Начало явно вариация на:
Он снова заложил лапы за спину и пошел влево от дуба, бормоча:
- Дошло до меня, о великий царь, что в славном городе Багдаде жил-был
портной, по имени... - он стал на четвереньки, выгнул спину и злобно
зашипел. - Вот с этими именами у меня особенно отвратительно! Абу...
Али... Кто-то ибн чей-то... Н-ну хорошо, скажем, Полуэкт. Полуэкт ибн...
мнэ-э... Полуэктович... Все равно не помню, что было с этим портным. Ну и
пес с ним, начнем другую...
Я лежал животом на подоконнике и, млея, смотрел, как злосчастный
Василий бродит около дуба то вправо, то влево, бормочет, откашливается,
подвывает, мычит, становится от напряжения на четвереньки - словом,
мучается несказанно. Диапазон знаний его был грандиозен. Ни одной сказки и
ни одной песни он не знал больше чем наполовину, но это были русские,
украинские, западнославянские, немецкие, английские, по-моему, даже
японские, китайские и африканские сказки, легенды, притчи, баллады, песни,
романсы, частушки и припевки. Склероз приводил его в бешенство, несколько
раз он бросался на ствол дуба и драл кору когтями, он шипел и плевался, и
глаза его при этом горели как у дьявола, а пушистый хвост, толстый, как
полено, то смотрел в зенит, то судорожно подергивался, то хлестал его по
бокам. Но единственной песенкой, которую он допел до конца, был
"чижик-пыжик", а единственной сказочкой, которую он связно рассказал, был
"Дом, который построил Джек" в переводе Маршака, да и то с некоторыми
купюрами. Постепенно - видимо, от утомления - речь его обретала все более
явственный кошачий акцент. "А в поли, поли, - пел он, - сам плужок ходэ,
а... мнэ-э... а... мнэ-а-а-у!.. а за тым плужком сам... мья-а-у-а-у!.. сам
господь ходе... или броде?.." В конце концов он совершенно изнемог, сел на
хвост и некоторое время сидел так, понурив голову. Потом тихо, тоскливо
мяукнул, взял гусли под мышку и на трех ногах медленно уковылял по
росистой траве. ©
yaplakal.com