27 января 1826 года родился писатель Салтыков-Щедрин.

Михаил Евграфович появился на свет в 1826 году в семье потомственного дворянина Евграфа Салтыкова и дочери купца Ольги Забелиной. Так что Салтыков — это его родная фамилия, унаследованная от отца. А вот псевдоним Николай Щедрин автор начал использовать в 1860-х годах. Спустя годы у писателя осталось родное имя, а вот фамилия стала совмещенной. Интересно, что сам писатель никогда не использовал двойную фамилию.

Салтыков-Щедрин, гениальный мастер сатиры, оставил неизгладимый след не только в русской литературе, но и в русском языке. Ему приписывают авторство целого ряда слов, прочно вошедших в обиход. Наиболее известными из них, безусловно, являются «халатность» и «мягкотелость», ярко отражающие его критическое отношение к общественной жизни и моральным порокам его времени.

Есть повод вспомнить некоторые из его афоризмов:

Если я усну и проснусь через сто лет и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу: пьют и воруют.

Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения.

Многие склонны путать понятия «Отечество» и «Ваше превосходительство».

Это еще ничего, что в Европе за наш рубль дают один полтинник; будет хуже, если за наш рубль станут давать в морду.

Когда и какой бюрократ не был убежден, что Россия есть пирог, к которому можно свободно подходить и закусывать?

В болтливости скрывается ложь, а ложь, как известно, есть мать всех пороков.

У нас нет середины: либо в рыло, либо ручку пожалуйте!

Российская власть должна держать свой народ в состоянии постоянного изумления.

Громадная сила — упорство тупоумия.

Система очень проста: никогда ничего прямо не дозволять и никогда ничего прямо не запрещать.

У нас в России воруют все. И при этом, хохоча, приговаривают: «Да когда же все это кончится?»

Благонадежность — это клеймо, для приобретения которого необходимо сделать какую-нибудь пакость.

Крупными буквами печатались слова совершенно несущественные, а все существенное изображалось самым мелким шрифтом.

У меня все. Спасибо за внимание.

Это сообщение отредактировал GerGer19 - 27.01.2026 - 23:51

Нынешним правителям российским хорошо бы было в детстве Михаила Евграфыча почитать. Но увы - не в той семье родились...

«Вот так скотина! добрые люди кровопролитиев от него ждали, а он Чижика съел!» (С) "Медведь на воеводстве.Топтыгин - I"

Спасибо Михаил Евграфович -ваши цитаты интернет знает!!

Дааа, был мастер подъе6нуть систему)

Размещено через приложение ЯПлакалъ

Потреотам-зомбакам перечитать его произведения точно не помешало б.

Согласен! Даже плюсану. Но! Читать его, НУЖНО!!!!

Размещено через приложение ЯПлакалъ

Гений! Обожаю его.
Чего-то хотелось: не то конституций, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать. ©

Салтыкова клёвая)

Да как так-то? Чето смеюсь ,🤣🤣🤣🤣🤣

Размещено через приложение ЯПлакалъ

На этом все.

Щас бы или в тюрьме сидел или иноагентом за границей был.

не всем такой юмор понятен....некоторые считают себя умными

Конечно же гениальное: «На патриотизм стали напирать. Значит проворовались…»

Михаил Евграфович знал о чиновниках не понаслышке. Вот такую фоточку сделал я в центре Твери:

Гениальный писатель.Бил словом не в бровь,а в глаз.Читаю с удовольствием.

Школьная программа.

Глыба. Матерый человечище

Размещено через приложение ЯПлакалъ

Ага, дослужившись до генеральского чина и будучи вице-губернатором...

Размещено через приложение ЯПлакалъ

...

Система очень проста: никогда ничего прямо не дозволять и никогда ничего прямо не запрещать.
Но при этом всё запрещать и ничего не дозволять.
Ничего не изменилось!

Сегодня оштрафовали бы, а может даже посадили.

Искал цитату о Щедрине у Розанова и кое-что нарыл.

"... что она была в высшей степени высокомерная и гордая дама, вставала в два часа дня и часа два сидела за туалетом. Потом — «куда-нибудь» (утренние визиты). Потом домой. Литературу мужа своего, Михаила Евграфыча, она ни во что не ставила и никакого ей значения и цены не придавала.

Он ходил перед ней на цыпочках и кричал только в редакции. За пределами редакции он еще громче кричал на губернаторов, на городовых, что они не дают никому жить.

В отношении Стасюлевича («Архив Стасюлевича», письма Щедрина), у которого писал после закрытия «Отеч. Записок», был в высшей степени почтителен, ни в чем не возражал ему, когда он сокращал и даже отвергал «присылаемый литературный материал».

Я давно почему-то предполагал, что он в молодости был почтителен с начальством, без чего до вице-губернаторства по Министерству внутренних дел и нельзя дослужиться.

Вообще он был тихий полицейский чиновник, никогда не замаравший рук взятками (конечно!), благожелательный к простому народу — как и все полицейские (я замечал) внимательны и доброжелательны (снисходительны?) к бедным, к нуждающимся, к рабочим — как Зубатов, кричавший на купцов, недовольный попами — как тоже все полицейские; презиравший адвокатов и говорунов (всегдашний взгляд полицейских). И — «провожавший глазами» не только мамашу, но и его превосходительство г. губернатора, за которым почтительно шел не в близком расстоянии. И ненавидевший «нашу некультурную провинцию» («Провинциальные очерки»), как ее вообще презирает и ненавидит всякий полицейский с форсом и с претензиями, что «он мог бы служить даже в Риге или в Варшаве», около Европы.

И вся его критика была «потрясание кулаками» негодующего «на нашу чушь» полицейского. С очень слабым образованием (читал одного Писарева)."

Размещено через приложение ЯПлакалъ

И ещё забавное (не пишите дневники, а если пишете, то редактируйте перед смертью):

"Этот новый шаг в критике сделал Кранихфельд по поводу недавнего юбилея Щедрина. Он пишет в «Солнце России» о «светлой памяти великого художника-гражданина», как излагает г. Джонсон в «Утре России»: Кранихфельд разыскал отрывок из дневника Салтыкова и напечатал его в № 219—16 «Солнца России». Эта история, а в особенности ее опубликование, может покоробить всякого, чтущего светлую память великого художника-гражданина, — об этом, кажется, не может быть двух мнений. «Салтыков-Щедрин рассказывает о себе вещи больше чем некрасивые. Он пылает страстью к какой-то замужней даме, Ольге Погониной, перелезает темным вечером через забор дома, в котором она живет, подсматривает в окно ее комнаты и делается тайным свидетелем весьма эротической сцены или, как он сам определяет, — „какой-то оргии чувственности“, происходившей между нею и неким Дерновым. Застав такую картину, он не ушел, а продолжал подсматривать, причем „сам весь дрожал от сладострастия“. А на другой день отправился к ней и рассказал ей все, что видел. И только когда она назвала его подлецом, он понял свою роль и спросил себя, какое он имел право „так нагло и площадно поступать с нею“. Он стал просить прощения и плакать, и когда она простила его, ослабевшая и разбитая, он тут же овладел ею, хотя и чувствовал, обнимая ее тело, что в его руках, в сущности, труп, которому чужды его восторги. И потому, когда он достиг своего, его охватили ужас и омерзение: он снова понял, что совершил „гнуснейшее из всех гнуснейших преступлений, которые когда-либо существовали“. С ним сделался истерический припадок, и женщина, проникнувшись жалостью, ласково обняла и поцеловала его, видимо, изумленная полнотою и резкостью вызванного ею чувства:
— Бедная, — говорит рассказчик, — она не поняла, что это чувство уже не существовало, что не оно рыдало, а рыдало мое самолюбие, беспощадно уязвленное за минуту перед тем.
А потом? А потом едва ли еще не лучше:
— Через час я был дома и спокойно себе засыпал.

История заканчивается записанными через месяц после этого нелестными и ироническими соображениями рассказчика о своей личности и характере».

Ах, конечно, все люди—люди, и Салтыков был, разумеется, человеком с плотью и кровью, которому не могли быть чужды в молодости и чувственные страсти… Но эта история как-то уж слишком пахуча, слишком унизительна и противна, чтобы от нее не стало больно за Салтыкова. Раз она была правдивой, историк не может ее вычеркнуть. Ей, как это ни печально, должно быть место в полной и обстоятельной биографии. Ничего не поделаешь. Как эта «низкая истина» ни оскорбляет чистое представление о личности Салтыкова, но коли — она истина, ей должно уступить свое место то, что оказалось лишь «возвышающим обманом»…"

Размещено через приложение ЯПлакалъ