А бывают и такие "ветераны":
Утром выпил пенталгин.
Во дворе, назло скупой, редкой зелени, кровью расцвели тюльпаны.
Я посмотрел на них и подумал, что Ван Гог отдыхает.
Мальчишки бегали по крышам гаражей и играли в «войнушку».
По TV начиналась трансляция парада Победы.
- Смотри, - сказала мама, - твоя Катя…
Я сделал вид, что не услышал: не понимаю милитаристский кич. А бывших женщин в кадре – тем более.
В полдень понял: пенталгин не помогает и вышел в май.
На Ленинградской, давясь запахами, сел на скамейку.
Сначала мы оба сидели молча и не обращали друг на друга внимания. Я наблюдал за нимфетками, сосущими дешевые алкогольные коктейли. Он – за голубями.
Скоро сосед принялся чиркать своим потертым «Крикетом», надеясь выбить искру и прикурить ленинградскую «Приму».
Тщетно.
Я, заметив это, протянул ему спичечный коробок и предложил «Парламент».
- Хуйня! – сказал дед, - я такие не курю.
В этот момент я увидел, что грудь его вся блестит, словно гирлянда на новогодней елке.
Ордена и медали звонко брякнули.
- Василич, - представился он, - и встретил меня крепким стариковским рукопожатием.
Самостоятельно он уже не ходит – помогают соцработники. А рядом, на лавочке, ждут костыли. Рассказывает, что служил во время Великой Отечественной конвоиром.
Парад никогда смотрит. Не любит евреев, Артякова и Азарова.
- Хороша, девка, отец! - говорю я, показывая ему на проходящую мимо худосочную блондинку.
- Я таких знаешь… - хвастается он, обнажая беззубый рот, - бывало, зайду в вагон, когда эшелон сопровождали, выберу, которая понравится и говорю: «Ты! Со мной!» И раком! Прямо у стола загибал! Никто супротив не шел…
Сегодня он – звезда. К нему часто подходят нетрезвые подростки, чтобы пожать руку и сказать «спасибо». В ответ он только ухмыляется, но из вежливости сдержанно кивает. Один такой «благодарный» умудрился всучить Василичу плитку самарского шоколада. Дед долго молчал и смотрел на мецената своими проницательными, голубыми глазами, потом взял подарок и положил на лавочку, рядом с костылями.
- Соседке отдам, пусть лакомиться. У меня мать немецкий язык хорошо знала. Когда война началась, переводчиком у фашистов была. А у них, знаешь, один шоколад был. Ни мякина, ни молоко, а шоколад. Я с тех пор его как-то не очень. Досыта наелся…
Такие подарки Василича обижают. Он хвалится, что как узник получает хорошую пенсию и каждый день покупает на триста рублей хлеба, который скармливает голубям.
- Как меня видят – сразу: «гур-гур-гур»…
Мы сидели так еще часа два, или три. Говорил он. Я – пил, часто теряя нить его фронтовых историй. Понимал, старику надо выговориться.
Когда алкоголь все-таки взял меня в «плен», я сказал:
- Василич, мне пора. Правда.
- Не пришла, - ответил он.
- Кто?
- Племянница, - глаза его помутнели, но он сдержался и не заплакал.
Я поднялся, пожал ему руку и пошел прочь, давясь праздничными запахами.
Навстречу мне шли пьяные подростки. «Георгиевские» ленточки они повязали на руки, словно браслеты.
Парад давно закончился. Все ждали салют.
yaplakal.com