-1
«Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным...»
(Евангелие от Луки 8:17)«Хэллоу, рашн! У вашего мичмана в заначке не хватает десяти рублей. Инфляция, сэр!»
(Из кошмаров Особого Отдела)— Мы всплыли во льдах. Гренландское море. Тишина такая, что слышно, как Господь Бог перелистывает страницы в книге судеб, а акустики слышат, как креветки чешут спины об айсберги.
Я стоял в центральном. Рулевой рядом вцепился в рычаги — костяшки белые. Командир прильнул к перископу — статуя. Замполит рядом сопит, как пробитый баллон ВВД.
Мы были уверены: мы — призраки. Прошли рубеж ПЛО (противолодочной обороны) на малом ходу, под "слоем скачка". Невидимые. Неслышимые.
И вдруг...
Акустик, бледный как смерть, срывает наушники:
— Товарищ командир! Работает ГЗС (гидроакустическая звукосвязь)! Пеленг чисто ноль! Дистанция... пистолетная!
В центральном посту повисла ватная тишина.
Включают трансляцию.
И из динамиков, сквозь треск помех и ледяной скрежет, пробивается Голос. Механический, но с издевательски вежливым техасским акцентом:
«Хэллоу, рашн кэптэн. Говорит командир ПЛА ВМС США "Стерджен". Примите наши искренние поздравления. Сегодня у вашего старшего помощника, капитана второго ранга Степана Ивановича... э-э-э... Козлова — юбилей. 35 лет. Желаем ему здоровья, счастья и карьерного роста. И передайте ему, плиз, что его супруга в Ленинграде, на проспекте Стачек, вчера получила перевод от тещи. А сын в школе получил двойку по географии. Наверное, не знает, где сейчас папа. Овер».
Старпом, которому действительно стукнуло 35, начал медленно сползать по переборке. Замполит схватился за левую сторону груди. Командир молча смотрел на глубиномер, понимая, что мы — не хищники. Мы — рыбки в банке, а жирный рыжий кот смотрит на нас сквозь стекло и улыбается...
— Ну что, Тузов, жуть? — голос Косенкова вывел меня из транса.
Я моргнул. Ледяные торосы растворились.
Мы сидели в рубке гидравлики 5-го отсека. Нижняя палуба. Здесь пахло маслом, резиной и вечностью. Гул насосов создавал тот самый уютный ритм, под который хорошо спится, но еще лучше думается.
Старший мичман Косенков не курил. Он сидел на перевернутом "обрезе" и задумчиво протирал промасленной ветошью блестящий шток клапана. В тусклом свете плафона он был похож на древнего идола, вырезанного из мореного дуба и смазанного солидолом.
— Жуть... — усмехнулся он. — А нам тогда каково было? Я ж, салага, начинал еще в Линахамари. На дизелях. 613-й проект. "Зажигалки". Там, где мы спали в обнимку с торпедами, а гальюн продували только по большим праздникам, чтобы чаек не пугать. Четыре года срочной. ЧЕТЫРЕ. Ты за два года устал, а мы там жизнь проживали.
Он отложил ветошь и посмотрел на меня своими выцветшими, как старая фланелевка, глазами.
— Так вот. Мы всю жизнь играли в прятки. Прятали номера частей. Прятали лица. Жёнам врали, что везем мандарины в Мурманск, а сами шли к берегам Флориды. Замполиты нам в головы вбивали: "Вы — тайна! Вы — щит! Враг ничего не знает!".
А Враг... Враг ржал.
Косенков наклонился ко мне, перекрикивая гул гидравлики:
— Идем мы как-то на Б-443 (проект 641Б «Сом») на перископной. Атлантика. Охотимся за авианосцем. Командир — орел! Экипаж — звери!
Поднимает командир перископ. Крутит, крутит... И вдруг — стоп. Каменеет.
— Наверх! — хрипит. — Снять... это.
Выскакиваем на мостик. Смотрим на "голову" перископа.
А там, синей изолентой (хорошей, кстати, импортной), примотана банка «кока-колы». И записка в файлике:
«Welcome to the Club. Drink cold». (Добро пожаловать в клуб. Пейте охлажденным).
— Как?! — выдохнул я.
— А вот так, — Косенков потер подбородок. — Пока мы в окуляр пялились, они на вертолете зависли или пловцов высадили. Замполит орал: "Не трогать! Это бомба! Это яд!". Хотел за борт выкинуть. Но мы её в химлаборатории проверили. Чистый продукт! Сахар, кофеин и вкус свободы. Распили на троих в трюме. Сладко, но, сука, обидно до слез.
— Но это цветочки, — мичман нахмурился. — Ягодки были, когда мы вернулись с "автономки". Герои! "Прошли незамеченными!".
Поставили лодку в док. Осушили. Полярная ночь.
И тут док-мастер орать начинает.
Смотрим — а весь левый борт, от рубки до кормы, светится! Зеленым таким, ядовитым светом. Люминесцентная краска.
И надпись. Метровыми буквами:
«USSR NAVY — SLOW & NOISY» (ВМФ СССР — МЕДЛЕННЫЕ И ШУМНЫЕ)
И подпись: «Inspected by USS Dallas».
Косенков покачал головой.
— Приказ: смыть позор! Взяли ацетон. Трем. А краска не берется! Въелась в резину легкого корпуса.
И тогда командир дал команду: "Боцман! Долота к бою!".
Три дня и три ночи док звенел. Боцман и двадцать матросов висели на тросах и бронзовыми долотами сдирали резину вместе с краской. Сдирали "кожу" с лодки вместе с этим позором. И знаешь, что страшно? Ошметки падали на дно дока и продолжали светиться...
Мичман снова взялся за ветошь.
— Но железо — хрен с ним. Железо не жалко. А вот когда они тебе в карман лезут...
Был у нас на "азухе" (проект 667А) мичман Ендылетов. Техник-радист.
Мужик хозяйственный, но прижимистый. И была у него жена — Антонина Петровна. Женщина-рентген. Зарплату чуяла еще на подходе к кассе.
Ендылетов решил создать "Супер-Сейф". Утаивал от нее по полтиннику с получки. А прятал деньги в «Избранное В.И. Ленина».
Красная такая книга, с золотым профилем Ильича. Стояла в серванте. Ендылетов рассудил верно: "Жена Ленина читать не будет. Это святое".
Вырезал внутри нишу. Скопил состояние! "Яву" хотел тайком от жены купить.
Ушли в автономку.
Всплываем на сеанс связи. И тут — опять этот Голос по ГЗС:
«Мистер Ендылетов! Спешим сообщить оперативную обстановку в вашем тылу. Вчера ваша супруга, Антонина Петровна, делала генеральную уборку...»
В центральном посту все замерли. Ендылетов (он на пульте сидел) позеленел.
«...Она переставила "Цитатник Ленина" на антресоль. Ваши 650 рублей пока целы. Но имейте в виду: она планирует сдать макулатуру к 7 ноября. Спасайте капитал, сэр! Гуд лак!».
Косенков хмыкнул, но глаза его оставались серьезными.
— Ендылетова тогда водой отливали. Не от того, что шпионы его вычислили. А от ужаса, что Ленина в макулатуру сдадут. Вместе с мечтой о мотоцикле.
— Вот так вот, матрос Тузов.
Мичман аккуратно положил ветошь на место.
— Мы думали, что живем в крепости. Задраивали люки, шептались в отсеках. А жили мы в Стеклянном Доме.
Океан — он ведь общий. Там нет дверей. Там все голые.
И когда ты это понимаешь... когда ты понимаешь, что "Спрюэнс" знает про твою заначку больше, чем твоя жена... ты начинаешь чувствовать к этому "Спрюэнсу" какое-то странное родство.
Мы с ними там, в глубине, были ближе друг к другу, чем к тем, кто на берегу писал инструкции и делил портфели.
Косенков встал и похлопал ладонью по холодному боку гидравлического бака.
— Ладно. Хорош болтать. Проверь давление в системе. А то вдруг там американцы уже манометр подкрутили, а мы и не знаем.
Он отвернулся, пряча в уголках глаз то ли смешинку, то ли грусть человека, который понял, что секретность — это лишь способ приколоться над карасём, и передать следующему поколению древний апокриф...
Кто считает что мол Покровский да Черкашин о том ужо писали, отвечу: мы тоже. Плавали. Слыхали. Имеем право..В основе главы лежат байки о:
1 Поздравления старпома по радио
2 бака колы на перископе
3 сброс красок на азухи
А ещё были истории про фото винтов нашей АПЛ из подводного положения, трансляции шумов нашей АПЛ по "Голосу Америке" ИТП. Нужно отметить, что наш народ сам умел генерировать такие легенды, что супостат обзавидовался о том, какое хорошее мнение у наших сплетников об "их" возможностях.
Автор:
https://t.me/alexey_tuzoff Это сообщение отредактировал laoczy - 30.01.2026 - 15:18
yaplakal.com