21
Дело было шесть лет назад, в мои 45. Я тогда, в зрелом уже возрасте, решил поменять профессию. До этого был авиационным инженером, но Туполева из меня не получилось, а до пенсии проектировать стойку правого шасси стало скучно.
Я всерьёз заинтересовался психологией – хотелось как-то объяснить себе многое из того, что сложилось за жизнь криво и непонятно. Например, почему мы с женой всегда жили в разных городах, хотя вроде бы любили друг друга и, фрагментарно встречаясь, даже родили и вырастили дочь. Ну, то есть вырастила, конечно, жена, но я всегда помогал, и с дочкой мы сейчас дружим. Точнее, она милостиво снисходит до туповатого, но доброго папаши.
Итак, я занялся психологией. Было стыдно становиться таким же дилетантом, как полчища нынешних блогеров-психологов, поэтому всерьёз пошёл заочно учиться в институт. Лысеющий мужик сидел за одной партой со вчерашними школьниками и школьницами, тянул руку, задавая вопросы, писал курсовые, проходил клиническую практику. Получил диплом, но учиться не перестал.
В итоге полученные знания потребовали их проверить и применить. Так у меня появилась своя практика, хотя изначально я этого совсем не планировал.
И неожиданно смена профессии привела к смене всего образа жизни. Оказалось, что общаться с клиентами можно и по видеосвязи. Сразу оговорюсь, не все психологические методики это позволяют, но многие – да. А раз так, то необязательно сидеть зимой в родном Питере – мне кажется, я промёрз уже на много лет вперёд. Так в моей жизни появился Таиланд.
Там я проводил холодные месяцы – работая, плавая в океане и носясь на мотороллере. С довольно многочисленными русскими туристами и экспатами отношений особо не поддерживал, да и с тайцами – только по необходимости: с семьёй, у которой снимал жильё, с парой-тройкой торговцев на рынке, с хозяином лодки, которую иногда брал, с барменом в ближайшем шалмане.
Это была очень спокойная и здоровая жизнь, я даже физически подтянулся, помолодел на несколько лет. И уже не казалось фантазией моё давнее прошлое – ведь когда-то я был чемпионом Питера по боксу среди юниоров в своём весе. Тогдашнем, разумеется.
А потом меня ужалила медуза. Точнее обожгла. Я купался в океане почти в любую погоду – ну, кроме откровенного шторма. Я неплохо плаваю, и мне нравилось идти к волнующейся воде под тревожные крики местных, крутящих пальцем у виска, а потом мокрым выходить из воды, видя, как они покачивают головами.
Но тайцы же не дураки и не лезут в неспокойный океан не потому, что плавать не умеют, а потому что знают: сильные волны приносят с глубины разную живность. И вот мне «повезло» столкнуться с «голубым корабликом».
Потом уже я в интернете прочитал, что это одна из самых ядовитых медуз, чей «поцелуй» переживают не все. А тогда у меня просто перехватило дыхание от непредставимой ранее боли. Руки перестали слушаться. К счастью, ногами я как-то ещё распоряжался и с невероятным трудом, практически на морально-волевых, сумел выбраться на берег. Сейчас понимаю – повезло.
Я упал на пляж и заорал: песчинки, попавшие на огромный ожог на груди, вызвали новую волну оглушающей боли. Не шучу: зрение стало чёрно-белым. Я вскочил и, спотыкаясь, побежал к пляжным палаткам, крича по-английски, чтобы люди помогли, сделали хоть что-нибудь. Терпеть это невозможно. Я, конечно, не рожал, но мне трудно представить, чтобы это было больнее того, что я чувствовал.
Тайцы столпились вокруг, тыча пальцами в багрово-фиолетовые полосы на моей груди и тревожно лопоча что-то на своём. Потом пожилой мужчина высыпал мне в ладонь две или три таблетки, показывая, чтобы я их проглотил. И я проглотил, хотя гортань слушалась плохо.
Скоро мне стало лучше. Нет, не так. Мне стало хорошо. Точнее, так хорошо, как не было никогда. Сказочно. Волшебно. Цвета вернулись и даже «притащили» с собой множество новых, никогда мною ранее не виданных. Ни о какой боли не было и речи. Я шёл по пляжу и одновременно парил в переливающихся цветных облаках. И в то же время спокойно думал о том, что сейчас поеду домой. А может, даже и не домой, а ещё покатаюсь, пока не стемнело, ведь такого волшебного вечера никогда не было.
Уже потом, по здравом размышлении, я понял, что мне дали какой-то сильный наркотик. И правильно сделали, потому что, как я вычитал, иначе у меня были не нулевые шансы умереть от болевого шока. А тогда я просто сел на мотороллер и поехал.
Но управлять транспортным средством под кайфом – не есть хорошо. В какой-то момент я обнаружил себя лежащим на асфальте с недвигающейся рукой и содранной, как наждаком, кожей рядом с покорёженным мотороллером. И спокойно смотрел на себя, словно со стороны. Слава богу, больше никто не пострадал – дорога была пуста. Сколько я так просидел – не знаю. Во всяком случае, успело стемнеть.
Рядом со мной затормозил такой же мотороллер. С него слезла девушка. Местная. Она что-то спросила, я не понял и ответил по-русски: «Добрый вечер». Тогда она оттащила от дороги моего разбитого «коня», предварительно забрав закреплённые в багажнике вещи. Осмотрела травмы. Помогла мне встать и показала на свой мотороллер, чтобы я уселся за ней. Я ничего не понимал, но не сопротивлялся. И она привезла меня к себе домой. С непроницаемым лицом обработала ссадины и ожог, зафиксировала руку. И я отключился.
На следующий день я пришёл в себя у неё. Включив джентльмена, попытался поблагодарить, но, судя по всему, по-английски девушка знала не больше тридцати слов. Познакомиться удалось, но тоже не без проблем. Когда я представился Максимом и спросил, как зовут её, она ответила: «Вася».
Сперва в голове мелькнула мысль, что это «леди-бой». Но нет, это, безусловно, была девушка. Тогда я решил, что, может, у неё есть знакомый Вася и она теперь всех русских мужчин называет так. Типа как немцев в войну – фрицами. И всё-таки Вася была она. Я потом вычитал – это довольно распространённое тайское имя, значит «маленькая принцесса» или что-то вроде того.
Маленькой она, кстати, не была – довольно высокая, несколько угловатая, лет 22–24. Миловидная, хотя и не так чтобы прямо красотка. Но главное – совершенно невозмутимая. Она почти не улыбалась, не хмурилась, не пыталась что-нибудь спросить или объяснить. Не раздражалась на мои безуспешные попытки это сделать.
Просто меняла повязки, проверяла ладошкой, нет ли у меня жара, уезжала куда-то по своим делам, потом возвращалась, кормила острейшим супом, совершенно противоположным по смыслу нашему больничному «первому столу». Вяло ругалась из-за чего-то с соседкой во дворе. Вечером гасила свет и ложилась в той же комнате на диван. Собственно, второй комнаты у неё и не было.
Надо сказать, пострадал я довольно сильно. Были и лихорадка, и прочие «радости». Так что вставал я пока только с её помощью – дойти до туалета. Но определённо худшее осталось позади.
На третий день, вечером, погасив свет, так же спокойно, как всё, что она делала, Вася нырнула ко мне под простыню. Я плыл по течению. Ночью, добившись-таки от неё некоторых эмоций, я засыпал, с облегчением думая, что теперь-то мы сможем найти общий язык, как-то рассказать друг другу о себе.
Но утром она встала такая же невозмутимая, как всегда, словно ничего не случилось. Я даже засомневался – а вдруг это ещё остаточные «глюки» и ничего на самом деле не было?
Днём Вася чуть оживилась, изображая жестами мотороллер, жужжа, как моторчик, и протягивая мне бумажник, забранный ею с места моей аварии. Я не очень понимал, что именно она хочет сказать, но, безусловно, был готов поделиться деньгами. Открыл бумажник и показал, что она может взять сколько надо. Вася взяла деньги и уехала.
Так мы жили ещё несколько дней, я уже вполне оклемался. Ну, то есть ожог продолжал здорово болеть, рука висела на перевязи, но в целом я был дееспособен.
Однажды Вася приехала на моём мотороллере. Оказывается, деньги она брала, чтобы отдать его в ремонт. И вот теперь он починен. По всему получалось, что мне надо ехать. И я, как-то неловко, суетливо попрощавшись и поблагодарив, уехал, руля одной рукой. По-моему, она совершенно не рассчитывала, что мы увидимся снова.
А я, разобравшись дома с накопившимися за неделю немногочисленными делами, к вечеру начал чувствовать беспокойство. Сперва лёгкое. Через час я уже ходил по комнате, как тигр в клетке, а через два покидал в сумку чистую одежду, бритву и ноутбук и помчался обратно, по дороге накупив всякой еды, фруктов и какую-то дурацкую кепку с ушами, как у слона. Ничего более уместного в голову не приходило.
Вася нисколько мне не удивилась. Как не удивилась бы и моему отсутствию. Мы поужинали впервые как равные, а не как сиделка и пациент. Потом я достал ноутбук и жестами показал, что мне надо поработать. Она пожала плечами и, пока я час разговаривал с не справляющимся с совершенно заурядным кризисом среднего возраста клиентом из Новосиба, занималась своими делами. А потом я закрыл ноутбук, и мы легли спать.
Так мы и жили. Я общался с клиентами, она работала – как я понял, продавцом в хозяйственном магазине, – а когда приходила, мы готовили, ужинали и занимались любовью. И всё это практически в молчании. Когда я давал ей деньги на покупки, она принимала их без возражений и тоже совершенно безэмоционально. Сама не просила никогда.
Однажды я показал ей жестами, что хочу поехать к океану. Мне было необходимо преодолеть страх перед водой после того, что случилось. Она понимающе кивнула, быстро переоделась и всем видом дала понять, что едет со мной. «Неужели беспокоится? – подумал я. – Ну, хоть какое-то чувство!»
Я вёл, а Вася сидела сзади, обхватив меня за живот. Когда мы вошли в волны, страх не продержался и десяти секунд. Я всегда любил море. И, выйдя на берег и бросив взгляд на девушку, понял, что и она тоже. На её лице была такая же радость, какую я иногда видел по ночам. Ну что я говорю, не такая же, конечно. Гораздо сильнее! Куда мне тягаться с океаном.
С тех пор мы вместе ездили плавать, когда позволяли работа и погода. Всё остальное было неизменно.
Прошло два месяца. А потом жена написала, что они с дочкой на Новый год приедут ко мне в Питер и хорошо было бы провести пару недель вместе. Я, конечно, согласился. Мы почти всегда так делали, а когда нет – все потом жалели.
Когда мне пришло время улетать, я, пряча глаза, сказал Васе по-английски несколько слов, которые она должна была понять: вторник, Россия, самолёт, дочь. Показал при этом рукой рост 15-летней дочери так, словно она малышка, чуть выше колена. Подумалось, что так убедительнее, – и сразу же стало стыдно за это.
Она кивнула – мол, поняла.
Во вторник, собирая вещи, я всё-таки ждал какой-то попытки объясниться. Боялся её, но одновременно меня задевало, что Васе, похоже, никакой разговор не нужен. Прощаясь, она встала на цыпочки и поцеловала меня своим обычным «дневным» поцелуем. Не суше, что показало бы хоть какую-то досаду, катись, мол. Не дольше, что сказало бы: она хочет, чтобы я остался, будет скучать. Нет, никаких подсказок.
Я смотрел в иллюминатор и думал, что ничего о ней не знаю. Ни страхов, ни желаний, ни травм. Хотя мы провели вместе несколько месяцев. И не факт, что, знай она язык, было бы иначе.
И почему-то мне от этого неуютно и очень больно, хотя всё вроде бы хорошо. В общем, ясно, что тут я могу засунуть свой юнгианский анализ в какое-нибудь труднодоступное европейское место. В Азии это не работает. Восток – дело… даже не знаю какое.
Максим МИЛЛЕР
Санкт-Петербург
yaplakal.com