🔗 был бы я писателем - придумал бы чо-нить про Алоизия Могарыча странно, что про Вар-Равана аж трое написали, а про вышеупомянутого персонажа - никто
Учитывая общую тенденцию... В общем - необработанная копипаста за 5 секунд (я не шучу!). Кто-нибудь возьмётся обработать нетленку? Основа норм.
Цитата
Алоизий и его маленькая победа
Алоизий Могарыч проснулся в половине двенадцатого — не от будильника, а от непривычной тишины. В квартире № 84 тишина стояла уже давно, с тех самых пор, как он получил ордер на жилплощадь и первым делом завёл себе письменный стол из красного дерева, тяжёлый, основательный, с двумя рядами ящиков. Стол стоял здесь до него, но Могарыч не знал об этом, а если бы и знал, то всё равно бы не расстроился: мало ли за кем достраивать да перестраивать, главное — сейчас ордер лежал в комоде, и фамилия в нём была его собственная. Он встал, надел стёганый халат, вытер пыль с пишущей машинки и сел завтракать. Завтракал Алоизий неспешно, поглядывая в окно, где дворник сметал первый снежок. Дворник перегибался через метлу, кряхтел, и Могарыч подумал, что хорошо бы к весне обменять эту квартиру на что-нибудь в тихом переулке, у Патриарших — там воздух чище, там прохаживался когда-то тот самый иностранец, о котором болтали в Арбатских переулках столько всякой небылицы. Он допил чай и достал из ящика папку. В папке лежали бумаги: копии писем, черновик объяснительной, справка из домовой конторы и тонкий листок с расплывчатым машинописным текстом. Алоизий перелистал всё это с тем приятным чувством человека, сделавшего однажды верное и необратимое дело, и почувствовал, как в груди теплеет. Всё-таки он был человеком аккуратным: ничего не выбросил, ни одной бумажки не пропало. Дверь в комнату приотворилась, и на пороге показалась жена — женщина в бигудях, молчаливая и вечно чем-то недовольная. — Зачем ты опять в бумаги лезешь? — спросила она. — Я не лезу, душенька. Я вспоминаю. — Вспоминает он. Люди о чём помнят? О молодости. А ты — о бумажках. Алоизий улыбнулся ей ласково и сказал: — О молодости вспоминают те, у кого за молодостью ничего нет. А у меня всё впереди. Жена вздохнула и ушла. Алоизий спрятал папку обратно и подошёл к окну. Снег шёл ровно, красиво, заливая двор белым, и в этом белом воздухе ему почудилось вдруг что-то тревожное — как будто сквозь тишину прошёл кто-то босой и лёгкий, слегка припадая на правую ногу. Могарыч обернулся. Никого не было. Только маятник часов стучал в передней — тик... так... тик... так. — Глупости, — проговорил он вслух, и голос его прозвучал в пустой комнате неуверенно. В третьем часу явился гость. Пришёл он без стука, отряхнул у порога мокрый снег с плаща, но на коврике никаких следов не осталось, и пахло от него не одеколоном и не табаком, а чем-то странным — то ли ночной сыростью, то ли палёной серой. Гость снял кепи и без приглашения сел в кресло, то самое, которое Алоизий купил на прошлой неделе и которое ему не понравилось сразу же, как только он принёс его домой. — Ну-с, — сказал Могарыч, стараясь, чтобы голос звучал приветливо. — Чем обязан? — Да ничем, — ответил гость, и улыбнулся. Улыбка у него была короткая, как порез. — Просто захотелось взглянуть на человека, у которого всё наконец в порядке. — У меня всё действительно в порядке, — сказал Могарыч и сам услышал, как это прозвучало — будто он оправдывается. — Это прекрасно, — кивнул гость. — А я вот всё думаю, сударь мой, как это так делается: живёт человек, пишет, ищет правду, спорит с веком своим. И вдруг — раз! — и квартиру его берёт другой человек. И ведь не убивал, не поджигал. Так, письмецо черканул. Одно маленькое письмецо. Могарыч почувствовал, как у него холодеют кончики пальцев. — Мало ли что пишут, — сказал он. — Мало ли какие обстоятельства… — Конечно, конечно, — согласился гость. — Обстоятельства. Должность. Метраж. И тихая мечта о том, чтобы было у тебя этак сто двадцать абсолютно изолированных комнат и все с высоким потолком. — Зачем вы так, — тихо сказал Могарыч. — Я вам ничего дурного не сделал. Гость встал и посмотрел на него с той стороны, с какой человек смотрит на человека, когда между ними случилось уже всё, что только может случиться. — Ничего дурного, — повторил он. — Именно так. Ничего. А между тем, сударь мой, из всех преступлений, какие есть на свете, самое неискупимое — это зло, совершённое из ничего. Не из ненависти, не из страсти, не из отчаяния. А вот так — из-за квартирки. Он надел кепи, шагнул к двери и исчез раньше, чем хлопнула за ним дверь. Алоизий долго сидел в кресле неподвижно. Потом собрал со стола бумаги, отнёс их в печь и зажёг. Бумаги горели тяжело, неохотно, и чёрные хлопья, кружась, летели в трубу. Ему показалось, что в дыму на мгновение проступило лицо — спокойное, с одной бровью чуть выше другой, и, глядя на это пламя, лицо тихонько усмехнулось. Печь потрескивала. За окном шёл снег. На другой день Алоизий Могарыч был весел и деятелен, снова вытирал машинку и обдумывал план весеннего обмена, а о вчерашнем госте старался не вспоминать вовсе. И почти получалось. Только когда он засыпал, в передней кто-то негромко вздыхал и вполголоса, с вежливой иронией, произносил: — Из ничего, сударь мой. Из ничего. Могарыч закрывал глаза и делал вид, что спит. У него, в общем, неплохо выходило.
Это сообщение отредактировал ZlobnyiTroll - 5 окт 2026 в 09:37
Проплюсили. Зря. Теперь сами виноваты в нижеследующем
Второй шаг - попросить переписать в стиле "ближе к Булгакову". Но не совсем! 5 секунд.
Третий шаг - разбить на главы, добавить мистики и более тревожную концовку. Ту он завис. Где-то секунд на 15.
Читаем:
Цитата
Алоизий и его квартирка
Глава первая. Тишина
Алоизий Могарыч пробудился в половине двенадцатого. Не от звонка, не от грохота за окном — от тишины. Тишина в квартире № 84 стояла густая, солидная, как сукно на письменном столе. А стол и впрямь был — красного дерева, тяжёлый, важный, с двумя рядами ящиков. Могарыч не знал, кто сидел за ним прежде. Знал одно: ордер лежал в комоде, а в ордере значилась его фамилия, и это обстоятельство он находил необыкновенно успокоительным.
Он надел халат, тщательно вытер пыль с пишущей машинки — на машинке он почти ничего не писал, но вытирать её было приятно, — и сел завтракать.
Завтракал Алоизий долго и обстоятельно. Поглядывал в окно, где дворник сметал с асфальта первый снежок. Человек, думалось ему, должен жить в тихом месте. У Патриарших, например. Воздух там легче, пруды, липы. И, между прочим, именно там прохаживался некогда этот самый иностранец, о котором в Арбатских переулках болтали чёрт знает что. Могарыч болтовне не верил, но место ему нравилось.
Допив чай, он выдвинул ящик и достал папку. В папке покоились бумаги: копии писем, черновик объяснительной, справка из домовой конторы и тонкий листок с расплывчатым машинописным текстом. Перелистывать это было приятно, как перелистывать чужой календарь, давно уже ставший своим. Ни одной бумажки не потеряно, ни одного слова не забыто. Могарыч был человеком аккуратным.
Дверь приотворилась. На пороге стояла жена — в бигудях, с лицом, на котором было написано пожизненное неодобрение.
— Опять ты в бумажки уткнулся, — сказала она.
— Не уткнулся, душенька. Вспоминаю.
— Вспоминает он. Люди о чём вспоминают? О молодости. А ты — о справках.
— О молодости вспоминают те, у кого за молодостью — ровное место, — приветливо отвечал Алоизий. — А у меня, душенька, всё ещё впереди.
Жена вздохнула — так, что вздох этот, казалось, унёс из комнаты весь воздух, — и ушла. Могарыч спрятал папку и подступил к окну.
Снег шёл ровно, красиво, забеливая двор. И в этой белизне, в этой тишине почудилось ему вдруг, что по воздуху прошёл некто лёгкий, босыми ногами, слегка припадая на правую. Могарыч обернулся. Никого. Только маятник в передней: тик… так… тик… так.
— Пустяки, — сказал он громко, и голос его в пустой комнате прозвучал неуверенно, как у человека, впервые заговорившего с самим собой.
Глава вторая. Гость
В третьем часу явился гость.
Пришёл без стука. Не постучал он и потом, уходя. Отряхнул с плаща мокрый снег, но на коврике не осталось следов, а пахло от него не одеколоном, не табаком и не прачечной, а сыростью, ночною, глубокою, и ещё чем-то, отчего в комнате стало прохладно, точно кто-то отворил фортку в подвале.
Гость снял кепи и без приглашения сел в кресло. В то самое кресло, которое Алоизий купил на прошлой неделе и которое ему не понравилось с той самой минуты, как его внесли в квартиру.
— Ну-с, — начал Могарыч, стараясь говорить приветливо. — Чем обязан?
— Да ничем, — ответил гость и улыбнулся. Улыбка была короткая, стремительная, как порез бритвой. — Захотелось взглянуть на человека, у которого наконец всё хорошо.
— У меня и в самом деле всё хорошо, — сказал Могарыч и услышал, как это прозвучало: точно он оправдывается. Точно он уже перед кем-то виноват.
— Это прекрасно, — кивнул гость. — А я всё думаю, сударь мой, как это у вас получается. Живёт человек, пишет, ищет правду, спорит с веком, не спит ночами, мучается. И вдруг — раз! — квартира его переходит к другому человеку. И ведь второй-то не убивал. Не грабил. Не поджигал дом. Он письмецо черканул. Одно маленькое письмецо, сударь мой. Всего-то.
У Могарыча похолодели кончики пальцев.
— Мало ли что пишут люди, — выговорил он. — Мало ли какие бывают обстоятельства…
— Обстоятельства! — с удовольствием подхватил гость. — Конечно, обстоятельства. Должность. Метраж. И скромная, задушевная мечта о ста двадцати изолированных комнатах. Всё с высоким потолком, всё с ванной.
— Зачем вы так, — тихо, почти шёпотом сказал Могарыч. — Я ничего вам дурного не сделал.
Гость поднялся и посмотрел на него так, как смотрят на человека, когда между ними уже случилось всё, что только могло случиться, и потому спешить более незачем.
— Ничего дурного, — повторил он. — Вот именно. Ничего. А между тем, сударь мой, из всех зол, какие только водятся на свете, самое неискупимое — это зло, совершённое из ничего. Не из ненависти. Не из страсти. Не из отчаяния. А вот эдак — из-за квартирки.
Он натянул кепи, шагнул к двери и исчез прежде, чем хлопнула дверь. Дверь, впрочем, и не хлопнула. Дверь осталась запертой, как была.
Глава третья. Бал
Ночью Могарычу приснился сон, и сон этот был нелеп, тяжел и совершенно отчётен — как счёт за междугородний разговор.
Ему снилось, что квартира его стала больше. Много больше. Стены отодвинулись, потолки поднялись, а дверей прибавилось столько, что Алоизий сбился со счёту на четвёртом десятке. Комнаты стояли пустые, изолированные, все как одна — с высоким потолком, все до единой с ванной. И в каждой комнате кто-то жил, но никого нельзя было увидеть: только слышалось дыхание, только шорох шагов за стеною, только скрип пружин.
Алоизий ходил по этим комнатам и чувствовал, что делает обход. Не живёт — именно обходит. Как обходит дом управдом перед сдачей отчёта.
Потом коридор вывел его в залу, огромную, холодную, освещённую не то свечами, не то электричеством, а вероятнее всего — ни тем ни другим. В зале стояли люди: мужчины во фраках, дамы в чём-то бальном, длинном, обнажённом. Играл оркестр — невидимый, но безошибочный. Бал шёл полным ходом, и это обстоятельство Могарыча не удивило: он сразу понял, что это его бал. Его. В его квартире.
У двери стоял человек во фраке, с бровью чуть выше другой, и встречал гостей.
— А, дорогой Алоизий, — сказал он, повернув к Могарычу спокойное лицо. — Вот и вы. Проходите, сударь мой, проходите. У нас сегодня много народу.
— Простите, — сказал Могарыч, — я не совсем понимаю, по какому поводу…
— По поводу вашего успеха, — мягко отвечал тот. — Всё-таки огромное дело сделано. Квартира. Стол. Уважение жильцов. Вы, сударь мой, человек с положением.
И тут гости стали поворачиваться к нему. Все. Разом. И Алоизий увидел их лица — и это были лица людей, которых он когда-то знал. Вот сосед по прежней квартире, тот, что всегда стучал по батарее. Вот женщина из домовой конторы, которая подшивала бумаги. Вот курьер, разносивший повестки. Вот ещё кто-то, ещё, ещё, и все они смотрели на него без злобы, доброжелательно, вежливо — и от этой вежливости в зале становилось всё холоднее и холоднее.
— Мы вас очень уважаем, — сказал хором кто-то из них. — Мы вас все уважаем. Спасибо вам.
— За что? — спросил Могарыч.
— За квартиру, — отвечали они ласково. — Всегда кто-нибудь должен получить квартиру, сударь мой. Всегда. И вы получили. Первый в очереди.
Оркестр смолк. И тогда наступила тишина — та самая, утренняя, суконная. Алоизий стоял в пустой зале, в одних носках (во сне он почему-то был без сапог), и слышал, как за всеми закрытыми дверями его квартиры ходят жильцы. Много жильцов. Легион жильцов. И все они получили своё — из его рук, из его мечты, из его аккуратной папочки.
Проснулся он на рассвете, весь в холодном поту, и первым делом ощупал стену у кровати. Стена была холодная. Стена была чужая. Стена была — вообще не его.
Глава четвёртая. Из ничего
Днём он сжёг папку.
Бумаги горели тяжело, неохотно, закручиваясь в чёрные хлопья. Хлопья взлетали и уносились в трубу. И Могарычу показалось, что в дыму на миг проступило лицо — спокойное, с одною бровью чуть выше другой, — и, глядя на огонь, лицо это тихонько усмехнулось.
Печь потрескивала. За окном шёл снег. В передней стучал маятник: тик… так… тик… так…
А к вечеру в квартире стало тесно.
Сначала он не понял. Просто показалось, что в комнате знобит, что-то отвлекает, что-то мешает. Потом он увидел: у окна стоял человек. Просто стоял, спиной, и смотрел во двор — на дворника, на снег, на тусклый фонарь.
— Эй, — сказал Могарыч. — Кто вы такой?
Человек не обернулся. Он был невысок, невидного вида, в пиджаке, и плечи у него были такие, точно он всю жизнь сидел за столом и писал.
Тогда Алоизий обернулся к двери — и в дверях стоял ещё один. Потом ещё один, в углу, лицом к стене. И ещё один, у печи. И ещё, и ещё — они не толпились, они стояли по одному, тихо, не глядя друг на друга, как стоят люди в коридоре поликлиники или в очереди за справкой.
Могарыч хотел крикнуть — и не смог. Голоса не было. Голос у него отобрали вместе с бумагами.
Он кинулся в коридор, но квартира уже была не та. Квартира тянулась, квартира росла, комнат прибывало, потолки поднимались. Двери стояли на местах — все изолированные, все с ванной. Могарыч открывал их одну за другою, и в каждой за столом сидел человек и писал. Он писал, не поднимая головы, — и по лицу его было видно, что он пишет уже очень давно и напишет ещё очень долго.
— Кто вы? — беззвучно спрашивал Алоизий. — Кто вы все?
И в одной из последних комнат, в самой дальней, где свет был всего тусклее, за столом сидел человек в белом, с двумя рядами ящиков в красном дереве, и писал. Могарыч узнал и стол. Стол был его.
Тогда он понял — не умом, а всем телом сразу, — что квартира не кончится. Что она будет прибывать и прибывать. Что каждая новая комната — это чья-то жизнь, вычеркнутая из списка, и что он теперь не хозяин, а смотритель, и что смотрителей не меняют.
Жена его больше не приходила. Она не ушла, не умерла, не уехала — её просто не стало в плане квартиры. Как не стало и бигудей, и утреннего неодобрения, и голоса, уносившего из комнаты воздух.
А снег шёл.
И где-то внутри этой бесконечной анфилады, за всеми дверями сразу, негромко, вежливо, с прохладцей, повторялось:
— Из ничего, сударь мой. Из ничего.
Глава пятая. Тик. Так.
На другой день Алоизий Могарыч был бодр, весел и деятелен.
Он вытер пыль с машинки, обдумал весенний обмен и позавтракал с аппетитом. Дворник снова сметал с асфальта снежок, и Алоизий долго смотрел, как тот работает, и думал, что человеку нужен покой. Стол из красного дерева стоял на месте. В комоде лежал ордер. Всё было хорошо.
Он и вправду не замечал больше ничего — ни людей у стен, ни прибывающих комнат, ни тихого писáнья за дверями. Только иногда на секунду замирал, прислушиваясь: не то сквозняк, не то шаги.
А в передней маятник отбивал ровно, добросовестно, как чиновник на службе: тик… так… тик… так… тик… так.
И в этой отбивке, в паузах между ударами, слышалось ясно и холодно:
Из ничего. Из ничего. Из ничего.
Печь потрескивала.
За окном шёл снег.
Обязуюсь больше нейрослопом вас не мучить. Извините, если кого обидел (нет!).
Привет всем завсегдатаям нашего Клупа, а в частности пациентам "Палаты № 4" Благодарю всех, поздравивших меня с очередным ДР. Приятно, чёрт возьми, что кто-то из моих друзей ещё помнит эту дату! (Смахнул скупую слезу)
عالی هستی میدانی چطور از گوگل استفاده کن • На сайте 10 лет
6
Нену
Попробую ввести в курс, старательно лавируя между нависшим лимитом, правдой и здравым смыслом. Посмотрим, как получится.
Один пользователь написал, что он родился более полувека назад там, где родился - в прекрасном месте с видом на море. Живёт там до сих пор, и ему это нравится.
Другой пользователь (который не Фёдор) написал, что проживать в таком месте фи, а уж рождаться - вообще моветон. Тут же предположил причастность первого пользователя к действиям и высказываниям начальников местности, где тот родился и проживает, назначил его ответственным за всё вот это вот, с места дискриминировал по месту рождения и дал понять, что кушать не может, а так же срать в поле, если этот пользователь где-то рядом.
Причем первый пользователь никак не дал предположить, разделяет ли он взгляды начальников его местности, или категорически против, зато заслуженно упрекнул второго в предвзятости, связанной с местом проживания самого второго пользователя.
После чего пришел лесник и выгнал из леса как немцев, так и партизан.
МуZZыкант А вторая - пособие по нахождению общего языка с инопланеянами. Об чем третья книжка, пока не знаю. Марсианина как-то читал в электронном виде. Хочу перечитать.
Еще бы "Экспанисию" в бумажном виде прикупить, но пока что кусается зараза.
МуZZыкант А вторая - пособие по нахождению общего языка с инопланеянами. Об чем третья книжка, пока не знаю. Марсианина как-то читал в электронном виде. Хочу перечитать.
Проплюсили. Зря. Теперь сами виноваты в нижеследующем
Второй шаг - попросить переписать в стиле "ближе к Булгакову". Но не совсем! 5 секунд.
Третий шаг - разбить на главы, добавить мистики и более тревожную концовку. Ту он завис. Где-то секунд на 15.
...нейрослопом вас не мучить. Извините, если кого обидел (нет!).
Так то энта нейронка неплохо шурешит в картинку и атмосферку. Однопланово все только, чутка провисает сказ, поскольку внутренних опор не хватает тексту, и некоторые аллегории и метафоры звучат натужно-перегруженно, как на дисторшне.
Привет всем завсегдатаям нашего Клупа, а в частности пациентам "Палаты № 4" Благодарю всех, поздравивших меня с очередным ДР. Приятно, чёрт возьми, что кто-то из моих друзей ещё помнит эту дату! (Смахнул скупую слезу)
С Днем Рождения (немного прошедшим, но день - не срок )! Проявляйтесь почаще, а то редко можно вас здесь обнаружить.
🔗 Другой пользователь (который не Фёдор) написал, что проживать в таком месте фи, а уж рождаться - вообще моветон. Тут же предположил причастность первого пользователя к действиям и высказываниям начальников местности, где тот родился и проживает, назначил его ответственным за всё вот это вот, с места дискриминировал по месту рождения и дал понять, что кушать не может, а так же срать в поле, если этот пользователь где-то рядом.
Если бы этот неФёдор зашёл в двоЕбатл, то увидел бы, что Девяткин чуть ли не революцию Нате готовит.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
3 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 1 Скрытых Пользователей)
)!
yaplakal.com