесь.

Алька обошла стол по кругу, раздавая кофе.

– Тахир, девочки, присоединитесь? – Она кивнула на стакан. Качнула головой в такт своим мыслям и вернулась с лимоном, зажатой подмышкой бутылкой и прижатыми к груди стаканами. – Самообслуживание. Я не настаиваю.

Лера с Ириной переглянулись и протянули одновременно.

– Коньячку бы. Виски с утра...

– ...как и шампанское, пьют дегенераты и я. – Продолжила Аля. Девочки дружно рассмеялись, явно привычной им шутке, а Тахир метнулся и стол украсила ещё одна бутылка, пузатые бокалы, и блики янтаря растеклись по стенкам, сливаясь в лужицы на дне.

Мне никак не удавалось рассмотреть Алю. Её лицо исчезало в движении рук, в потрескивании её голоса, движении бёдер и становилось не важным. Я пытался сосредоточиться на нём, но она снова ускользнула, заняв место с моей стороны стола. И таращиться на её профиль теперь казалось неуместным, тем более, что и Лера, и Ира были весьма... Солнце играло в короткой стрижке Ирины и то, что мне показалось работой стилиста на самом деле было игрой света и тени в волосах. Она не была блондинкой. Хотя была. Когда-то. Сейчас природного цвета в практически седых волосах осталось мало, но это не старило: серебро, платина и золото юности прекрасно уживались, создавая редкую гармонию. И лицо, высвеченное яркими лучами, было не молодящимся. Время отметилось там знатно. Я даже рассмотрел тонкую белую нить шрама, ползущего от волос к виску и вниз, чтобы спрятаться где-то на шее. Она заметила мой интерес и улыбнулась.

– Авария?

– Нет. – Она рассмеялась. – Март 2011-го. Триполи. Артобстрел. Наш госпиталь находился на территории военного объекта. Я – врач без границ. Тогда у нас с мужем был контракт на пять лет. Отработали семь. Мы все здесь... такие. Вся жизнь на изнанке. – Она посмотрела на меня и её губы дрогнули печально. – Заметно? Мне всегда казалось, что Дима очень аккуратно сшил два лоскутка вместе.

– Нет. Тонкая белая линия. Простите за бестактность. Вы очень красивая.

– Только она? Но не нужно искать на мне шрамы или их следы. Шрамы не украшают женщин, – хохотнула Лера.

– О, простите! Моё поведение непростительно. Здесь три красавицы, а я?.. Я исправлюсь. – Проговорил я тоном светского ловеласа и повернулся к Тахиру, ища в нём мужскую поддержку, но он беззвучно плакал. Слёзы стекали по бороздам, вдруг обнажившихся морщин, и я растерялся. – Тахир... что?

– Я помню её двадцать лет назад. Лера, прости, я только сейчас понял откуда я знаю тебя.

– Ну, что ты, дорогой. Это моя работа. Для кого-то работа начинать и заканчивать войны. Для нас – просто лечить людей. Любимая. Алька вот любит роды принимать. Но женщины не хотят рожать. Им надоело хоронить детей. Нога не беспокоит?

Она встала и склонилась над ним, обнимая его плечи.

– Всё хорошо, дорогой. Мы живы. Ты жив. И даже не хромаешь. Я горжусь своей работой. Всё хорошо, - повторила она, как молитву. И я вдруг брякнул, с трудом удержав раздражение:

– И что таких красивых женщин вынудило жить на войне?

– Как же? Всё просто – красота спасёт мир. Забыли? Вот мы и спасаем, как можем.

Слова прозвучали буднично, как констатация факта, откуда-то из-за спины. Я оглянулся на Альку, а она заканчивала печь блины и варила новую порцию кофе. А я даже не заметил, когда она встала к плите.

– И многих спасли?

– Мы никогда не считали. – Одновременно ответили женщины, а Ира вдруг добавила осипшим голосом:

– А вот тех, кого не смогли... не смогла, я помню.

– Да. – вздохнула Лера.

Аля молча поставила поднос на стол. И очень медленно выпила свой виски, так и стоявший до этого на столе не тронутым.

– Всех.

Треньканье сотового прозвучало, как выстрел. Все вздрогнули. Женщины переглянулись, и Лера с Ирой встали.

– Извините, – и вышли, словно получили приказ.

– Куда они? Что-то случилось? – вскинулся Тахир.

– Такси, дорогой. Они улетают. Время вышло. А в мою страну сегодня самолеты не летают. Я, пожалуй, провожу их и погуляю. Я так и не увидела город.

И вышла из столовой.

Я вдруг вскочил и бросился следом.

– Подождите. Я хочу пригласить вас на свидание. – Она замерла в полуобороте и удивлённо вскинула брови. И я продолжил: – Да, я хочу пригласить вас на первое свидание... с городом. Примите? Предложение.

Она сощурилась, что-то рассматривая во мне. Качнула головой «нет» и вдруг сказала:

– Знаете, а я никогда не была на первом свидании, - она улыбнулась, повторяя мою паузу, – с городом. И, пожалуй, приму ваше предложение, но переоденусь. На свидание принято принаряжаться. Особенно на первое. Мне нужно успеть очаровать этот город. Я же успею?

По лестнице зазвучали шаги, стукнули колесики чемоданов, и мы с Тахиром поспешили отобрать их у дам. Все вышли на улицу и женщины обнялись.

– Как обычно? Через пять лет в городе, где не стреляют? – спросила Лера.

– Да.

– Как обычно. В Зазеркалье.

Тахир запыхтел и не утирая слёз, обнял Леру.

– Спасибо. За всё, дорогая. И за мою жизнь. И за мою ногу. И за то, что в моем городе уже не стреляют.

– Пусть так и будет, дорогой. И мы тогда вернёмся... допить коньяк.

Тахир поцеловал её в лоб и отошёл к Ире. Поклонился ей и приложив руку к сердцу сказал.

– Мой дом – твой дом. В нём всегда рады тебя видеть.

– Мир дому твоему, друг. Спасибо.

Я подошёл и поцеловал по очереди женщинам руки, прикладывая к своему лбу место поцелуя, принимая их старшинство и мудрость. Или подвиг? И встал за Алей, непроизвольно прикрывая ей спину. Почему-то захотелось прикрыть её спину. И так и стоял пока она смотрела вслед, отъезжающей машине.

– Дайте мне полчаса. – Аля повернулась к дому и прошла мимо.

Я кивнул, словно она могла увидеть этот кивок, и тоже вернулся в дом. В столовой сидел Тахир, положив ногу на соседний стул, и рассматривал её, подтянув штанину.

– Резать хотели. Я плакал. Молодой был. Жениться хотел. Резать... Плакал. Кричал. Просил. Один мужик сказал: «Лерке отдайте.» И отдали. Женщина. Что она может? И снова плакал, а она по голове погладила и говорит: «Всё хорошо. Станцуешь ещё.» Станцевал. И шялягой. И гайтагы... Здоровья её рукам. Не узнал. Как мог не узнать? Она мне жизнь починила, а не ногу, а я не узнал. Глаз отвести не мог, а не узнал. Дурак.

– Всё хорошо, брат. Всё хорошо. Ты прав, Тахир, гурии.

И я принялся собирать со стола, вдруг поняв, что до блинов дело так и не дошло. Зацепил себе один и отправил в рот.

– Реально вкусно. Как там Лера сказала? Коль вы соблазнились моими блинами, вы должны быть сыты до отвала.

– Клюнули. Она сказала клюнули. Как рыбку тебя Боря подсекли. Глупую рыбку. А поесть надо. Не дело. Лера пекла, а их не съели. – И он тоже подвинулся к блюду поближе.

Таких нас, доедающих последние блины над пустым блюдом, и застала Аля.

– Что ж, накормленный не мной мужчина – это уже хорошо. А два – ещё лучше. Будете должны мне еду. Я тоже люблю Леркины блины. Мне теперь пять лет следующих ждать. Мойте руки, мужчина, хвататься за меня масляными ручонками я не позволю.

– Ручонками? На первом свидании? Можно?

– Нельзя. Но, если дама оступилась и падает, её ловить положено. Будете ловить? Или я схожу переобуюсь в кеды?

– Не надо кеды, Алья. Ты украшение этого города. – протянул уставившийся на женщину мужчина.

– Это моя фраза, Тахир. И свидание моё. И ловить я буду. И если сверзитесь с каблуков, то и на руках понесу... Какое-то время.

– Ну, хоть что-то. Идёмте. Тахир, дорогой, не переживай. Груз своих лет я ему не доверю. Сама доковыляю.

Песчано-жёлтый город раздвигал свои дома в узких улочках, на брусчатке которых бродили, лежали и сидели кошки, не особо тревожась и не освобождая дорогу своим гостям. Аля шла неспешно, заглядывая в редкие окна, выходящие в переулки и улочки. Я хотел рассказать ей о городе, а она покачала указательным пальцем и подняла его к губам, обозначая молчание.

– Не нужно истории, Боря. Я не историк и мне совершенно не интересно кто, когда и для кого построил тот или иной дом. Совсем не интересно. Я слушаю город. Мне нравится тишина или смех, живущих здесь людей. В этом городе не стреляют. Здесь никто не стонет от боли, и никто не уходит из жизни просто из-за того, что кто-то у кого решил отобрать нефть, или золото, или алмазную шахту. Я – маленький человек. Мне достаточно того, что кошка сидит спокойно посреди улицы и вылизывает подхвостье, и никому не приходит в голову бросить в неё камень. Мне нравится, что мальчишки, вон на том перекресте, запросто гоняют мяч, а из окна соседского дома никто не кричит на них, потому что они мешают спать или могут разбить окно. Я люблю города, в которых люди умеют радоваться жизни и проживать её медленно. Наслаждаясь. Со мной, наверное, скучно? Хотите, я подарю вам фотографию на память? Вашу.

– Я хотел бы нашу.

– Может быть. Давайте ваш телефон. А теперь встаньте вот сюда.

И она забрала у меня мобильник и отошла на противоположную сторону улицы. Покрутила его, побродила вдоль стены дома, выбирая ракурс.

– А теперь улыбайтесь! Мне. Боря, смотрите на меня. Только на меня. – И улыбнулась, нажимая на экран.

Посмотрела в галерею. Кивнула удовлетворенно и вернулась ко мне, возвращая гаджет. Вот. У вас теперь есть наша фотография на первом свидании... с городом.

Я посмотрел в экран. У окна дома в старом городе стоял мужчина. Я. Стоял у окна чужого дома, и улыбался мальчишеской улыбкой, а за моим плечом стояла женщина, верней её отражение в этом окне. И тоже улыбалась. Мне. Она стояла, сложив руки на груди и держала телефон.

– Вот. А теперь извольте показать мне место, где я могу купить шляпу. Жарко. А потом вы меня накормите в каком-нибудь не пафосном месте, где какая-нибудь старушка готовит что-нибудь совершенно невероятно вкусное и национальное. А ещё Лера велела мне поесть катык. Сказала, что мне понравится. Она так и сказала: «Понравится. Тебе - обязательно.» Я ей верю. Вы знаете, где я могу его попробовать? И дайте мне, пожалуйста, руку.

И я, машинально протянул свою руку, и Алька тут же на неё опёрлась, расстёгивая застёжку на босоножках. Закончила и выпрямилась, тут же став меньше и подол её платья лёг на камни. Я молчал и смотрел на зелёный шёлк, украсивший древний камень улицы и чувствовал себя дураком. Вот такое иррациональное чувство. Стоял и смотрел. И вдруг понял, что её рука всё ещё на изгибе моей. Забрал у неё обувь. И не позволил её ладони покинуть мою руку.

– Вот что значит продуманное свидание. Шляпа. Накормить. К морю пойдём?

– Хорошо бы, после «поесть».

Мы прогуляли до ночи. Дважды поели. Посидели на причале. И уже возвращаясь в дом Тахира, наткнулись на свадебные хороводы яллы. Я почему-то был абсолютно уверен, что женщина сейчас разомкнет чьи-то руки и вольется в танцующий поток. И нас звали. Но она вжалась спиной в стену дома и молча смотрела, как мимо неё течёт ликующая волна радости, надежды на счастье и вечную любовь. А потом молча шла, отвечая невпопад на мои слова. И я оставил мысль вернуть её дневное настроение. Мы тихо вошли во двор и также молча поднялись на второй этаж. Дом спал.

– Спокойной ночи. Спасибо за прекрасный день и за чудесное первое свидание. Это было незабываемо.

– К чёрту первое свидание. Второе вычёркиваем. Пусть сразу будет третье, – и она потянулась ко мне, уничтожая всё: неловкое молчание, расстояние между нами, способность мыслить.

Я шагнул навстречу, прижимая её к двери своей комнаты. Она нажала на ручку, и мы ввались внутрь, теряя мою рубашку, её обувь, которую она так больше не надела... шляпу. Последним упало к её ногам платье, обнажая тело...

Я проснулся абсолютно счастливым. Мне снова снилась она. Юная. Я вспомнил её лицо, всегда смешливое, а теперь, в этот миг, с застывшим на нём выражением растерянности. С невесть откуда появившейся вертикальной морщинкой между выцветшими за лето бровями. С мольбой, смотревшую в мои глаза и рвано повторявшую:

– Я не могу. Не могу. Не могу. Боря, я не хожу никогда на свидания. И первого у меня никогда не было. Не могу...Может быть потом когда-нибудь. Обязательно пойду. Не сейчас...

Она всё повторяла и повторяла, а сквозь её лицо проступала взрослая женщина, отшатнувшаяся и вдруг сказавшая:

– Знаете, а я никогда не была на первом свидании... Много лет назад я отказала мальчику, в которого была влюблена.

– Почему?

– У меня тогда не было платья, вышибающего из мужчины дух. Мне просто нечего было надеть.

– Тебе не нужны платья.

– Теперь не нужны...

И там во сне я понял, что я – идиот. Это она. А я, как и Тахир, не узнал. Я ещё полежал, мысленно смеясь над собой и наслаждаясь невозможностью случившегося, и потянулся к ней, открывая глаза. Её не было. Но было простое объяснение в соблюдении приличий. Она просто ушла в свой номер, когда я посмел уснуть. Я умылся. Постоял под душем. Оделся и спустился вниз. Тахир смотрел на меня, как на побитого пса.

– Что?

– Ты всё проспал, Боря. Алья уехала. Самолёт ждать не будет.

– Почему не разбудил? Ты девочек регистрировал?

– Да. Но, где они сейчас? Они не живут по месту прописок.

– Всё равно. Кто-то же живёт?.. Почему не разбудил?

– Она не оставила времени.

И потянулся к книге, так и оставшейся недочитанной и всё ещё лежащей на столе. Ремарк. «Три товарища».

Через месяц я закончил аудит. Я торопил время, как мог, впервые не получая удовольствия от работы, а ночами — буду прятать воспоминание о встрече с Алей под одеялом, и прижимать к себе, как делал бы с ней, будь она рядом. Я закончил все свои дела здесь. Закончил и улетел.

Такси остановилось у её дома. Я нашёл подъезд, долго ждал, когда кто-то выйдет, чтобы войти внутрь и вошёл. Почему-то не захотелось ехать в лифте, и я пошёл пешком. И тут же пожалел, и вызвал лифт на следующем этаже. Вышел и, не раздумывая, нажал на кнопку звонка. Щелкнули замки и меня поспросили самому толкнуть дверь. И я толкнул. Мужчина на инвалидной коляске сдавал назад, впуская меня в дом.

– Здравствуйте. Что вас привело сюда?

Я растерялся, совершенно не предполагая того, что увижу.

– Я привёз Але книгу. Тахир попросил передать. Она забыла её недочитанной, когда гостила в его доме с подругами. – И протянул её мужчине.

Он взял, задержавшись взглядом на обложке и распахнул, потянув за салфетку.

– Ведь то, что принимаешь слишком близко к сердцу, хочется удержать. А удержать ничего нельзя… – Он хмыкнул. – Она всегда дочитывает до этого места. Иногда просто читает эту страницу несколько раз подряд. Иногда открывает книгу наугад и читает, опять же, до этой фразы. Я уверен, что она и никогда не дочитала её до конца. Пойдём выпьем чаю. Или не чаю. Есть выбор. Не спешишь?

– Нет. Не спешу. Как это «не читала до конца»? Так можно?

– Ей можно. А мире, где не живут Алисы, все финалы заканчиваются словом «конец». Она говорит так. А здесь Алисы не живут.

– А где живут Алисы?

– В Зазеркалье. А Аля сейчас в лагере беженцев и там много беременных женщин, а...

– Аля, любит принимать роды, – закончили мы в унисон.

22. История одного расследования

Лениво-жирный голос надзирателя возвещает:
- Ковалев, на допрос.
Дождался, наконец.
В кабинете следователя – чистеньком и скромно обставленном, - Аристарх первым же делом объявил, что желает написать жалобу по поводу беззакония.

Следователь - человек роста чуть ниже среднего, пухлый, как мячик, с лицом добродушным круглым, водянистыми глазами, обрамлёнными белыми ресницами, и на этом фоне неожиданно подчеркнуто аккуратными, идеально симметричными, загнутыми кончиками вверх усиками, - с приятной, чуть извинительной улыбкой без слов достал из стола лист и придвинул перьевую ручку и чернильницу.

Терпеливо выждав момента, когда Аристарх покончит с написанием жалобы, он сообщил:
- Порфирий Петрович Грушницкий.

Заключенный, все еще клокоча возмущением, которого накипело в столь изрядном обилии, что целиком на бумагу никак не сумело пролиться, невпопад воинственно ляпнул:
- Кто?

Следователь, снова улыбнувшись добродушной и участливой улыбкой, ответил:
- Я. Приятно познакомиться, уважаемый Аристарх Николаевич. Вижу, что рука ваша-с расписалась, потому покорнейше испрошу-с вас описать все, что произошло тем злосчастным днем. Да, это необходимо. Прошу вас быть внимательным и не упустить деталей. Это нам поможет…, - тут следователь, слегка прищурившись, пробежался по строчкам жалобы, - разобраться побыстрее с этим злосчастным, как вы изволили выразиться, недоразумением-с. Например, почему вас вызвали свидетелем, а держат в камере.

Аристарх, бормоча сердито себе под нос, принялся скрипеть пером по ловко придвинутому под его руку чистому листу бумаги.
Описывать было трудно. В голову постоянно лезла кульминация – почерневший взрыхленный снег с кровавым пятном там, куда указывали перста в надломленном жесте свешенной с подножки экипажа кисти руки, и нестерпимое желание как-то это изгнать из памяти стирало образы остальных сценок того злополучного дня.

Наконец, сумев сосредоточиться, Аристарх погрузился с головой в описание. увлеченно осыпая белое поле листа черными загогулинами.
Следователь деликатно замер в своем кресле, и подследственный в какой-то момент даже забыл на время о его существовании.

На листе вырисовывались сценка за сценкой: вот там юноша с зеленой челкой, в шарфе на голую шею, усевшись на капот окруженного поклонниками и поклонницами авто и болтая свешенными к хромированной решетке радиатора ногами, вдохновенно декламировал «…о, эти ананасы в шампанском…хоть рябчиков жуй…но белый вечер, черный снег… как же дурно пахнут мертвые слова…». Аристарх, помнится, не поняв ровно ничего из этой белиберды, раздраженно и в тоже время недоуменно пожал тогда плечами и продолжил свой путь. Или вот на рынке, среди шума за спиной, голоса рядом:
- Oh, la jolie poire!
- И что же в этой пуаре такого красивого? Груша как груша. Ну ладно, ладно... нам вот этих самых груш будьте любезны.

Он тогда даже не обернулся, но запомнилось. А потом… потом он поспешил переулком к остановке электрооминбуса, и вот почти добежал, как тут грохнуло, уши заложив. А потом – гарь, почерневший снег, свешенная кисть руки.
- Все? А теперь пожалуйста дату и подпись поставьте, будьте любезны… благодарю-с.

Не успел Аристарх отложить перо в сторону, как следователь выдернул лист из-под его руки и подсунул новый - кратенько автобиографию, мол, изложите, будьте так любезны, вы же желаете, чтобы все побыстрее разрешилось, n'est-ce pas?

Закончив, Аристарх внезапно обнаружил, что за окном уже сгущаются сумерки, в животе урчит, а следователь, кажется, дремлет в кресле. Впрочем, судя по тому, как проворно Порфирий Петрович выпрямился, он вовсе не дремал, а все это время наблюдал из-под полузакрытых век за подследственным.

Накатившее тут утомление оказалось столь велико, что он забыл напомнить следователю о свидании с женой, прежде чем его увели в камеру.
Следователя в следующий раз он увидел лишь спустя неделю.

***

Порфирий Петрович ловко перехватил инициативу, быстренько поздоровавшись, едва дверь в кабинет перед узником приоткрылась, и не позволив Аристарху излить даже каплю скопившегося негодования, поднял над плечом фотоснимок, живенько поинтересовался:
- Вам знаком этот господин? Взгляните повнимательнее, буду глубочайше признателен-с.

Ковалев вгляделся в портрет – лицо такое, что увидишь и через минуту уже забудешь, столь непримечательное.
- Нет, не припомню что-то.
- Так не припомните, или не видели-с?
Аристарх снова присмотрелся.
- Я не знаю этого человека, и не видел его раньше.
- Хорошо-с, вот здесь пожалуйста распишитесь… отличненько.

Порфирий Николаевич вложил фотографию и листочек с показанием в папку, достав заместо них оттуда лист, заполненный почерком Аристарха.
- Теперь вот это-с. Судя по описанному маршруту, вы свернули с Невского на Крещатик, а потом на Васильевскую улицу… зачем же вы свернули на Васильевскую, если вам до дома короче Остоженкой, позвольте поинтересоваться?

- А что такого?
- Вы же согласитесь с тем-с, что каждый порядочный человек должен вести себя разумно. А разумно – значит предсказуемо. А теперь посмотрим на ваш маршрут – что же в нем предсказуемого, позволю себе вас испросить?

- Я на Тишинский рынок… я… шел. По дороге заглянуть.
- Позвольте вас спросить, зачем же вам туда понадобилось? И вот что еще – вы же с работы отпросились тогда срочно. Мол, нехорошо себя почувствовали. А вместо того, чтобы отправиться сразу домой, такой вот крюк проделали. И потому непонятненько выходит-с.

Тут Аристарх замялся, а потом, собравшись духом, выпалил:
- По личным делам. У меня ведь могут быть личные дела? Вышел на свежий воздух, прошелся минут десять, и полегчало. А тут и вспомнил внезапно об одном дельце. И вообще я отгулов и больничных на работе годами не брал совершенно. Так что неправильно меня упрекать. У меня права есть законные, я ни в чем предосудительном не замечен, как говорится, а вы меня здесь держите без всякой причины, почему, позволю себе поинтересоваться?

Порфирий Петрович выслушал тираду с добродушной улыбкой, не перебивая, лишь пригладил кончики своих щегольских усиков да слегка вздохнул, а затем молвил:
- Ну конечно, дражайший Аристарх Николаевич, разумеется. Вот что – подошло время обеда, не станем совершать прошлой ошибки, вы пообедаете, потом подумаете еще раз, и завтра мы с вами продолжим-с.

- Подождите, а как же моя просьба о свидании? И вообще – когда меня отсюда выпустят, вы же не можете меня здесь… о, говорите, срочное постановление! Но я же не смутьян какой-то, не преступник, я человек при чине и должности в Министерстве, меня это не касается!

- Не волнуйтесь, как только внесем окончательную ясность в это дело – а я вам клятвенно обещаю, что это не затянется, - все сразу и определится. А просьбу вашу мы уже передали, не извольте сомневаться. Кстати, вот вы человек, утверждающий, что он законопослушный, разделяющий заботы и нужды государства гражданин. А вот почему у вас тогда только один ребенок? Вам же прекрасно известно, какая у нас демографическая ситуация, и к чему побуждает государство граждан. А меж тем…
Аристарх не нашелся, что ответить, но легкий укол тревоги ощутить успел.

Уже в камере Ковалев принялся обдумывать, как же так объяснить свое поведение в тот день, чтобы у следователя больше придирок не нашлось. Обстоятельство, конечно, щекотливое, но в тюрьму за такое не сажают, в конце концов!
И вообще – что за паяц этот следователь! Он же сам это понимает, вон, обмолвился: «…у меня и фигура уж так самим богом устроена, что только комические мысли в других возбуждает; буффон-с…». То елей притворно льет, то начинает торжественной походочкой, либо заложив руки за спину, либо подкручивая ус, расхаживать – наверное, думает, что перестает тогда выглядеть нелепо, но нет – все равно вылитый фигляр.

***

В этот раз сопровождающий бухнул Аристарха на стул, выставленный прямо напротив окна, сквозь которое беспощадно – радостно изливалось мартовское яркое Солнце – прямо в лицо, заставляя крепко зажмуривать глаза и отворачиваться.

Скороговоркой поздоровавшись, задержанный принялся опрашивать следователя, почему до сих пор ему не дают свидание с женой.
- Я? Да что вы. Я совершенно не против. Но тут вот какое дело: ваша супруга сейчас крайне занята.
- И чем же она так занята? Вы не лжете?
- Позвольте, Аристарх Николаевич, на каком основании вы меня во вранье обвиняете? Дело то в том, что Елизавета Макаровна действительно крайне занята. Она на развод подает-с. Утверждает, что не может более жить с таким двуличным извергом, каким вы обернулись. Тут еще выяснилось, что на том счету, о котором вашей супруге известно-с, денег то кот наплакал. Делись куда-то. Да-с. А потому ваши вещички, в счет обеспечения алиментиков, выставлены на аукцион-с.

Аристарх был настолько ошеломлен, что не сразу нашел слова:
- Вы… вы лжете, Лизонька не могла… это невозможно!
И тут его осенило:
- Что вы ей наплели, негодный вы человек!
Порфирий Петрович смешно нахмурил брови и насупился:
- Но-но, задержанный. Я лицо при исполнении, а вы меня оскорбляете! Попрошу следить за речью!

Ковалев смутился, и уже более сдержанным тоном осведомился:
- Но по какой причине? Что вы ей сказали?
- Это не я, а вы. Вы так и не сумели внятно пояснить насчет того дня. Пришлось опросить, и вашу супругу в том числе. И тут всплыли-с любопытные моменты, да-с. Вот скажем, куда вы путь то держали, на самом деле? И откуда у вас игрушка детская, да не просто детская, а для девочки? Да, вы написали, что подобрали. Машинально. Где-то там. Но есть у меня тут сомнения.

Тут он протянул фотографию маленькой девочки и поинтересовался:
- Сможете поклясться, что вам не знакома эта чрезвычайно юная особа? Или что имя Анечки Дорофеевой, дочери вдовы, Лукерьи, слышите в первый раз в жизни? Отчество у нее конечно Дмитриевна, только вот Дмитрий этот помер сильно ранее, чем за девять месяцев до ее рождения. Кстати, мы нашли лавку на рынке, где такие игрушки продают. И там показали вашу фотографию. Может, вас бы и не опознали, но вы там больно уж торговались, а это запомнилось.

Аристарх словно проглотил язык, слова единого вымолвить в ответ не будучи способным.
Тут следователь достал альбом с фотографиями и принялся листать.
- Вот это же вы? Сколько там вам лет было? Смотри, какой взгляд смешливый! Но честный. А что сейчас? А все начинается с первой украденной конфетки малой, а потом - как кого выводит. Вот скажем вас – к измене, клятвопреступлению, прелюбодеянию. А может, и еще куда хуже, - тут голос следователя обрел многозначительную нотку.

- Но, позвольте, почему у вас мой детский альбом?, - только и нашелся что произнести в ответ Аристарх ослабевшим голосом, пропустив мимо ушей последнюю фразу.
- Ваша супруга любезно предоставила. На аукционе же его не продашь. А тут хоть какая-то польза, - простодушно изрек следователь. - Ну, пора вам обратно, отдохнуть, подумать.

***

Утро началось с назойливого и тревожного карканья ворон.
Едва арестант успел позавтракать, как его повели на допрос. В этот раз его посадили за стол, напротив следователя. Аристарх Николаевич пребывал в спокойном и даже бодром состоянии души – вечером с ним произошло нечто вроде катарсиса, и он, приняв разоблачение, полагал, что поскольку правда открылась, что теперь то его непременно должны выпустить на свободу. Ведь за эти его прегрешения в тюрьме не держат, в самом деле. Но его немного смущала сегодняшняя манера следователя. Порфирий Петрович заседал в этот раз в торжественно-чинной позе, со строгим выражением лица. При его внешности такая поза казалось чрезвычайно забавной, но при том, однако, настораживало то, что подобные манеры следователь демонстрировал, как сумел уже понять Аристарх, именно тогда, когда он имел изъявить нечто весьма важное.

«Что еще удумал это карликовый цербер?» - вдруг раздалось в голове у подследственного. И, как по заказу, в этот миг Порфирий Петрович снова извлек ту фотографию с неизвестным Аристарху господином:
- Вы продолжаете утверждать, что вам неизвестна эта персона?

Аристарх лишь развел руками в жесте - мол, откуда.
- А теперь взгляните на эту фотографию. Третий слева в президиуме. Узнаете? А ведь это то самое заседание в Министерстве Государственного Управления, где вы присутствовали, да не просто сидели в зале, а даже выходили делать короткий докладец, по своему предложению об усовершенствовании административного аппарата на конкурсе полезных нововведений. Что, забыли?
- Господи, да я просто не узнал, понимаете, у него еще такая внешность неприметная, очень легко забыть. Разве это преступление?

- Хорошо, продолжим. Данный господин был представлен был окружающим как Вронский Алексей Кириллович, товарищ министра. А вот другая фотография, взгляните…
На фотографии был изображено скорчившееся внутри экипажа тело, лицо залито кровью, кисть руки свешивается с подножки. Сцена, которую Аристарху Николаевичу очень хотелось забыть.

- На этой фотографии – он же, но уже убиенный. Вы же первый подбежали к экипажу, чтобы убедиться, что взрыв бомбы его убил, разве нет? Не раскрою тут вам тайны, поскольку уж вы то должны знать: его настоящее имя было Алексей Александрович Каренин, Действительный Тайный Советник Чрезвычайно Секретной Канцелярии.
- Да откуда же я мог это знать то?

А меж тем с улыбочкой, уже казавшейся Аристарху жутенькой, Порфирий продолжал:
- А вы молодец, надо признать. Зная привычку покойного в этот день недели пунктуально в то самое время проезжать по Большой Грузинской, вы нашли день в календаре, когда он совпал с Днем Рождения маленькой Анечки Дорофеевой, и тщательно все продумали. Дождались, когда ваш соучастник швырнет бомбу, и первым подбежали к мобилю чиновника, чтобы убедиться, что все удалось. Или закончить начатое. Потом незаметно выбросили из кармана револьвер марки Бульдог, не снимая перчаток, и для верности слегка ногой снега нагребли на него, чтобы в глаза не бросался. Мы его там нашли. Отпечатки, разумеется, были стерты. Даже на патронах. Разумно. Но как же вы рисковали то! Ведь, хотя вы закричали «человека убило, он мертв», он был в тот момент еще жив. И если бы медицинскую помощь оказали вовремя – возможно, и сейчас жив. Если бы не ваш крик, ему могли бы вызвать карету скорой помощи сразу, а не когда полицейские приехали. А вот тогда было уже поздно. На чем основывалась ваша уверенность, что никто не попытается найти ближайший таксофон и не вызвать медиков, скажите мне? Или просто вы решили положиться на жребий случая, лишь бы не разоблачить себя? Не совсем тут понимаю, может, поможете мне? Ну а в остальном – все просто гениально. Вас опрашивают как свидетеля. Предположим, вас все же заподазривают. Вы долго ерзаете и невнятно уклоняетесь от ответа, на вас начинают нажимать, и тут вы выдаете прекрасную, безупречную версию о том, что спешили на День Рождения к своей незаконнорожденной дочери, а все несостыковки лишь потому, что вам страшно хотелось оставить это обстоятельство в тайне, что совершенно все объясняло бы. Но, как видите, в итоге то не все вы учли.

Аристарх оторопело глядел на следователя, совершенно потеряв дар речи. Лишь через минуту другую он с трудом выдавил из себя:
- Я… ни с кем не сговаривался… я просто запаниковал, наверное, увидев окровавленное тело… он не шевелился, совсем, я действительно думал – он мертвый. И никакого револьвера у меня не было… я вообще оружия очень боюсь. Это просто какое-то роковое совпадение…

Тут следователь снова полез в папку:
- А вот еще одно любопытное фото. Совершенно случайно раскопали. Год назад сделано. Скрытое наблюдение. Вот слева здесь – господин по кличке Прометей. Участник тайного общества. Что-то подает господину справа. А вот его не могли опознать до нынешнего момента. Узнаете? Что, себя не узнаете? Так когда они вас завербовали?
- Я не знаю… в смысле, меня никто не вербовал, я не помню этого человека. Наверное я оборонил что-то, а он мне подал, я не помню... Клянусь, я не знаю его, и ничего об этом… обществе не слышал.

Порфирий Петрович насмешливо взглянул на подозреваемого:
- Несколько дней назад вы клятвенно утверждали, что никогда раньше не видели Алексея Каренина, и уверенно отрицали всякую возможность какого-либо знакомства.
А затем, отвернувшись, крикнул:
- Уведите!

***
Судя по всему, Порфирий пребывал в превосходнейшем настроении, в отличие от арестанта.
- Скажите, подозреваемый, вы в церковь ходите? Не отвечайте, знаю, что ходите. И знаю, что будете мне сейчас рассказывать, что все случившееся – цепь невероятных совпадений и недоразумений. А вот о чем хотел бы поговорить я с вами. Вы верите в бессмертие души, раз уж в церковь ходите? А, понятно, это же само собой разумеется. Вот смотрите – Сын Божий Иисус пришел как Спаситель, снять с нас первородный грех и открыть нам врата Рая. Так они нам открылись? О, я знаю, что говорит Православная церковь. А свои мысли у вас есть?
- Вы о чем?

- Я тут, кстати, вспомнил одну историю. Слушайте: однажды привели к Александру Македонскому плененного молодого вождя одного из скифских племен, воевавших за персов. И вождь этот, смело глядя в глаза Александру, сообщил, что тот побеждает лишь благодаря глупости Дария. Македонский тогда и спросил у него: а как же воевал бы ты? Тот сказал – я бы отступал, завлекая тебя в глубь страны, но при этом постоянно нападал бы мелкими конными отрядами, расстреливая твоих воинов с расстояния из мощных луков. Рано или поздно, твое войско было бы истощено. А значит – погибло бы посреди Персии. Александр по легенде намотал себе эту идею на ус, похвалил вождя и приказал поднести в награду ему чашу вина – а в тот момент, когда тот ее запрокинул, глазами указал одному из гетайров на этого юношу, и тот немедля скифа заколол.
Тут Аристарх потерял нить беседы, а Порфирий Петрович шумно втянул воздух носом и забавно улыбнулся:
- Ничего не говорит? Вспомните, дражайший, что именно вы написали как предложение для конкурса, вспомните хорошенько. А пока скажите мне - вы все же считаете себя виновным или невиновным? Не торопитесь, подумайте…

- Чего тут думать. Я невиновен. Вот если бы вы поймали того бомбиста, и вы бы убедились, что…
- К сожалению, не можем. Бомбист при задержании решил не сдаваться живым. Так что ничего подтвердить или опровергнуть он уже не сможет. Но неужели после всего выясненного вы не находите за собой никакой вины?

Арестант смутился.
- Это же… да, виноват, но это же не тот грех.
- Нет, любезнейший, это тот самый грех, несмываемый. Грех лжи и трусости. Начиная с первой конфетки, которую вы умыкнули в детстве из серванта, и благополучно избежали наказания, соврав. А потом еще, и еще. И вот уже преступления побольше, помасштабнее, и черта то между ними незаметная, потому что главное пройдено и усвоено куда раньше. И дальше уже только путь лжи, подстегиваемой страхом разоблачения – как спрятать свои грешки, чтобы все вокруг считали тебя образцовым гражданином, а родные тебя бы обожали и уважали. Вот и вся жизнь человеческая. Даже в клоаке, низших этажах социума, с поправкой на нравы, там царящие, конечно. Нет, есть смелые и правдивые, но, увы, эти долго не живут.

Тут Порфирий печально вздохнул, а Аристарх, воспользовавшись паузой, задал обеспокоивший его вопрос:
- Вы говорили насчет моего доклада…
- Ах, да. Вы же не первый день в ведомстве, ведь знаете, как все должно быть. Докладная непосредственному начальству, если оно соизволит испросить. Инициатива не должна от вас идти. А вы все, как мальки, в садок ринулись. Прожекты свои выкладывать. Как же, симпозиум, ведь можно блеснуть, глядишь, заметят и отметят. Отметили конечно, карандашными пометками – насчет степени неблагонадежности. Ну вы сильно не переживайте, ничего такого особо крамольного в вашем докладе не заметили, так, лишь совсем слегка, но на карандашик все же взяли. А чего, вы думаете, мы при этом происшествии так споро за вас принялись? Ведь не мальчик уже, должны же понимать, что государственная служба – это особая ответственность, требующая недюжинной прозорливости. Ибо то, что сегодня дозволено, завтра – уже крамола. Тут надо вдумчивым быть.
- То есть, мне с этой стороны ничего не угрожает.

Порфирий Петрович печально вгляделся в лицо Аристарха.
- Это все, что вас по-настоящему беспокоит? А я бы беспокоился в ваших обстоятельствах о бессмертии вашей души, размышлял бы о том, что ваше «Я», то, что вы считаете собой, лишь обременение для души, опутывающее ее липкими путами страха и лжи. Ведь ваше растормошенное состояние – это как приоткрывшееся окно, вы можете увидеть то, что скрывалось от вас в обыденности. Я должен был вам еще столько рассказать, но время выходит.

Обеспокоенность все более нарастала в Аристархе, он не понимал, к чему клонит следователь.
- И что это значит?
- Радуйтесь. Похоже, ваши письменные прошения возымели эффект. А, вижу-вижу, вы то думали, что я их в стол складываю. Но нет – все до одной отправил по инстанции, даже те, где вы требуете меня показать врачам, ибо я демонстрирую признаки сумасшествия. В общем, эта наша последняя встреча. Меня снимают с вашего дела. Жаль, мне казалось, что я мог бы здесь добиться эффекта. Но теперь вами займется другой следователь.

- Какого же эффекта вы намеревались добиться?
- Ну, намеревался – не совсем верное слово. Я все свое чрезвычайно долгое бытие регулярно встречаюсь с людьми, можно даже сказать – близко схожусь, и каждая такая встреча неслучайна. Но я не выбираю, это жребий. И так столетие за столетием. Слышали, наверное: «я – часть той силы, что вечно хочет зла, но вечно совершает благо»? Но почва тут такая… что рано или поздно все посеянное благо снова дает всходы зла. Вы даже не представляете, как я устал: каждый раз думаешь, мол, вот теперь то лента бытия выйдет из вечно повторяющегося цикла, и свободно раскрутится в божественной бесконечности, но нет, снова и снова все возвращается на круги своя. Для меня это – темница, где я вынужден пребывать до скончания веков мира сего. Знайте, что я ведаю об этой проклятой парочке – малодушии и лжи, - гораздо больше, чем кто-либо.

«Он точно сумасшедший, это несомненно», - но вслух иронично вопросил:
- И кто же вы на самом деле?
- Чаще всего меня называют Агасфер. Но это столь не важно. Важно, что я еще могу вам помочь. Достаточно вам объявить свое желание.

- Любое? - ирония начала перерастать в насмешку.
- Нет, мои возможности ограничены. Но вы назовите, а я скажу, могу ли.
- Я… я хочу, чтобы меня прекратили преследовать и сняли с меня обвинения. И чтобы я смог освободиться от заточения. Можете?

- А, это. – взгляд Порфирия стал еще более печальным, -Могу. Пусть лишь отчасти. Но что же вы будете делать, освободившись?
- Как что? Мне нужно уладить дела в семье, в ведомстве, вернуться к нормальной жизни…

Порфирий Петрович на секунду прикрыл глаза ладонью и издал едва слышный стон. Затем лицо его приняло благодушное выражение:
- Итак, не успеет наступить рассвет, как это для вас окажется пройденным этапом. Ни обвинений, ни тюремных стен. Это я вам твердо обещаю. Но попрошу вас оставшиеся часы посвятить размышлениям: хорошенько вспомните, о чем мы говорили. Правильная мысль сможет сейчас найти отклик в вашей душе, надо просто ее найти среди россыпи сказанного. И вы найдете путь к освобождению.

- Вы не шутите, это будет так?
- Я всегда исполняю свое слово.

***

Аристарха разбудил лязг ключей, отворяющих замок. Не успел он открыть глаза, как его сдернули с топчана и, подхватив под руки, потащили к стене. Потом его подняли повыше, под ногами он вдруг почувствовал шаткую табуретку, а на шее – веревку. Все это происходило под напряженное сопение и чесночное амбре, издаваемые тюремщиками. Только он попытался наконец вырваться, как табуретка выскользнула из-под ступней, веревка пребольно и претуго сдавила шею, а тело принялось исполнять пляску Витта. Затем его правую ногу ухватило словно клещами и потянуло вниз.

Последним он услышал переругивания тюремщиков:
- Чего ты не тянешь то?
- Да у него по штанам хлещет с моей стороны. А я ведь говорил ему – ты перед сном на парашу сходи как следует, будь любезен!

23. В тени закона

Город спал, укрывшись одеялом из тумана, холода и вечной дождевой капели. Город дышал. Последними прижизненными криками из тени подворотен. Сигналами машин. Той же вечной капелью, годами точившей бетон и асфальт города.

Я отошёл от окна и сел за стол в просторном кабинете. Преотличный ирландский виски смочил стенки стакана быстрее, чем капли дождя проделали дорожки на наружной стороне окна. Односолодовое сокровище первым глотком прокралось в пищевод, снимая лёгкое напряжение. Нормальные люди не пьют по ночам? Пусть не пьют. Это их право. Патрик О’Хара живёт по своему режиму. Пьёт он тоже по нему. Впрочем, как и делает всё остальное. Всё то, что делает его лучшим частным детективом этого города. Я отпил ещё один глоток и поставил стакан на дневной выпуск газеты, где половину первой полосы занимала чёрно-белая фотография. Мэр вручает мне медаль, согласно которой я становлюсь человеком года и почётным жителем города.

Я удачно поставил пустой стакан на фотографию. Встав и потянувшись за сигарой в неприметной коробке, я посмотрел на фото через донышко. Лицо начальника полиции, увеличенное толстым стеклом с остатками янтарной жидкости, выглядело премерзко. Джонсон и в повседневной жизни был далёк от лика святого. А здесь выскочка ирландец обошёл его по всем статьям. Недовольный взгляд, чётко очерченные скулы, сдвинутые брови. Миг, пойманный фотографом. Миг, о многом мне говорящий. Пальцы коснулись упругого тела “Белого кубинца”, стоимость одной штуки которого чуть меньше стоимости платиновой гильотины, которую я достал из того же неприметного ящичка на своём столе. Но не успел я срезать кончик сигары, как в дверь постучали.

Иногда ещё неизвестно, что страшнее. То, когда к тебе без стука врываются неизвестные, старающиеся с помощью сотен своих маленьких свинцовых друзей сделать перепланировку в твоём кабинете. Или вот такой тихий аккуратный стук практически в час ночи. Культурные люди обычно в это время спят. А некультурные, как я уже сказал, входят без стука. Но всё равно, я быстро спрятал сигару с гильотиной обратно, а на стол из кармана достал мятую пачку сигарет с обычной бензиновой зажигалкой. Одновременно коленом я коснулся нижней поверхности столешницы, удостоверившись, что “Кольт” тридцать восьмого калибра по-прежнему в креплении. Приоткрыв средний ящик стола, я убедился, что “Магнум” сорок пятого тоже на месте. И только после этого я ответил на стук:

– Войдите.

Дверь открылась и я понял, что иногда представители гангстерских кланов с оружием в твоём кабинете – это ещё не самые страшные гости после полуночи.

Свет в кабинете я редко включаю. Уличные фонари находятся как раз на уровне моих окон на втором этаже. Вот и сейчас, не смотря на то, что свет неоновых вывесок и ярких фонарей тяжело пробивался через залитое дождём стекло, я очень отчётливо видел её. По классике дешёвых книжонок это должна была быть роковая блондинка в красном обтягивающем платье. К тому же сперва должен, по классике же, появиться её бюст. Но в нашем городе не любят примитивную классику и в таком образе здесь щеголяют только шлюхи. Пусть и дорогие. Нет. Вошедшая была полной противоположностью – стройная брюнетка в чёрном же платье. Правда, в обтягивающем. Короткая стрижка открывала серьги тонкой работы с крупными сапфирами, переливающимися в размазанном свете уличных фонарей. Не самая выдающаяся грудь мерно вздымалась под скромным ожерельем с такими же камнями.

– Мистер О’Хара?

Голос вошедшей был под стать хозяйке – ровным, таинственным, утончённым. Но не тонким, а слегка приглушённым.

– На двери отчётливо написано, чей это кабинет.

“Да и все вчерашние газеты пестрят моим фото”, – хотел я добавить, но скромно промолчал. Надо играть роль прямолинейного и принципиального мужлана, каким меня знает дневной город. Впрочем, брюнетку город тоже знал. Как и я.

– Что вас привело ко мне, миссис Дайновски?

Да-да, это была жена самого Пола Дайновски. Бизнесмена, с которым считался каждый, кто, так или иначе, был вхож во власть города. Жена будущего сенатора, если верить слухам. А слухи на пустом месте не рождаются. Дайновски был одним из немногих, чья жизнь была кристально чистой в версии журналистов и прочего сброда, пытавшегося найти пресловутую корзину грязного белья этой семьи. Но, увы. Филантроп, меценат и владелец многомиллионного состояния был чист перед народом.

– Мой муж. Вернее … Он пропал. Исчез. Уже несколько суток.

Я пристально смотрел на гостью. Волнение, в глазах – безысходность с толикой призрачной надежды. Никакой игры. Я коленом задвинул ящик стола с револьвером, но всё же слегка откинулся на стуле. Никогда нельзя расслабляться. Указав ладонью на кресло, приглашая брюнетку присесть, я спокойным голосом поинтересовался:

– Почему я, а не полиция? Им за честь такое дело. Всё же не рядовой житель пропал.

– Понимаете, – брюнетка слегка замялась, посмотрев на дверь за моей спиной.

– Не волнуйтесь, я работаю один.

– Понимаете, – уже с явным облегчением повторила миссис Дайновски, – Пол собирался баллотироваться в сенаторы. А полиция … Они ведь всё делают достоянием общественности в своих расследованиях. Если не во время, то потом. Лишний шум ни к чему. К тому же вы, судя по последним вашим делам, работаете намного лучше их. Всем известно, что у О’Хары есть свои принципы. И конфиденциальность не самый последний из них.

Я усмехнулся про себя. Знала бы эта красотка, чего мне стоил образ именно такого частного детектива. Но я промолчал, лишь сделав заинтересованное лицо и слегка кивнул, чтобы она продолжала.



– Вам известен некто Лоренцо Кастелано?

Брюнетка в одночасье для меня встала на ступеньку интеллекта блондинки. Предрассудки, конечно, но иначе ничем другим не оправдать глупость подобного вопроса. Все в городе знали Кастелано. Полная противоположность Дайновски. Глава итальянского клана. Умный и изворотливый гангстер, проворачивающий свои тёмные делишки так, что максимум, за что его задерживали – неправильная парковка. Прошлый глава полиции лишился своего поста лишь потому, что не смог доказать то, что было известно всем касательно дел Лоренцо.

– Да, мне известно, кто это. Но какая связь с исчезновением вашего мужа и нежеланием обратиться в полицию? Вы думаете, что этот гангстер причастен к произошедшему?

– Буквально перед исчезновением у моего мужа был телефонный разговор с этим Кастелано. Я не слышала всего, но речь шла о деньгах. Пол был вполне спокоен, даже чем-то заинтересован. После разговора он собрался и уехал в офис. Сказал, что на важную встречу. И с тех пор его никто не видел. И в офисе он не появлялся, я узнавала. Да, ещё. Он поехал сам, отпустив нашего шофёра. Теперь вы понимаете? Если Пол окажется замешан во что-то противозаконное, то полиция обязательно вытащит это на свет. Я сомневаюсь, что у мужа могут быть дела с преступниками, но всё же если и найдётся что-то, то уж вы точно не станете это обнародовать. Я надеюсь. Вы поможете мне?

Я встал из-за стола и закурил, вытащив сигарету из мятой пачки. Разрешения у брюнетки я не спрашивал – не у неё в гостях. Изображая задумчивость, я несколько раз прошёл вдоль стены до окна и обратно. Остановившись у подлинника картины Моне, которую все принимали за подделку, потому что оригинал в этом захолустном кабинете частного детектива просто не может быть, я, наконец, ответил:

– Если вы обратились ко мне, то знаете мои условия работы. Вплоть до гонорара. Поэтому я возьмусь за это дело. Теперь же нам нужно обсудить детали и разные мелочи, на которые вы если и обратили внимание, то не придали им значения.

Ещё около получаса я изображал из себя крутого сыщика с блокнотом в руках. Проводив миссис Дайновски и пообещав ежедневно отчитываться ей о продвижении расследования, я закрыл за ней дверь. Блокнот я положил на полку с несколькими порядком пыльными книгами. Я и так знал всё, что мне сообщила брюнетка. И даже больше. Первый шаг был сделан точно так, как я и ожидал. Теперь пора делать второй.

***

Следующие пару дней я изображал кипучую деятельность. Причём чуть ли не в прямом смысле – если бы не краткие часы отдыха с любимым виски и сигарой, то мой мозг точно мог закипеть и извергнуться лавой через уши и красные от недосыпа глаза. Я совал свой нос во все щели города, ползал по всем закоулкам, куда не только свет даже днём не добирается – здравомыслящий человек за милю обойдёт такие места. Я навёл шороху на самом дне города, расталкивая локтями дремлющий преступный мир. Мне казалось, что я сам насквозь пропитался сыростью и затхлостью городской ночи. Я делал всё, чтобы нужный мне человек клюнул на мою приманку. А он обязательно клюнет. Иначе свой принстонский диплом психолога я могу использовать вместо папиросной бумаги, равно как документ юнговского стипендиата.

Джонсон. Глава полиции обязательно должен заинтересоваться тем, что любимчик публики и города что-то вынюхивает. Иначе вся продуманная игра не стоит и цента. И когда я полунамёками, полусловами в определённых кругах лиц начал дозированно выдавать нужную информацию, Джонсон зашевелился. Первый звоночек был в виде пары дуболомов из управления, начавших таскаться за мной. Причём делали это они так топорно, что поневоле задумаешься о кадровом дефиците в полиции города. Зато игра приобрела интерес – на поле вышел главный игрок и теперь нужно предугадать его последующие шаги. Или просто его направить по нужному пути. Нужному мне.

Через тот же самый специфический контингент и определённые слои населения города Джонсон начал прощупывать частного детектива, ставшего бельмом на глазу начальника полиции. Всё, что осторожно делал я, так же осторожно, хоть часто и довольно грубо, принялись делать полицейские шестёрки разных кланов. И если азиаты с их восточной философией просто пытались улыбками, лестью и мнимым заискиванием узнать, что же я ищу, то те же итальянцы с русскими шли напролом. Нет, до веера пуль через выбитую дверь кабинета дело не дошло, но из нескольких встреч в тёмных переулках ночного города мне чудом пришлось выйти без пули в конечностях или резаных ран на них же. Зато я вволю и вполне законно использовал разрешение частного детектива на применение оружия. После чего подобные встречи перестали случаться.

Помимо развитого мною шума в преступных кругах, я периодически докладывал о состоянии расследования миссис Дайновски. Придумать очередной шаг в раскрытии дела и внушить будущей вдове мысль о скором возвращении её мужа не составляло труда. Гораздо сложнее будет следующий ход. Мой ход. Пора ввести в мою игру Кастелано. Пусть он и сыграл уже свою маленькую роль, сам того не зная. Единственное, что я узнал в свою очередь у брюнетки – сумма наличности, которой она располагает. На всякий случай, как я заверил бедняжку.

Особняк главы итальянского клана возвышался на городском холме с видом на гавань. До доков, где и проворачиваются основные делишки клана, практически рукой подать. Холм – это целый район элитных домов, особняков и вилл. Спальный район с претензией на Олимп. По неписанным законам здесь запрещены любые разборки между преступными кланами города. Потому и соседствовали здесь не только итальянцы, но и прочно обосновавшиеся выходцы из других стран Старого Света. Даже полицейские здесь могли пройти без опасения, что их нафаршируют свинцом не хуже, чем рождественскую индюшку яблоками. Правда, городская полиция сюда давно не заглядывает. Нонсенс. Все копы знают о том, кто здесь живёт, но ничего поделать не могут. Как говорят юристы – нет доказательной базы.

Среди редкого потока дорогих машин, мой старенький “Форд” казался лишайной дворнягой на выставке породистых псов. И меня это вполне устраивало. Оставив машину в десятке метров от особняка Кастелано, я пешком прошёл до ажурных чугунных ворот. Не успел я протянуть руку к такой же ажурной калитке сбоку от ворот, как образец дорого чугунного литья открылся, выпустив мне на встречу яркого представителя итальянского клана. Никогда не понимал страсть итальянцев к строгим костюмам. По-моему они не снимаются даже ночью в спальне. Вот и сейчас толстяк был облачён в черный костюм, пиджак которого еле застёгивался на две пуговицы из трёх. Да и те грозили оторваться при лишнем движении, шрапнелью поразив случайного прохожего. Коим я бы оказаться не хотел. Поэтому легко сместился вбок от толстяка и заявил:

– Частный детектив О’Хара. К мистеру Кастелано по конфиденциальному делу.

– Я знаю, кто ты, – толстяк протянул ладонь, – поэтому без шуток.

Не возражая, я вытащил из наплечной кобуры револьвер и вложил его в протянутую ладонь. Мой верный помощник тут же исчез где-то под пиджаком итальянца. Удивительно, но пуговицы выдержали. Толстяк развернулся и молча проследовал через калитку к особняку.

Лоренцо Кастелано встретил меня на широкой террасе, восседая в кресле из ротанга. Естественно, что в костюме. Правда, в сером, дорогом, без единой складки. Хорошо, что хоть шляпу не напялил. Она просто лежала на столе, рядом с открытой бутылкой красного вина и наполненным бокалом.

– Я виски днём не пью, а ты не пьёшь вино, – вместо приветствия заявил Лоренцо, – поэтому давай сразу к делу. Что привело ко мне такую важную шишку?

Последние слова Кастелано произнёс с видимой насмешкой, на которую я отчётливо понял даже без мерзкой ухмылки итальянца. Ну, раз к делу, тогда к делу.

– Ты в курсе, что к тебе скоро заявятся копы? – Я без приглашения уселся во второе кресло и стал ждать реакции на свои слова. – Дайновски исчез.

– А я тут при чём?

Кастелано хоть и старался казаться спокойным, но ухмылка сошла с его лица. Да и взгляд превратился из насмешливого в ожидающий чего-то, что может быть очень неожиданным.

– Несколько дней назад мы договорились о встрече, на которую он не пришёл. Я его даже не видел. Не то, что бы …

– Что бы что? Всем известно, что Дайновски – ходячий мешок с деньгами. К тому же будущий сенатор, если повезёт. Мало кто не откажется от очень больших денег. В виде выкупа, к примеру.

Соображал Кастелано очень хорошо. И быстро. Поэтому буквально через мгновение он держал меня за лацканы моего же плаща, вытащив мой зад из уютного кресла.

– Ты в курсе, кого обвиняешь? В чём обвиняешь? Да я и за миллион не пошёл бы на такое. Меня всё устраивает в моей жизни. И мне ещё жить в этом городе.

– А за пять миллионов? Обещаю, что как посредник я возьму всего лишь половину.

Я уже говорил, что Кастелано очень сообразителен? Отпустив меня, он пристально посмотрел мне в глаза и утвердительным тоном заявил:

– Значит, это ты похитил Дайновски. И вся эта суета, что ты навёл в городе, просто для отвода глаз.

Я молчал, поправляя слегка помятый плащ.

– Ну, так и требовал бы выкуп от жёнушки. Меня зачем впутывать?

– Лоренцо, мне тоже в этом городе жить. К тому же в свете последних событий Джонсон слишком много внимания уделяет моей персоне. Хорошо, что от двух приставленных ко мне болванов удалось избавиться, поэтому о нашей встрече он не узнает. А на тебя у него ничего, кроме телефонного разговора со слов жены Дайновски. На тебя вообще у полиции ничего нет. И ещё один очень важный момент. В городе есть кто-то, кто пока в тени. Я никак не могу вычислить кто это. Одиночка или новый клан. Но кто-то явно наращивает силу. Как бы не пришлось кланам прогнуться под этих неизвестных.

– Джонсон боится, что ты легко обойдёшь его на выборах мэра города в следующем году. Все всерьёз восприняли твою шутку о намерении баллотироваться на этот пост. Джонсон давно метил на место главы города, а тут такой выскочка нарисовался. Частный детектив, да ещё и ирландец, пусть даже и с несколькими высшими образованиями. Он тебе спуску не даст. Да и с последним твоим утверждением соглашусь. Главы всех кланов обеспокоены тем, что уже пару лет в городе появилась третья сила. Это не законники и не из наших. Слишком другой стиль работы. Да и поначалу казалось, что какая-то мелочь залётная. Как мышь, которая довольствуется крошками от пирога. Но недавно мои люди подсчитали эти крошки за последние годы – одним пирогом эта мышь явно не наелась. Там целую пекарню сожрала. И так у всех кланов. Присутствие этой мыши видно от самого грязного борделя, которым даже пьяный грузчик из доков побрезгует, до верхних этажей высоток города. Официально никто ни нам, ни кому-то ещё дорогу не перешёл. Поэтому мы просто анализируем и выжидаем. Но это дело второстепенное. Если под меня Джонсон со своей сворой не подкопается, а ты говоришь о пяти миллионах … То есть смысл обсудить детали.

Вот так. Каким бы человек сообразительным ни был, но от вечного искушения деньгами никто не устоит. Главное придумать, как эти деньги предложить.

***

Всё, произошедшее до сегодняшней ночи, я считал средним уровнем трудности. Но всё получилось. Теперь остался финальный ход моей игры. Если я правильно просчитал поведение Джонсона, то финал останется за мной. Пусть поведение всех фигур и было очень предсказуемо, но от действий Джонсона теперь зависит буквально всё. Я должен взять этого ферзя. И тогда пешка сама станет ферзём.

Поэтому Джонсон уже через час после моей встречи с Кастелано знал о том, что преступник в лице главы итальянского клана похитил уважаемого бизнесмена и без пяти минут сенатора, чтобы потребовать за него выкуп. Узнал он и о том, где будет происходить сделка. И во сколько. А деньги ему доставит никто иной, как Патрик О’Хара. Лицемерный человечишка, обманом и хитростью добившийся признания населения города, посмевшего перейти дорогу ему, начальнику полиции, к кабинету мэра. Нет никаких сомнений, что эта частная ищейка спелась с Кастелано. Я не сомневался, что именно такие мысли метались в голове Джонсона. Не сомневался, что он уже предвкушал час своего торжества, своей победы над преступностью в виде известного гангстера и лицемерной твари в моём лице. Но я так же очень надеялся, что мои расчёты в отношении Джонсона и суммы в пять миллионов окажутся верны. Иначе мне лучше сразу самому себе сделать вентиляцию во лбу, равную калибру в сорок пять миллиметров.

Кастелано даже глазом не моргнул, когда узнал о месте встрече. Хоть и был недалёк от истины, когда говорил про мышь и пекарню. Да, именно в пекарне, на въезде в доки, и должен состояться обмен. Поэтому в складском помещении, примыкающем к самой пекарне, мы с Кастелано были практически в назначенный час. Лоренцо с револьвером в ладони нарезал круги возле привязанного к столбу Дайновски, а я же не спешил выходить из тени длинных полок с мешками.

Почему именно здесь? Во-первых, с детства обожаю свежую сдобу. А во-вторых, именно там я держал всё это время Дайновски. И в-третьих, Кастелано должен поверить в то, я принёс выкуп и освободил Дайновски у заложника же на глазах сугубо для своего алиби. Вроде как частный детектив нашёл злодея, а тот через него потребовал выкуп, но чтобы об этом никто не узнал. Вот и пусть верит. Пусть стоит, напялив дурацкий платок на лицо, изображая неизвестного злодея. Я тоже постою и подожду Джонсона.

Почему я был уверен, что в складе среди мешков муки и прочих пекарских штучек нас не ждёт засада из всего полицейского управления города? Психология. Такие люди, как Джонсон, читаемы не хуже открытой книги. Если чтец, конечно, с умом. Поэтому я не удивился, когда двери склада открылись и появился начальник полиции. Не удивился, но всё же выдохнул с облегчением. И вышел с тяжёлым мешком. Пять миллионов долларов всё же. Вес немалый.

– Джонсон? – я очень старательно изображал удивление. – Какого чёрта ты здесь делаешь? Извини, старик, но это лишь мой очередной триумф. Это я нашёл Дайновски. Именно благодаря мне человек, которого любит и уважает весь город, вернётся к семье живым, и здоровым. Даже не смей примазываться к происходящему!

– К происходящему? А что здесь происходит?

Надо отдать должное начальнику полиции, но с выдержкой у него всё в порядке. Он переводил взгляд с Кастелано, приставившего ствол револьвера к голове заложника, на меня и обратно. Затем удостоил взглядом и мешок с наличностью, который я обеими руками так крепко держал, что мои ладони скрылись в складках мешковины.

– Я вижу только то, – Джонсон вытащил револьвер и направил его на Лоренцо, – что двое преступников сговорились и похитили уважаемого человека. И в то время, как один гангстер удерживал заложника, второй негодяй, пользуясь своей фальшивой славой, втёрся в доверие к жене похищенного, чтобы уговорить её заплатить выкуп. И теперь эти двое отрыжек общества встретились, чтобы скрыться с деньгами. Но им помешал я, начальник полиции города.

Кастелано даже понял, что произошло. Просто присел от грохота выстрелов в замкнутом помещении. Но обратно уже не поднялся. Просто осунулся вниз сдувшейся куклой, на белой рубашке которой стремительно расползались два красных пятна. В третье пятно с рваными краями превратился висок Лоренцо. Да, со стрельбой у Джонсона всё более чем в порядке.

– Я вступил в перестрелку и ликвидировал одного преступника. Но он оказался очень ловким, – Джонсон, наставив на меня ствол, боком подошёл к трупу Кастелано и, согнувшись, поднял его руку, которая так и не отпустила револьвер, – поэтому и успел застрелить заложника.

Два выстрела напрочь разворотили голову несчастному Дайновски. От неожиданности я отпустил мешок и пачки стодолларовых купюр посыпались на пол. Я постарался, чтобы это выглядело как можно естественнее. Даже сделал шаг назад и прикрылся почти пустым мешком. Джонсон отпустил руку мертвеца и крепче сжал свой револьвер.

– А потом я достал и второго, который пытался убежать. Денег, естественно никто не найдёт. Знаешь, почему? Мне они будут очень нужны на посту мэра. А как им не стать, если я избавил общество от главы клана, который столько лет выходил сухим из воды, и от лицемера, преступным образом чуть не вошедшим во власть нашего города. Думаешь, что мне не поверят?

– Они больше поверят документалке, – я взглядом указал на что-то за спиной Джонсона, – и на свободе тебе осталось быть ровно столько времени, сколько потребуется для того, чтобы проявить киноплёнку, и предоставить её властям нашего города.

Джонсон затравленно обернулся и заметил в открытых воротах склада человека, державшего в руках любительскую кинокамеру. Отсалютовав ею и улыбнувшись начальнику полиции, незнакомец быстро юркнул за створку ворот. Буквально за долю секунды до того, как пули из револьвера Джонсона выбили щепки из ворот там, где только что стоял.

– А вот то, что произойдёт дальше, никто не увидит, – я спокойно отбросил мешок и направил на Джонсона свой законный тридцать восьмой, который до этого тем же мешком и закрывал.

Глухие щелчки пустого револьвера Джонсона были последним тихим звуком перед тем, как снова раздались звуки выстрелов. На этот раз из моего револьвера. Затем я огляделся и стал ждать полицию, которую мой помощник с камерой уже должен был вызвать. Деньги я благоразумно не трогал. Они сначала побудут вещдоком, а потом вернутся к горем убитой вдове. Да и мелочь это для меня.

За все эти годы работы частным детективом я прошёл, прополз все слои нашего общества. От грязного дна до светлых приёмных кабинетов власти. За все эти годы я запустил свои руки практически во все сферы не только преступного мира, но и законного. Психология людей очень проста. Для того, кто в ней разбирается. Можно легко подтолкнуть человека к тому, что он сделает якобы самостоятельно. Как анонимный звонок Лоренцо, намекнувший тому, что можно хорошо вложиться в выборы сенатора. Остальное дело техники. Таким образом, можно всегда найти и держать до нужного момента людей, которые тебе должны. Как тот же парень с камерой.

Но иногда скучно жить в тени власть имущих. Пусть ты и богаче их всех вместе взятых. Иногда требуется новый уровень игры, с новыми интересными фигурами.

Иногда нужно перенести тень и на сторону закона.

24. Второе свидание

Свидание не задалось с самого начала. Прежде чем поздороваться, Регина заказала шесть шотов настойки и выпила их один за другим, не закусывая. Разговор с любой темы, которую я пробовал поднять, всякий раз плавно двигался в сторону политики и оккультной эсхатологии. За короткое время, я усвоил все её политические убеждения и мнение по каждому мировому вопросу, включая возможное вторжение инопланетян. После следующих шести шотов Регина решила, что настал момент воззвать к толпе и полезла на стол.



Речь не состоялась, но внимание ей привлечь удалось. Хрупкие ножки стола почти сразу же не выдержали, и всё, вместе с Региной и пустыми рюмками покатилось на пол. Официанты этого русского ресторана, поспешившие на помощь, неожиданно столкнулись с противодействием. Регина не желала подниматься с полу, потому что была уверена, что её собираются незаконно лишить свободы, а потом вообще отключилась. Я опасался, что они вызовут полицию, но они, эти добрые души, вызвали скорую. Всё это время я не отходил ни на шаг, хотя решительно не понимал, что делать.



Поскольку это было и моё свидание, я чувствовал на себе часть ответственности. Когда приехала скорая, санитары не сразу смогли сориентироваться, потому что, вместо того, чтобы лежать на полу в отключке, Регина уже, как ни в чём не бывало, сидела на своём диванчике и что-то снова прихлёбывала. Меня она уже не узнавала.



Коротко посовещавшись с официантами, санитары предложили пострадавшей пройти в карету. Пострадавшая на это заявила, что, де, они пришли её убить, и ещё добавила: "Ваши родители не будут за это вами гордиться!" А потом она начала крыть санитаров по расовому признаку. На этом месте я решил, что гори оно всё огнём, и что моё первое свидание окончено. Тихонько расплатившись я выскользнул на свежий воздух.

Я жил тогда совсем рядом, но решил пройтись, поскольку небольшая часть из всех этих рюмок всё-таки досталась мне.



Совсем непонятно было, куда идти и о чём и с кем говорить. Я закурил и вышел на Таймс-сквер. Обычно я обхожу это место по причине невероятной толкучки, но в этот раз захотелось затеряться в толпе. Ненавижу, ненавижу ходить на первые свидания. И почему мне постоянно приходится заниматься именно этим? Потому что никто в здравом уме не пойдёт со мной на второе свидание? Но это, простите, неправда. У меня бывают и вторые, и третьи и регулярные свидания.



Я вспомнил об Илане.



Мы с ней встречались не очень часто. Она иногда заезжала ко мне по дороге с дневной смены, и мы ехали ужинать. Она всегда находила отличные рестораны. Илана была замужем, в открытом браке, и поэтому я развлекал её от чистого сердца, зная, что жениться на ней мне точно не придётся. По негласному уговору она выходила на связь первой. Но сейчас я сам написал ей "Привет-как-дела", особо не рассчитывая на ответ. Но Илана ответила. Она сказала, что может подъехать к моему дому через полчаса, и мы можем поужинать.



Я метнулся обратно домой. Идти через плотную толпу туристов было очень трудно, но теперь у меня хотя бы была цель. Через полчаса чёрный Ниссан Иланы плавно затормозил прямо передо мной. Я залез на пассажирское сидение, и мы поцеловались. В этот раз она выбрала бухарский ресторан в Квинсе, поэтому дорога была неблизкой. Я рассказал Илане историю своего свидания с Региной, чем ужасно развеселил её. Больше всего её всегда веселили истории про алкоголь и про секс. Потому что алкоголь был закрыт для неё,  как для женщины за рулём, и ещё куче причин, а секс случался крайне эпизодически, в основном, со мной.

– Может быть, я сам виноват? – спросил я. – Если бы я был более интересным собеседником, она бы так не наебенилась?

– Не говори глупостей, – ответила Илана. – Ты отличный собеседник. Иначе бы я с тобой не встречалась. А если девушка собралась наебениться, но ничто её не остановит.



Мы хорошо поужинали. Для Иланы это была очень важная часть ритуала. Не просто поесть, а именно, чтобы её накормил мужчина. После этого она приходила в благостное расположение духа и отдавалась с особым пристрастием. Так было и в этот вечер. Азарта нам добавил тот факт, что я пришёл с неудачного свидания, и теперь должен был отыграться за всё. И я действительно был полностью удовлетворён. После двух раундов Илана, как обычно, засобиралась домой.



– Это было чудесно, – сказала она.

– Это было прекрасно, – ответил я. – Как хорошо, что у нас не первое свидание и никогда больше не будет первого свидания.

– Ага, и что я не пью.

– Ты вообще подарок небес!

Я проводил её до машины, мы поцеловались на прощание.



Вообще-то, первое свидание с Иланой у нас, конечно, было. Прошло ли оно идеально? А как вообще должно пройти первое свидание, чтобы назвать его пусть не идеальным, но хотя бы удачным? На этот вопрос я и сам себе ответить не мог. Наверно неплохо, если бы там был секс. Но это очень редко, кто начинает первое свидание с секса, особенно, если оно бесплатное. И, кстати, на первом свидании с Иланой его не было. В самый первый раз мы встретились в японском ресторане. Она с увлечением рассказывала мне про мужа и детей, про дом в Нью-Джерси и про работу. Я заинтересованно кивал. В общем, ничто не предвещало второго свидания, а вот как оно вышло!



Я думаю, первое свидание должно бы пройти так, чтобы поскорее про него забыть и приступить ко второму, а потом к третьему. Но большинство моих свиданий всё-таки были первыми. Бесконечно листая приложения знакомств, я то и дело выходил в ближайший бар, где для своего удобства и назначал встречи. Интересно, что плохих свиданий (ну, как с Региной) я почти и не припомню. Все девушки – красивые, интересные, образованные, весёлые... Это же Нью-Йорк, в конце концов! Но только после ужина всё заканчивается. И, главное, им тоже не лень ходить на все эти смотрины! Они же тоже постоянно листают Тиндер, тоже кого-то выбирают... При этом, я уверен, им тяжелее. Ну, просто потому, что мужчины объективно хуже женщин.



Я иду на свидание провожу время в отличной компании, а они идут и проводят время с мужчиной. Типа меня. Вот, например, был случай. Кейтлин, это одна моя бывшая, как-то решила, что у нас всё закончилось, и собралась на первое свидание. Неделю мне рассказывала, какой замечательный мужчина попался ей на Тиндере. И умный, и красивый, и доктор, и всем хорош, не то что я, ушлёпок. Наступил вечер встречи. Звонит мне Кейтлин в слезах и шоке и рассказывает, как всё у них было хорошо, ужин честь по чести, разговоры о разном... И вот когда они уже ехали в лифте к нему домой, он ни с того ни с сего развернулся и съездил ей по лицу. Не сильно, без крови и синяков, но мы так и не выяснили, зачем. Потому что свидание, разумеется, на этом закончилось. Моя версия – он хотел таким галантным образом продемонстрировать свою доминантность. Но правды никто никогда не узнает. Выслушивая эту историю, я изо всех сил держался, чтобы не ржать. К счастью, разговор был по телефону, и Кейтлин не видела моего искажённого лица.



***



На следующий день я с изумлением принял звонок от Регины. Она не собиралась извиняться, а только хотела выяснить, что вчера было. Я понял, что её воспоминания обрывались где-то в начале встречи. Никакого сломанного стола и санитаров она не помнила. Не помнила и как попала домой. Я не стал пересказывать вечер во всех деталях, только упомянув, что она устроила "небольшой скандал". Это Регину вовсе не удивило. Особенно же её волновало, не воспользовался ли я её беспомощным состоянием в своих гнусных целях. Я легко убедил её, что этого уж никак не могло произойти, и пусть она спросит хотя бы официантов вчерашнего ресторана, если те не прогонят её с порога. К ещё большему моему изумлению Регина спросила про следующую встречу. И что, вы думаете, я сделал? Я согласился. До сих пор затрудняюсь объяснить, почему. Может, чтобы ещё больше рассмешить Илану. А может, просто из бессмысленного авантюризма.



Второе свидание мы назначили через три дня. За это время Регина успела написать мне восемь сообщений, два раза передумать встречаться и один раз сообщить, что «нам обязательно нужно поговорить серьёзно». Это последнее особенно насторожило. Обычно серьёзные разговоры на втором свидании заканчиваются либо ипотекой, либо психотерапией.



На этот раз я решил подготовиться.



Во-первых, выбрал ресторан без столов. То есть столы там были, конечно, но тяжёлые, массивные, прикрученные к полу. Во-вторых, заранее уточнил у официанта, подают ли они настойки. Он ответил:

– Нет.

Я сказал:

– Отлично.

Регина пришла вовремя. Она выглядела совершенно трезвой, серьёзной и даже немного торжественной. Села напротив меня и сразу сказала:

– Я решила изменить свою жизнь. Я больше не пью.

Я чуть не заказал шампанское от радости.

– Совсем? – осторожно уточнил я.

– Совсем. Ну… кроме особых случаев.

– А сегодняшний случай?

– Сегодня я хочу всё вспомнить.

Вот этого я как раз и боялся. Она достала блокнот.

– Давай по порядку.

И мы начали. Сначала она записала: «Шесть шотов». Потом: «Ещё шесть шотов». Потом: «Стол». Потом она остановилась и посмотрела на меня с подозрением.

– Подожди. Почему стол?

– Потому что ты на него залезла.

– Зачем?

– Чтобы обратиться к народу.

– Я хорошо выступила?

– Стол не выдержал твоего пафоса.

Она снова что-то записала.

– А полиция была?

– Нет. Скорая.

– Скорая? Почему?

– Потому что ты решила, что тебя собираются убить.

Регина кивнула, как будто всё встало на свои места.

– Логично.

– Ты пишешь это для психотерапевта? – спросил я.

– Для истории, – ответила она.



В этот момент я что-то почувствовал. Я хорошо себя знаю и знаю, что у меня фетиш на пишущих женщин. Даже если они пишут в блокноте левой рукой. Подумалось, что Илана не одобрит, но меня уже было не остановить. Мы довольно быстро закончили с едой и чаем, на удивление практически не касаясь политики и теорий заговора. Потом мы пошли ко мне и долго играли в ролевую игру, где она брала у меня интервью и тщательно записывала каждое слово в блокнот.



Позже, когда мы обсуждали эту историю с Иланой, она спросила:

– И охота тебе такой ерундой заниматься? Он может как угодно вести себя на втором свидании, но ты уже видел, на что она способна.

Я пожал плечами.

– Так именно поэтому и интересно. Люди, которые сразу ведут себя нормально, обычно ничем не заканчиваются.

Илана посмотрела на меня тем взглядом, которым смотрят на человека, добровольно записавшегося в экспериментальную группу клинических испытаний.

– Ты, – сказала она, – единственный мужчина из всех, кого я знаю, который воспринимает красный флаг как приглашение на парад.

– Это не парад, – возразил я. – Это исследовательская работа.



Я усмехнулся и налил себе воды, как будто это был коньяк — с той же серьёзностью и без всякой причины.

– Любое исследование заканчивается выводами, – сказала Илана. – У тебя они есть?

Я подумал. В голове было пусто, как после особенно удачного эксперимента, когда результаты есть, а объяснения ещё нет.

– Есть, – ответил я наконец. – Если всё идёт нормально, значит, ничего не происходит. А если происходит — значит, потом будет что вспомнить.

– И что, ты будешь продолжать?

– По крайней мере, хватит с меня первых свиданий.