Три дня в «подвешенном» состоянии
Первые сутки мы еще бодрились, но на вторые «холодильник» начал оправдывать свое название и атмосферу. Три дня ожидания превратились в бесконечный День сурка. Спали где придется: кто-то на жестких скамьях, кто-то прямо на своих вещмешках, подложив их под голову вместо подушки. Сон был чутким и рваным — стоило двери скрипнуть, как десятки голов приподнимались: «Не за мной ли?»
Кормили так, чтобы просто не протянуть ноги. В столовой давали что-то неопределенное, что исчезало в желудке быстрее, чем мы успевали понять вкус. Голод и скука — плохие спутники, и вскоре в голове созрел план.
— Слышь, — шепнул мне сосед по нарам, — тут же училище через дорогу. почти. А за забором — свобода, магазины... и нормальная еда.
Риск был приличный: поймают — и служба начнется с наряда вне очереди или чего похуже. Но азарт и пустота в животе оказались сильнее страха. Мы дождались, пока патруль скроется за углом казармы, и рванули к заветному забору. Секунда — и ты уже не «призывник номер такой-то», а почти гражданский человек, перебегающий дорогу к знакомым стенам училища.
Тогда казалось, что это великий побег. Мы пробирались обратно с заначкой еды под куртками, чувствуя себя героями шпионского кино. Мы еще не знали, что через пару дней нас погрузят в эшелон и настоящая жизнь по уставу заставит забыть об этих самоволках.
Глава 3. Бутылочный звон и первый марш-бросок (на автобусе)
На третий день нас снова выгнали на плац. Ноябрьский ветер пробирал до костей, гололед превратил асфальт в зеркало. Первый «купец» был во флотской шинели. По строю прошел нервный шепот: «Моряки... три года». В те времена это звучало как приговор — лишний год жизни за бортом. Когда он начал зачитывать список, каждый из нас затаил дыхание. Выкрик фамилии — шаг вперед — три года службы. Когда список закончился и моряк ушел, мы выдали такой коллективный выдох, что, кажется, тучи над военкоматом разошлись.
Но радоваться было рано. На следующее утро за нами пришел другой офицер — суровый казах. Моя фамилия прозвучала в первой десятке. Всё, отбор пройден, назад дороги нет.
Нас вывели за ворота к старому «ЛиАЗу» — тому самому, у которого двигатель на холостых издает характерный звук, будто в пустом ведре перекатываются стеклянные бутылки. Мы загрузились, мотор взревел, задымил, но... на обледенелой горке по пути к вокзалу автобус просто встал. Колеса крутятся на месте, рев стоит на весь район, а движения ноль.
— А ну, бойцы! — рявкнул «купец». — Первое боевое задание: доставить технику на вокзал! Выходи строиться!
И вот картина: тридцать восемь будущих защитников Родины в разношерстных куртках, скользя ботинками по льду, уперлись плечами в холодный борт этого дребезжащего чуда техники. Мы толкали его в гору, матерясь про себя и согреваясь первым в своей службе общим делом. ЛиАЗ рычал, бутылочный звон под капотом перешел в надрывный вой, и наконец — зацепились!
На вокзал мы прибыли уже не просто толпой призывников, а командой, которая «взяла высоту». Впереди ждал эшелон и неизвестность.
Глава 4. Тридцать восемь судеб в одном вагоне
На вокзале нас пересчитали в десятый раз. «Тридцать восемь!» — эхом разнеслось по перрону. Эта цифра стала нашей первой общей меткой. Нас загрузили в вагон, и состав, дернувшись, медленно потянул нас прочь от родных мест, от того самого ЛиАЗа, который мы только что героически заталкивали в гору.
В вагоне сразу установилась странная атмосфера. Тридцать восемь человек — это тридцать восемь разных историй, характеров и страхов. Места мало, вещей много, а впереди — неизвестность. Сухпайки в те времена были не чета нынешним: консервы, которые открывали чем придется, черствый хлеб и вечный дефицит кипятка.
— Ну что, мужики, — подал голос кто-то с верхней полки, — считай, первый этап прошли. Моряков миновали, ЛиАЗ победили, теперь главное — чтобы часть нормальная попалась.
Кто-то уже вовсю резался в карты, кто-то пытался спать под стук колес, а кто-то прильнул к окну, провожая взглядом мелькающие полустанки. Наш «купец»-казах изредка проходил по проходу, обводя нас тяжелым взглядом, проверяя, все ли на месте. Мы еще не были солдатами, но уже перестали быть просто парнями со двора. Мы были «командой №...», тридцатью восемью единицами, которые система начала перемалывать под свои стандарты.
Ехали долго. С каждым километром разговоры становились тише, а лица — серьезнее. Пейзаж за окном менялся, зима становилась всё суровее, а в вагоне становилось всё холоднее.
Киев встретил нас суетой огромного вокзала. Мы стояли строем среди гражданских, которые оглядывались на нас с любопытством и легкой жалостью — мол, «поехали пацаны Родину защищать». Но нам было не до сантиментов. Мы ждали пересадки.
— Команда, строиться! — раздался голос нашего старшего. — Поезд «Киев — Баку», грузимся быстро, без лишних движений!
Этот состав уже пах по-другому: югом, углем и бесконечной дорогой. Когда мы заняли свои места в плацкарте, стало понятно — едем далеко. Хмельницкий остался где-то в другой жизни, а впереди замаячил Кавказ.
Поезд «Киев — Баку» жил своей жизнью. Через вагоны постоянно сновали торговцы, пахло специями и крепким чаем. Мы сидели своей группой, тридцать восемь «стриженых голов», отрезанные от этого гражданского хаоса невидимой стеной устава. Наш казах бдительно следил, чтобы никто не отстал на стоянках и не ввязался в историю.
Ехали долго. Пейзаж за окном менялся: леса сменились степями, а воздух на остановках становился всё суше. Мы еще не знали, что ждет нас в конце пути, но под стук колес «Киев — Баку» каждый потихоньку привыкал к мысли, что следующие два года пройдут вдали от дома.
yaplakal.com