10
Есть вещи, о которых не принято говорить громко. Их как будто стыдятся, словно это личная слабость, а не общее состояние.
Мы устали. И странность в том, что усталость эта не от труда и не от забот. Работы, пожалуй, не больше, чем раньше. Но что‑то всё время требует ответа, и не даёт побыть просто человеком.
Сначала я думал, что дело в нагрузке. Дела множились, знакомых становилось больше, новостей становилось ещё больше. Однако постепенно стало ясно: сами по себе события не стали тяжелее. Тяжелее стал наш внутренний отклик на них.
Утро начинается не с тишины, а с сигнала: телефон напоминает о себе настойчиво и даже немного обиженно, лента предлагает возмутиться, чья‑то фраза требует внутреннего возражения, и день складывался из маленьких откликов, так что я не жил, а всё время отвечал. К вечеру появлялась усталость, несоразмерная прожитому дню. Я почти не двигался, но чувствовал себя так, словно целый день разгружал вагоны.
Однажды вечером я сидел на кухне, было тихо, я листал ленту в телефоне, сначала прочёл о чьём‑то скандале, затем о политическом споре, потом о трагедии, случившейся далеко, и, наконец, о чём‑то срочном, что, по всей видимости, не могло ждать до утра; я не знал этих людей, не мог им помочь, но сердце билось чаще обычного, плечи сами собой напряглись, а в груди поселилась тревога без адреса и без смысла.
Когда я отложил телефон, стало неожиданно пусто. Тишина показалась подозрительной, как будто я пропустил что‑то важное. Будто жизнь идёт где‑то ещё, а я по неосторожности вышел не на своей остановке.
Тогда я впервые подумал, что живу в состоянии постоянной готовности, не к делу, а к отклику. Никакой особой необходимости нет, но ощущение такое, будто всё время сидишь перед экзаменом, который может начаться в любую минуту. Никто прямо не вызывает к доске, но внутри сохраняется напряжение ожидания.
Постепенно это стало привычкой. Она действовала незаметно, но неотступно, и сил уходило больше, чем на любую реальную работу. Тяжелее всего было не утомление, а ощущение обязательности участвовать: молчишь — слаб, не включаешься — безразличен, не имеешь мнения — тебя как будто нет. Иногда казалось, что стоит замолчать на минуту, и мир поспешит определить тебя сам, без твоего участия. Тогда я спросил себя, кто именно ждёт от меня этой непрерывной включённости и что произойдёт, если я просто не отвечу.
Теперь мир не столько просит внимания, сколько берёт его сам.
Едва проснувшись, человек уже кому‑то должен: новостям своё мнение, знакомым ответ, событиям эмоцию. Молчание стало выглядеть странно, нейтральность почти подозрительно. Если не высказался, тебя причислят к противникам, если не возмутился, сочтут бесчувственным, если не откликнулся, назовут равнодушным. Между тем равнодушие не всегда означает пустоту сердца, порой это всего лишь попытка сохранить ясность ума. Мы живём в мире, где мгновенный отклик считается добродетелью, и редко кто задумывается, кому выгодна эта постоянная включённость.
yaplakal.com