29
Пролог
«Хиросима»
4 июля 1961 года. Северная Атлантика, район острова Ян-Майен.
Она умирала. Не конвульсировала от торпедного удара, не рвалась на части от близкого разрыда глубинных бомб — с ней расправлялось её же собственное сердце.
Атомный подводный ракетоносец К-19, гордость флота, «Несокрушимый щит Родины», лежала в полукилометровой толще ледяной воды, истекая радиационным потом. В левом реакторе, за многослойной сталью биологической защиты, поползла вверх стрелка температуры. Трещал, не выдерживая чудовищного давления, паяный трубопровод системы охлаждения. Секунды отделяли активную зону от перегрева, расплавления, взрыва, который разнесет лодку в пыль и выбросит в океан смертоносное облако.
В центральном посту пахло страхом. Не потом, не машинным маслом — страхом. Он был едким и густым, как радиоактивный йод. Командир, капитан первого ранга Соколов, смотрел на замерших у пультов матросов. Мальчишки. Их глаза спрашивали одно: «Что теперь?».
Ответ был написан в учебниках по выживанию, которых у них не было. Ответ был приговором.
— Первой аварийной парти́и, — голос Соколова прозвучал, как скрежет металла по льду. — Надеть ИДА. Взять инструмент. Там… нужно вручную собрать новый контур. Из того, что есть.
Молчание. «Там» — значило в реакторном отсеке. Где счетчик Гейгера уже орал паническую трель, зашкаливая. Где доза в минуту измерялась сотнями рентген.
Первым шагнул вперед старпом. Потом — инженер-механик. За ними — еще пятеро. Они не были камикадзе. Они были подводниками. Они смотрели не в лицо смерти — они смотрели на схему, нарисованную мелом на асбестовой плите. Их мир сузился до гаечных ключей, сварных швов и свиста пара, вырывающегося из трещины.
Когда они, в легкой х/б робе и противогазах, ушли за стальную дверь в красное зарево аварийных ламп, на мостике стало тихо. Только сухой треск дозиметра и тяжелое дыхание оставшихся.
Там, за переборкой, начался ад. Пар, насыщенный радионуклидами, выедал глаза даже сквозь стекла масок. Металл, который нужно было держать голыми руками, жёг плоть. Они работали по две минуты — потом их вытаскивали, полуослепших, с красными полосами на теле, и заступали следующие. Они варили, собирали, подтягивали. И падали, надышавшись «коктейля».
Через семь часов кошмара новый, кустарный контур был готов. Реактор удалось охладить. Взрыв предотвратили.
К-19, хромая, поползла к родным берегам.
Когда через неделю в госпитале умирал старпом, его кожа слезала лоскутами, а в палате пахло, как потом скажут выжившие, «спеченным мясом и металлом», он прошептал санитару, тоже облученному матросу:
— Ничего. Лодку… спасли. Щит… цел.
Он умер с этой мыслью. Всего так умрут восемь человек. Еще десятки будут годами бороться с лучевой болезнью, раком, бессилием.
А на флоте, в курилках и кубриках, про первую атомную ракетную уже шепотом говорили новое имя. Не номерное. Не официальное. Прозвище, родившееся из суеверия, страха и чёрного юмора подводников, столкнувшихся с абсолютной, тихой яростью атома.
Её называли «Хиросима».
И это был только первый круг ада. Самый страшный пожар, самое долгое заточение и проверка на прочность человеческого духа были еще впереди. Ибо рок, однажды выбравший свою жертву, не отступает. Он лишь затаивается в тени стальных переборок, в шепоте вентиляции, в капле масла на раскалённом коллекторе, выжидая своего часа.
Она — подводная лодка К-19. Это — история её экипажа. Тех, кто принял её проклятие как вызов. И тех, кто навсегда остался в стальных глубинах.
Размещено через приложение ЯПлакалъ
yaplakal.com